Взошел размытый диск луны, заливая особняк платиново-серым бледным светом.

Таунсенд вышел из-под деревьев и некоторое время стоял неподвижно, окидывая место взглядом. Не столько наблюдал, не появится ли кто-нибудь – он знал, что на это не стоит тратить время, – сколько обдумывал происходящее. Пойти туда означало все закончить. Он не мог ошибиться больше одного раза. Все решится прямо сейчас, и второго шанса не будет.

Так или иначе, приближался финал. Та самая ночь. То самое время. То самое место.

Его мысли немного напоминали мысли человека, который должен был вот-вот войти в камеру смертников. Он подумал о тряпичной куколке с обворожительным личиком, Вирджинии. Он подумал о Рут, возлюбленной Дэна Ниринга. Он подумал о странной истории, которую пережил, – о своей собственной истории. О первых безмятежных двадцати пяти годах. О потерянных трех годах, которые он до сих пор не в силах узреть как следует, даже глазами Рут. Которые ему ни за что не восстановить до конца. Унылая жизнь в бегах, возникшая из смешения того и другого. И эта ночь – что-то либо закончится, либо начнется. Это будет его четвертая жизнь. Четыре жизни за тридцать лет. Что бы ни случилось, он уже никогда не будет таким, как все остальные люди.

Она, эта новая жизнь, ждала его на темной лужайке. Со всех сторон мрак, ни единого огонька. И никаких признаков того, что кто-то где-то притаился.

Девять часов вечера.

Фрэнк пересек лужайку, стремясь не опоздать на встречу. Короткая трава шуршала у него под ногами, а следом струилась трепещущая черная тень, словно быстротечная вода, потому что он шел навстречу луне.

Он поднялся по двум низким каменным ступеням, миг спустя был у двери, казавшейся неприступной. Его перекошенная тень на фоне этой самой двери казалась человечком, вырезанным из лакмусовой бумаги. Портал в прошлое и в будущее.

Ручка оказалась холодной и неприятно скользкой, когда он коснулся ее пальцами. «Вот и все», – промелькнула мысль. Пряжка ремня, следуя за животом, втянувшимся от напряженного вдоха, вжалась в тело. Он шевельнул запястьем, дверь поддалась. Как и было сказано в записке, ее не заперли на щеколду в ожидании гостя.

Фрэнк закрыл ее за собой сам. Темнота внутри была густой и осязаемой, как будто он угодил в облако черного пуха. У него разве что не защекотало в ноздрях. Он потянулся влево, нащупал электрический выключатель, нажал на него. Ничего не произошло. Наверное, лампочка перегорела. Или ее выкрутили.

В темноте по коридору прокатилось эхо бесплодных щелчков, и тишина усиливала их до такой степени, что они стали похожи на катящиеся по полу шары. Он бы не удивился, услышав в другом конце грохот падающих кеглей.

Он осторожно двинулся вперед, водя перед собой полусогнутой рукой, чтобы защититься от столкновения. Еще более глубокая тьма, сгустившаяся в той, что и так его окружала, возникла где-то сбоку и заставила волосы на затылке на миг встать дыбом, но это всего лишь его отражение промелькнуло в невидимом зеркале. Оно остановилось, безупречно вторя собственным движениям Фрэнка. Он вспомнил предыдущий ночной визит: да, как раз в той стороне и висела одна из этих штук.

Фрэнк продолжил путь, тень в зеркале потянулась следом. Он остановился у подножия лестницы, издал короткий вопросительный свист. Две ноты, одна восходящая, другая нисходящая. Такое часто можно услышать на улице. Смысл простой: «Эй, наверху! Где ты?»

Он свистнул еще раз, и со второго раза добился результата. На втором этаже послышались осторожные шаги. Весьма тихие шаги. В каждом, даже самом легком шорохе чувствовалась скрытность. Когда некто достиг края перил, ограждающих лестничный пролет прямо над головой Фрэнка, звук прекратился, повис в воздухе, словно вновь прибывший наклонился, обращаясь к мраку внизу с безмолвным вопросом.

–Это я, Рут, – хрипло прошептал Фрэнк.

Ответ прозвучал невнятно из-за чрезмерной осторожности.

–Тсс! Я иду, иду.

Она начала спускаться ступенька за ступенькой по левой части раздвоенной лестницы, и, когда достигла перекрестка на полпути вниз, Фрэнк смутно различил очертания, похожие на призрак, парящий в темноте у него над головой. Он увидел две пересекающиеся полоски знакомой униформы Рут и ее передник, словно нарисованные слабо светящейся краской.

Призрак остановился примерно в четырех ступеньках над ним. Протянул белую кисть. Прошептал чуть слышно:

–Дай руку. Ты должен пойти со мной.

–Погоди, я зажгу спичку…

–Нет, не надо! Дай руку, – настаивала она. – Я поведу тебя.

Она отказывалась сокращать расстояние между ними. Казалось, она упрямо стремилась к тому, чтобы Фрэнк сам поднялся на четыре ступеньки, преодолел этот небольшой разрыв. Белое пятно ее ладони требовательно тянулось к нему, как через пропасть. Он сжал ее в своей, ощутил теплую гладкость кожи. Ее вторая рука присоединилась к первой, обхватив его запястье. Одной рукой она не могла обхватить его полностью.

Фрэнк начал подниматься, а она – тянуть вперед, заставляя ускорить шаг. Предупреждающий аромат гардении коснулся его ноздрей. Вытянутые руки внезапно согнулись в локтях, словно предательские рычаги, и дернули его к себе с неожиданной силой и проворством. Фрэнк покачнулся, потеряв равновесие. Веревка, привязанная обоими концами к противоположным столбам перил и туго натянутая на уровне чуть ниже колен, подкосила его, и он, беспомощно барахтаясь, чуть не растянулся во весь рост – это не случилось лишь потому, что он уткнулся лицом в мягкую преграду чужих коленей. Над головой раздался оглушительный вопль:

–Он упал, Билл! Хватай его, скорее!

Что-то невероятно тяжелое обрушилось сзади, придавило к ступенькам; Фрэнк мог лишь в замешательстве трепыхаться, пытаясь высвободить руки и завести их за спину, чтобы сбросить нападавшего.

Но получилось лишь подмять под себя ее сопротивляющееся тело.

–Билл, ты его схватил? Билл, ты его держишь? Быстрее, а то он вот-вот сломает мне запястья!

Мужской голос, сбивчивый от усилий, раздался так близко от уха, что Таунсенд почувствовал теплое дуновение.

–Подставь мне его руки! Сведи их вместе и согни вот так…

Колено, упершееся в затылок, придавило его лицо к вогнутому стыку между двумя ступеньками, от чего мягкую часть носа перекосило. Он по-прежнему пытался освободиться, но тяжесть на спине подавляла любое сопротивление.

Она скрестила собственные руки, которые, пока ей удавалось не разжать цепкую хватку, были просто продолжением рук Фрэнка, и таким образом соединила его запястья.

–Вот они, вот они – быстрее! – Что-то похожее на кожаный ремешок обвилось вокруг них, сперва очень плотно. Затем концы ремешка закрутили спиралью, безжалостно и сокрушительно туго, так что запястья Фрэнка мучительным образом расплющились друг о друга, словно блины в стопке.

–Вот. А теперь подержи его так минутку. Поставь на него ногу, чтобы он не дергался, пока я не встану.

Сокрушительный вес, свалившийся с его спины, сменился более резким давлением женской туфли, расположившейся поперек затылка, словно крошечная лодочка с острым носом, идущая навстречу волнам.

Женский голос – и только теперь, когда она не шептала с присвистом и не кричала истерически, он смог узнать хрипловатое контральто Альмы Дидрих – произнес:

–Господи! Что он сделал с моими бедными руками! Покалывает, будто отморозила!

Мужчина, выпрямившийся во весь рост над Таунсендом и все еще тяжело дышавший, спросил:

–Бутылка где?

–Оставила на полу у верхней ступеньки. Боялась, что разобьется.

–Хорошо, отпусти его. Так будет намного проще.

Туфелька оторвалась от его шеи, ее место заняла толстая, сильная лапища, обхватившая загривок Фрэнка, не давая пошевелиться. Он попытался пустить в ход ноги, но державший его мужчина предугадал маневр и поднялся на две ступеньки.

–Не могу дышать, – выдохнул Таунсенд. – Дай хоть голову повернуть…

Билл Дидрих не ответил, просто продолжал давить с прежней силой.

Женщина проворно спустилась, и зажурчала жидкость, льющаяся в стакан.

Она спросила:

–Потом кто-нибудь сможет определить, что ты эту штуку использовал?

Мужчина не ответил.

–Шторы полностью опущены? Хорошо, можем все сделать прямо здесь, на лестнице, так будет меньше хлопот. Возьми это и посвети мне чуть-чуть, чтобы я мог видеть, что делаю.

Мужчина сел Таунсенду на плечи, зажав его голову, словно в тисках, между мускулистыми бедрами. Раздался щелчок, и направленный в лицо бледный луч карманного фонарика после долгой тьмы ослепил Фрэнка.

Жидкость снова забулькала, как будто бутылка перешла из рук в руки.

Мужчина сказал:

–Держи его голову над ступенькой. Он не причинит тебе вреда, я придавил ему руки коленями.

Голову Фрэнка резко потянули вверх, заставив согнуть шею под острым углом. Альма Дидрих держала его за волосы. В луче фонарика мелькнули белки его глаз.

Что-то маленькое, похожее на пробку, со стуком ударилось о деревянный пол.

На этот раз жидкость забулькала более живо, как будто перевернули сосуд.

По венам Таунсенда пробежала волна леденящего душу ужаса. Подобное чувство возникает лишь в тех случаях, когда не знаешь точно, что с тобой собираются сделать. Воображение рисует кошмарные картины.

Приторная вонь ударила в нос. Кто-то, действуя со спины, прижал влажную марлю к его лицу. Теперь Фрэнк дышал уже не воздухом, а тошнотворной сладостью. Он пытался вывернуться и вдохнуть носом, но марля в решительной руке вторила каждому движению. Он еще пару секунд мог хоть что-то увидеть поверх нее. Глаза, поблескивающие в свете фонаря, глядели на него с безжалостным интересом хирурга. Миг спустя они начали расплываться.

Даже когда все погрузилось во тьму, Фрэнк еще недолго мог слышать.

–Следи за его глазами и дай знать, когда с него хватит…

Затем и звуки стали отдаляться.

–Уже пора. Скоро отъедет.

Чувства исчезли в последнюю очередь. Фрэнк ощутил, как одно веко приподняли, а затем позволили снова опуститься, и никакой мышечный рефлекс при этом не сработал. А потом у него резко отняли все, как будто рывком выдернули из-под ног ковер: слух, зрение, сознание и бытие.

Примерно через четверть часа действие анестезии закончилось, и Фрэнк почувствовал легкую тошноту, напомнившую о том, как много лет назад ему удаляли аппендикс. Только на этот раз он не сомневался, что операция впереди.

Он сидел, согнувшись так, что лопатки были чуть выше почек, упираясь спиной в нечто вроде спинки мягкого кресла. На миг Фрэнк ошибочно подумал, что руки свободны, потому что больше не чувствовал путы, жестоко вгрызавшиеся в плоть. Но когда попытался ими пошевелить, вновь ощутил давление – на этот раз его связали поверх толстых кожаных перчаток. По всей видимости, это были водительские краги, предназначенные для того, чтобы на коже не осталось красноречивых следов и ссадин. Из этого факта Фрэнк сделал вывод, что противник рассчитывает представить все таким образом, словно он и не был связан.

Шторы были опущены, но внизу оставалась достаточно широкая щель, сквозь которую на подоконник лился лунный свет.

Что-то толстое и плетеное крепко удерживало его в кресле; на ощупь это было похоже на витой шнур-подхват, которым подвязывают шторы и который почти невозможно порвать. Один оборот веревки проходил прямо под подбородком. Дернувшись слишком сильно, Фрэнк мог сам себя задушить.

В первые несколько мгновений ему казалось, что он в комнате один, хотя пару раз до ушей долетали смутные звуки, напоминающие затрудненное дыхание. Поток лунного света, изливавшийся на подоконник, был переменчивым; по мере того, как луна поднималась над особняком, отраженная полоса на стене напротив щели между подоконником и шторой становилась все короче и опускалась все ниже. Она была примерно в локте от пола, когда Таунсенд впервые ее увидел. Через несколько мгновений свет коснулся спинки стоявшего у стены дивана и продолжил ползти по выпуклой поверхности.

Первый же предательский проблеск посеребренных луной волос, похожий на сплющенный нимб, подсказал Фрэнку, что Рут находится в той же комнате. Она, должно быть, оцепенела от страха, потому что ее еле видимая голова не шевелилась.

Фрэнк заговорил с ней во тьме задолго до того, как светящаяся полоса достигла ее глаз.

–Рут! – настойчиво шептал он. – Рут!

Девушка не отвечала. Почему она молчит? Что с ней сделали? Фрэнк понял: надо подождать, пока луна озарит ее лицо.

Когда Фрэнк увидел ее глаза, они оказались широко распахнуты и смотрели на него с беспомощным, красноречивым призывом. Он догадался, что во рту у нее торчал кляп. Странно, что ему не заткнули рот. Возможно, женщины кричат гораздо чаще, чем мужчины. Скорее всего, Рут уже лежала здесь, связанная, когда он угодил в ловушку, и они позаботились о том, чтобы она не сумела его предупредить.

Люди, попавшие в затрудненные обстоятельства, не обмениваются незабываемыми репликами. В такие моменты слова способны лишь разочаровать. Фрэнк не мог придумать, что бы еще ей сказать, кроме как: «Привет, Рути». Затем он отчаянно попытался сообразить, какие фразы могли бы ее утешить. Ничего не шло на ум, и все-таки он вынуждал себя говорить с ней, пока лунный свет отражался в ее глазах. Что-то вроде: «Все как-то образуется. Нам повезет». И дальше, совершенно без связи с предыдущим: «У меня затекли ноги, а твои как?» Просто чтобы поддержать ее, отвлечь от опасностей, которые их подстерегали. Он должен был помочь ей продержаться еще немного.

У него сердце сжалось в тот момент, когда ее глаза погрузились во тьму, поскольку полоса лунного света скользнула ниже по лицу. Все равно что утопление шиворот-навыворот. Девушка начала извиваться, пытаясь опустить голову и на полминуты – на десять секунд – продлить визуальную связь между ними. В конце концов ее силы иссякли, а глаза утонули в угольной тьме, и лунный свет медленно осветил кляп во рту.

Где-то наверху тихо открылась дверь, и Таунсенда пробрал озноб.

–Тише, тише, – прошептал он Рут, пытаясь ее воодушевить.

На лестнице раздались тяжелые мужские шаги. Кто-то достиг последней ступеньки и подошел к закрытой двери с той стороны. Щелкнул замок, дверь открылась, и комнату залил невыносимо яркий, ослепительный свет. Когда глаза Таунсенда к нему привыкли, он впервые как следует разглядел замершего на пороге Билла Дидриха.

Билл был приземистым и коренастым, с одутловатым лицом – такое бывает у блондинов, чересчур рьяно предающихся разгульному образу жизни, – цветом напоминающим непропеченное тесто. Волосы у него были соломенного оттенка, с неприятными мелкими завитками. Он мог бы сойти за хорошего парня, если бы все сложилось совершенно по-другому. На нем был банный халат темно-фиолетового цвета поверх голубой пижамы из искусственного шелка. Таунсенд знал, что он не спал и не мылся. Наряд, вероятно, был частью спектакля. Билл разделся перед убийством по причинам, известным только ему одному.

Он принес с собой пистолет, который держал небрежно, направив дуло в пол.

Он ухмыльнулся Таунсенду.

Затем повернул голову.

–Альма, – позвал нетерпеливо. – Ты готова? Поторопись. Я хочу покончить с этим.

Билл пересек комнату и осторожно поправил шторы, избавляясь от щели внизу. Затем вернулся к дверному проему.

На лестнице снова послышались шаги. На пороге появился женский силуэт. Вездесущий аромат гардении снова донесся до Таунсенда. Альма чуть побледнела от нервного напряжения, но других признаков нерешительности в ее облике не было. Таунсенд не стал к ней присматриваться и сосредоточился на мужчине.

Билл Дидрих нетерпеливо провел рукой по прическе Альмы, взлохматив ее.

–Посмотри на свои волосы, ты как будто только что вышла из салона красоты! Добавь немного реализма, пожалуйста! В чем фишка со шляпой и пальто?

–Дурак, мне же придется выйти, чтобы вызвать полицию! Телефонные провода перерезаны, что еще остается делать?

–Да, но ты не можешь выглядеть как кукла, которую только что вытащили из коробки. Мы были в своих постелях, когда этот тип пытался нас убить. Когда выбегаешь из дома, спасая свою шкуру, чтобы позвать на помощь после того, как только что увидела то, что должна была увидеть, не станешь задерживаться ради шляпы и пальто! – Он с трудом сдерживал ярость.

–По-твоему, я должна поехать в поселок нагишом?

–Накинь халат поверх ночной рубашки, как я. И захвати нож, когда вернешься. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала, прежде чем уйдешь.

Они оба вели себя так, словно ничего особенного не происходило. Словно обсуждали, как одеться в театр. Ну, в каком-то смысле так и было.

Так вот что эти двое задумали. Убийство, замаскированное под самооборону. Что ж, закон был на их стороне. Он – убийца в розыске. Никто не станет задавать много вопросов. А Рут погибнет вместе с ним, потому что иначе ей не заткнуть рот.

Альма вернулась с длинным кухонным ножом, на этот раз в дезабилье, как и велел Билл.

–Зачем это? – Таунсенду показалось, что он уловил нотку растущей нервозности в ее голосе. Она не возражала против того, чтобы он совершил убийство, но не хотела, чтобы это происходило у нее на глазах.

–Этот тип должен был ранить меня, прежде чем я его прикончу. Случившееся не сойдет мне с рук, если я ничего не предъявлю. Ты поможешь.

–Ради всего святого!.. – выдохнула Альма.

–Так надо! Ну же, сейчас не время ерепениться. Тебе же не придется демонстрировать какие-нибудь царапины, и что же ты нервничаешь? Просто не режь слишком глубоко, вот и все дела.

Он напряг предплечье, как человек, у которого собираются взять анализ крови.

–Вот здесь. С тыльной стороны, а не с внутренней. Аккуратно.

Они занимались этим прямо там, стоя в дверях. Альма приблизилась к Биллу и оказалась спиной к Таунсенду. Он не видел самого действия, но видел лицо мужчины за ее плечом, который сосредоточенно смотрел вниз. Оно слегка дернулось.

–Не зажмуривайся, – холодно проинструктировал он. – Точно все испортишь. А теперь попробуй на груди.

Ее торчащий локоть шевельнулся.

–Фух! – Билл резко втянул воздух от боли. – Теперь проведи острием по лбу. Только самым кончиком. Осторожно, я не хочу, чтобы пришлось накладывать швы.

В тот раз Таунсенд увидел, как движется лезвие. Оно прочертило незримую линию, которая покраснела только несколько мгновений спустя. Альма отступила.

–Поторопись, мы не можем потратить на это всю ночь.

Он дул на поднятую руку, пытаясь заглушить боль.

–Хорошо, заводи машину.

Именно их хладнокровный, будничный тон делал ситуацию чрезвычайно жуткой. Если бы эти двое шептались, если бы сверкали глазами или, наоборот, косились… Но они обсуждали происходящее, словно Альма собиралась за покупками в продуктовый магазин, а Билл обещал починить какой-нибудь бытовой прибор, пока ее не будет дома. В свое время Таунсенду доводилось слышать более драматичные высказывания о том, как бы избавиться от мыши.

Билл и Альма повернулись и вместе вышли в холл, остановившись совсем рядом с входной дверью. Еще минуту или две их было едва слышно снаружи, пока он давал ей последние указания, повторяя то, о чем они успели договориться.

–Сейчас девять двадцать. Дорога туда и обратно займет тридцать минут, даже на скорости шестьдесят миль. Не вздумай вернуться вместе с ними быстрее, что бы ни произошло! Я могу на тебя положиться? Мне понадобится по меньшей мере полчаса, чтобы избавиться от шнуров-подхватов и привести портьеры в надлежащий вид. Если обнаружишь, что добралась до полиции слишком быстро, изобрази обморок от испуга или что-нибудь в этом роде, протяни таким образом еще минут пять. Обязательно сделай это, прежде чем рассказывать о случившемся. Как только расскажешь, не сможешь контролировать скорость, с которой копы примчатся сюда. Тебя никто не станет слушать, а по внутриштатным шоссе машины ездят быстро. Помни – тридцать минут. Вот ключ от гаража.

Входная дверь открылась. Таунсенд услышал прощальные слова Альмы:

–Билл, мы когда-нибудь сможем спать спокойно?

Дальше были звук поцелуя и его ответ.

–Отныне я буду бодрствовать по ночам за нас обоих. А ты за доллары сможешь купить столько сна, сколько захочешь. Это я тебе обеспечу.

Выходит, это была любовь. Своего рода любовь. Они хотели убрать Гарри Дидриха с дороги не только из-за денег.

Дверь закрылась. Билл вернулся не сразу; должно быть, постоял там, ожидая, пока она выедет из гаража, убеждаясь, что все в порядке. Таунсенд услышал глухой звук заводящегося мотора где-то за стеной. Затем, выйдя на открытое пространство, он зазвучал тоньше и неравномернее, и в конце концов перешел в ровный гул и затих на подъездной дороге, ведущей от особняка к шоссе.

Она пошла за помощью – по поводу чего-то, что еще не произошло. Убийца и тот, кого убивали, остались наедине.

Билл вернулся, но не вошел в комнату, которая превратилась в камеру смертников. Он на мгновение задержался у входа, чтобы забрать нож, вышел и направился вверх по лестнице.

Он все сделал очень тихо. Сверху почти не донеслось никаких звуков, подсказывающих, что там происходит. Впрочем, убийство – дело не очень-то громкое. Сперва в замочной скважине заскрежетал ключ. Либо Билл сам немного нервничал, либо замок сопротивлялся из-за нечастого использования.

Адела, та девушка, о которой все говорили, что она сумасшедшая. Ее много лет держали взаперти. «Купить за доллары», – только что сказал Билл Альме у двери. Вероятно, имение должно было отойти к Адди, безумна она или нет. А теперь ее собственный брат стоял у двери, держа в одной руке ключ, другой же, по-видимому, пряча нож за спиной.

Ключ наконец-то вошел под нужным углом и достиг положенной глубины. Таунсенд услышал, как дверь со скрипом поддалась. Затем с порога раздался голос Дидриха, его небрежное и вероломное приветствие: «Еще не спишь, Адди? Я думал, ты уже давно в постели. Кухарка спрашивает, что тебе приготовить на десерт зав…» Дверь закрылась, оборвав разговор на полуслове.

На несколько секунд воцарилась полная тишина. На то время, которое требуется человеку, чтобы пересечь комнату. Таунсенд вжался в спинку кресла, к которому был привязан, и его лицо исказилось в мучительной гримасе. Он чувствовал, как Рут с дивана напротив сверлит его взглядом, вытаращив глаза. А вот сам посмотреть на нее не мог, не хватало духу; он игнорировал немой призыв. Было что-то непристойное в том, чтобы поневоле сидеть и таращиться друг на друга, когда происходило такое.

Внезапно раздался безумный, звериный вопль, какой можно услышать на бойне. Он оборвался так же резко, как и начался. Затем послышался булькающий, влажный стон: кто-то испустил дух. И тишина.

Билл оставался в комнате Аделы некоторое время. Затем дверь этажом выше снова открылась. Таунсенд услышал, как в коридоре наверху перевернулся стул или скамья. Это был не грохот случайного столкновения. Звук был осторожный, нарочито тихий. Опять подготовка декораций, подумал Таунсенд. Стул будет выглядеть так, словно его опрокинули в ходе рукопашной схватки.

Билл спустился, судя по звуку шагов, а потом опять появился в дверях. Это был ужасный момент для Таунсенда. Он увидел, как выглядит лицо человека, совершившего убийство. Оно было пергаментно-желтым, обескровленным, как будто нож выпустил не только чужую кровь, но и его собственную. Оно блестело от пота, и Билл провел кончиком языка по губам, чтобы стереть капли с верхней губы. Он оглянулся всего раз, прежде чем уставиться на «Ниринга» и Рут. Этот взгляд назад – пусть ничто живое уже не могло угрожать убийце – свидетельствовал о первобытном благоговейном страхе, хоть и весьма мимолетном, неизменно сопровождающем насильственную смерть.

Он все еще сжимал в руке нож, лезвие на три четверти было спрятано в красные лакированные ножны, которые, пока он там стоял, неравномерно стекали и оползали со стальной поверхности, вновь открывая ее маслянистый блеск.

Он – убийца, и пролитая им кровь еще не остыла. Он – ходячая смерть, погибель во плоти.

За все время, что миновало после первого появления Дидрихов в комнате, Таунсенд не издал ни звука. Он знал, что умолять, угрожать или пытаться урезонить бесполезно. Но теперь вскипевшее в нем бешеное негодование выплеснулось наружу. Он начал извергать тихий и монотонный поток ругательств. Он выразил весь свой ужас перед человеком, что стоял впереди, посредством обсценной лексики.

Дидрих улыбнулся, закрывая за собой дверь.

–Вот что я называю по-настоящему серьезным разговором, – пробормотал он с почти отрешенным восхищением, как будто слушал граммофонную пластинку. – Жаль, что придется лишить мир такого словарного запаса. Эй, ты повторяешься… – Он подошел ближе, и на мгновение Таунсенд подумал: «Вот и все». Но Билл лишь несколько раз слегка коснулся лица Таунсенда плоской стороной лезвия, как будто пытался убрать шишки, прикладывая к ним холодную сталь. Он покрывал Таунсенда уликами, следами преступления, которое тот не совершал.

Затем Билл тщательно вытер рукоять ножа кусочком марли и отложил орудие убийства в сторону на некоторое время. Оно лежало, ожидая, пока рука Таунсенда сомкнется на нем – уже мертвой.

Билл поднял пистолет. Оттянул затвор, чтобы убедиться, что оружие заряжено, и вернул его на место. Встал на одну линию с человеком в кресле, затем медленно отступил на шесть шагов, словно готовясь к дуэли. Он держал пистолет нацеленным на Таунсенда, и рука его не дрожала, как будто он видел перед собой одну из фанерных уток в тире.

Маленькое круглое черное отверстие, направленное прямо на Таунсенда, как будто расширялось, приобретая собственное необоримое притяжение, словно пыталось всосать его целиком, как насадка пылесоса. Он почти физически ощущал, как гипнотически тянется к этому отверстию, насколько позволяли путы.

–Лучше закрой глаза, – мрачно предложил Дидрих. – Так тебе будет легче.

На щеке Таунсенда, возле уха, забилась жилка. Он промолчал. Лишь слегка улыбнулся уголком рта. И вынудил себя продолжать улыбаться.

В такой улыбке есть нечто, настораживающее наблюдателя, заставляющее его задуматься: с какой стати улыбаться в подобный момент? Что этот человек знает обо мне такого, чего я не знаю о нем? Дидрих поддался на провокацию.

–Что смешного? – спросил он.

–Ты никогда не слышал про траекторию выстрела? – Таунсенду пришлось облизать губы, чтобы говорить внятно. – Ты стреляешь в меня сверху вниз. Я сижу в кресле, а ты стоишь. Прекрасная выйдет самооборона. По-твоему, этого никто не заметит? Не обманывай себя. – Улыбка трепетала, но не сходила с его лица. Было нелегко, но он не дал ей уйти.

То, как пистолет резко изменил положение на вертикальное – дулом в пол, – показало, что Фрэнк добился своего.

Отвоевал минуту? Сорок пять секунд? Теперь время стало его врагом.

Дидрих встал на одно колено, пытаясь таким образом исправить разницу в высоте. Ничего хорошего из этого не вышло: теперь траектория полета пули была слегка восходящей. А промежуточное положение, казавшееся правильным, оказалось слишком неудобным. Он не мог его принять дольше, чем на несколько секунд. Да к тому же сомневался, что от выстрела, произведенного в полуприседе, будет хоть какой-то толк.

Метод, на котором Билл в конце концов остановил свой выбор, был в некотором роде нелепым. Но участникам представления было не до смеха. Дидрих выдвинул свободное кресло и поставил его строго напротив того, к которому был привязан пленник. Он откинулся на спинку и снова поднял пистолет.

Но не выстрелил. Теперь он не был уверен. Смутные сомнения, которые Таунсенд сумел вложить в его разум, должно быть, неустанно множились. Помимо траектории полета пули следовало учесть и другие факторы. Например, положение тела после выстрела. Если пуля вошла определенным образом, то и труп должен остаться лежать определенным образом.

Убийца не мог рисковать. Таунсенд на это и рассчитывал. Дидрих выбрал, как ему казалось, самый безопасный и быстрый выход из сложившейся ситуации. Он встал, нетерпеливо прошелся по комнате и выдвинул ящик конторки. Ненадолго спрятал пистолет в карман, достал листок бумаги и карандаш. Затем указал карандашом – на девушку, на Таунсенда, на пол. Он расставлял их заранее, прикидывая траектории падения тел, которые должны были создать нужное впечатление об обстоятельствах смерти. Таунсенд успел заметить ломаные линии, которыми Билл торопливо изрисовал листок. Он трудился с проворством художника-постановщика, готовящего сцену преступления – случайности, имевшей место в пылу оправданной самообороны.

И вот он зашел так далеко, что восхищенно прошептал, тыча карандашом в сторону Рут:

–Эй ты. Сюда.

Возможно, это не было преднамеренной жестокостью. Но демон-садист из Дантова ада не смог бы сравниться с ним. Девушка была почти в оцепенении, на грани обморока. У корней волос Таунсенда выступил пот.

Наконец, завершив работу над чертежом, Дидрих прикрепил его к наклонной поверхности конторки, для наглядности. Он быстро взглянул на свои наручные часы, как будто прикидывая, что в это же самое время делает сообщница.

Он в последний раз внимательно осмотрел помещение, убеждаясь, что все в порядке. Нельзя было упустить ни одной детали, способной повлиять на общее впечатление от этого спектакля. Билл зацепил ногой стул, который должен был помешать ему в борьбе не на жизнь, а на смерть, и позволил с грохотом опрокинуться, а затем осторожно переступил через него, чтобы не потревожить декорации.

Он пару раз потер руки, разгоняя кровь, словно хирург перед сложной операцией.

Наконец-то он был готов.

Он подошел к Рут, склонился над ней и пошарил по спинке дивана, где в щель между спинкой и сиденьем был продет шнур от портьеры, привязывающий ее к сиденью.

Ее глаза, виднеющиеся из-под руки Билла, закружились в орбитах, голова запрокинулась. Девушка потеряла сознание.

Казалось, Дидрих ничего не заметил, а если и заметил, то ему было все равно. Мгновение спустя он освободил ее, взял на руки и, пошатываясь, вышел с грузом на середину комнаты. Запястья и лодыжки Рут, связанные по отдельности, он пока оставил в прежнем виде. Он опустил ее на пол с нежностью, вызывавшей омерзение.

Вероятно, Рут оказалась тяжелее, чем он ожидал. Приступ кашля прервал его прежде, чем он смог высвободить руки из-под ее тела. С минуту он раскачивался над ней, мучительно кашляя. Даже присел на одно колено, чтобы не потерять равновесие.

Наконец он остановился, ненадолго переведя дух. Затем кашлять начал Таунсенд.

Что-то произошло с воздухом в комнате. Кое-где прямые линии перестали быть таковыми, они трепетали, как будто Фрэнк смотрел на них через марево изнуряющей жары или какое-то искажающее стекло. Веки начало невыносимо жечь, глаза заслезились, и он теперь смотрел на Дидриха через слой жидкости, как в зеркальце с секретом, так что в один миг тот казался высоким и тощим, в другой – приземистым и обрюзгшим.

Таунсенд услышал, как Дидрих подошел к двери и постоял там недолго, продолжая кашлять, словно прислушиваясь или теряясь в догадках. Где-то затрещало дерево, словно от немыслимого давления. Дидрих рванулся на звук, распахнул дверь и выглянул наружу.

Дальнейшее выглядело так, словно по его фигуре прошлись громадным ластиком. Он почти исчез, растворившись в сером мареве. Зрелище было совершенно беззвучным и оттого показалось еще ужаснее, чем было. В комнату ворвался мощный поток грязного, плотного, как байковая ткань, дыма. Должно быть, он неведомо сколько минут скапливался в замкнутом пространстве коридора, прежде чем достичь такой густоты. Дым мгновенно распространился повсюду, но при этом совершенно не поредел. Комната исчезла, ее заполнили клубящиеся сумерки, и лишь мягкое мерцание осталось там, где прежде горел свет.

Почти бесполезные глаза Таунсенда разглядели серого призрака, который плелся назад от двери, содрогаясь от выворачивающего наизнанку кашля и явно продолжая думать о том же, что и ранее.

Дидрих, должно быть, споткнулся о лежащую девушку, не заметив ее в дыму. Он потерял равновесие и рухнул, растянувшись во весь рост. Пистолет вылетел из его руки и очутился недалеко от ступни Таунсенда. Он увидел штуковину, которая лежала там, похожая на черную букву Т, проступая сквозь густеющую слоистую дымку, что у пола еще была сравнительно редкой. Затем показалась рука, шарящая по полу вслепую, пытающаяся нащупать пистолет, судорожно подергивающаяся от приступов кашля, что звучали где-то вне поля зрения за вьющимися клубами дыма, похожими на серо-коричневые страусиные перья.

Таунсенд лихорадочно пытался дотянуться до пистолета ногой и отодвинуть его подальше, вне досягаемости. Не вышло. Трижды носок его ботинка пролетал в считаных дюймах от оружия. Затем похожие на копошащихся личинок белые пальцы нашли искомое, жадно сомкнулись на нем и втянули обратно в дым.

Внизу, у самого пола, припадочно вспыхнул оранжевый огонек, и комната содрогнулась от приглушенного взрыва, от которого по дымной завесе прошла волна, чья скорость, впрочем, быстро сошла на нет.

Последовал момент жуткого неведения. Затем перед Таунсендом внезапно возникло лицо, на высоте в половину человеческого роста, как будто тело под ним передвигалось на четвереньках, больше не в силах выпрямиться.

Кто-то тыкал в сторону Фрэнка неуверенной рукой, чей указательный палец был черным и толще остальных, с дыркой на конце. Эта рука раскачивалась из стороны в сторону, и выстрел, сделанный из любого положения, предвещал промах на целый фут. Опять случилась вспышка; его щеку как будто обожгло раскаленным песком, и что-то глухо врезалось в толстую спинку кресла рядом с его лицом.

Но Фрэнк уже почти не осознавал происходящего. Он и без всякой пули спешил на тот свет. Каждый вдох был мучительнее предыдущего. Раскаленный воздух проникал в легкие, и, преодолев лишь полпути, рвался наружу, вспарывая слизистую трахеи. Глаза давно отказались ему служить, обернулись шипящими углями, утонувшими в собственных слезах.

Прямо перед ним что-то с глухим стуком рухнуло на пол, чья-то голова ударилась об его колено и, скользнув вбок, упокоилась рядом с ботинком.

Собственная голова Фрэнка Таунсенда была готова разлететься на куски от боли.

Последним, что он услышал, был далекий, бесполезный звон бьющегося стекла.