А как я умирал на железной койке,

молодой, со вспоротым животом!

Оказалось, что это сначала – горько,

но совсем спокойно было потом.

Я лежал в проходе, под мягким светом,

и соседи, сгрудившиеся у моих ног,

«Не жилец!» – твердили.

Но я об этом

ничего, разумеется, знать не мог.

Я лежал в бреду

и, сдаваясь бреду,

рассуждал на исходе второго дня:

в той стране печальной, куда я еду,

есть друзья хорошие у меня.

И по мере того, как сознанье гасло

где-то в темных глубинах, на самом дне,

на душе у меня

становилось ясно

и спокойствие разливалось по мне.

Мне казалось —

в светлом высоком зале

моего пришествия ждут друзья…

Умирал я.

В тот вечер врачи сказали,

что уже помочь тут ничем нельзя.

Но я молод был.

Я был юн.

Я выжил.

Был сужден мне, видно, иной удел.

Опираясь на палку, я в город вышел.

Я другими глазами на мир глядел.

Я забвенью предал его пороки.

Я парил над Богом и над людьми.

Все философы мира

и все пророки

мне казались маленькими детьми.