Когда Таунсенд проснулся, у него было такое ощущение, будто он открыл глаза в гроте. Вокруг царили голубоватые сумерки. От лежания на дощатом полу у него болели кости, а шею как будто свело навсегда. Он развернул «подушку» и просунул руки в рукава пиджака. Затем снял с окон зеленые фетровые накладки; Рут использовала обычные кнопки. Кто-нибудь мог увидеть маскировку снаружи и удивиться.

В хижине не было водопровода, и пришлось искать воду. Фрэнк увидел что-то вроде лесистого луга со множеством больших, залитых жарким солнцем прогалин, по форме напоминавших блюдца. Пара белых бабочек гонялись друг за другом, и, насколько он мог судить, больше ничего нигде не шевелилось. Главный дом находился далеко за пределами видимости.

Наконец его поиски увенчались успехом. Это оказался не ручей, а совсем тоненькая родниковая струйка, но вода была чистая и холодная. Он умылся и немного попил, сложив ладони чашечкой. Потом наполнил пустую банку, чтобы сварить себе кофе.

Похоже, Рут позаботилась обо всем остальном. Наверное, в главном доме кто-то решил, что в кладовой завелся призрак, раз припасы начали исчезать. Кофе, сгущенное молоко, бекон, бобы и даже пакет сахара. В одном конце комнаты был выложенный брусчаткой камин, Фрэнк развел в нем небольшой огонь из веточек и соломы и постарался сберечь тлеющие угли на достаточно долгий срок, чтобы на них можно было вскипятить кофе. Он боялся использовать большие куски дерева, чтобы дым из трубы его не выдал.

Фрэнк брился вслепую над жестянкой с чуть теплой водой, безопасной бритвой, которую сунул в нагрудный карман, покидая Тиллари-стрит, как вдруг услышал прерывистый шелест, как будто в тишине снаружи что-то ползло по земле.

Он подскочил к двери и, присев на корточки, выглянул в щель. Это оказались всего лишь прорезиненные колеса инвалидного кресла, которое Рут катила по дорожке.

Он вышел наружу и вытаращил глаза. В инвалидном кресле застыло существо, по форме напоминающее человека, искусно слепленного из розового теста. Живыми в нем были только глаза. Между ними и телом, в котором они находились, был такой разительный контраст, что на мгновение у Таунсенда возникло иллюзорное впечатление, что Рут катит всего лишь два глаза, похожих на автомобильные фары, подвешенные на уровне лица сидящего в кресле человека.

Они уставились друг на друга в напряженном молчании – чертеж человеческого существа и законченный проект архитектора.

Рут проговорила с той слегка монотонной интонацией, с какой обычно обращаются к детям, беспомощным или немым:

–Поглядите-ка! Кого мы видим? Это же ваш старый друг, он вернулся! Вы рады встрече?

Казалось, эти глаза уже не смогут стать ярче, чем были, но им это удалось.

Затем Рут спросила более теплым, живым тоном:

–Как все прошло, Дэнни?

–Без сучка и задоринки, Рут. Ты обо всем позаботилась.

–Я всю ночь не могла сомкнуть глаз, так волновалась.

–Почему?

–Я привела тебя так близко к ним. Чем больше я об этом думаю, тем более легкомысленным кажется этот поступок. Ты уговорил меня на прошлой неделе, но… Это же последнее место на земле, где тебе следует находиться!

Фрэнк загадочно улыбнулся и ничего не ответил. Он впервые видел ее в рабочей одежде. На самом деле это была не униформа, а, скорее, ее подобие. На девушке было платье из какой-то хрустящей, желтой, накрахмаленной материи, а поверх него две белые полоски, на гренадерский манер пересекающие грудь, и свисающий с талии фартучек из такой же ткани. Так-то лучше, подумал Фрэнк; теперь она выглядела куда опрятнее той девушки, что выбежала к нему из многоквартирного дома на Уотт-стрит.

–Ах, он ждет, когда ты поздороваешься, – сочувственно заметила Рут и наклонилась вперед, чтобы взглянуть на своего подопечного. – Не разочаровывай его, Дэнни! – жалобно продолжила она. – Посмотри, он умоляет! Я знаю, чего он хочет. – Она рассмеялась, опять наклонилась вперед и хлопнула себя по коленям. – Разве ты не помнишь, как вы с ним ругались? Ты выплескивал на него чуть ли не весь свой словарный запас, когда рядом никого не было. Не потому, что был зол или имел что-то против него, а просто в этакой ленивой, добродушной манере. Но все эти выражения! – Она усмехнулась воспоминаниям. – Это было что-то вроде шифра между вами двумя. На самом деле он наслаждался сквернословием. Я думаю, это был своего рода извращенный способ продемонстрировать, что вы сдружились. Давай, поприветствуй его как следует. Я отойду, чтобы вам не мешать.

Она убрала руки со спинки, повернулась и бесцельно побрела в сторону. Глаза над креслом блеснули.

Ситуация должна была быть забавной, но ощущалась иначе. Таунсенд был тронут происходящим и воспринимал его почти как трагедию. Он чувствовал свою беспомощность и разновидность печали, которую не мог назвать.

Он двумя пальцами оттянул воротник, с трудом сглотнул и начал запинающимся, натужным голосом, который по ходу дела звучал все непринужденнее. В конце концов выступление получилось на славу.

Когда к ним вернулась Рут, глаза старика светились неподдельной радостью, а Таунсенд вытирал пот со лба.

–Не правда ли, удивительно, что ему так нравятся ругательства? – тихонько проговорила она.

Позже, когда они сидели по обе стороны кресла, Таунсенд вдруг заметил:

–Почему он все время моргает?

–Должно быть, солнце светит ему прямо в глаза. – Рут немного подвинула кресло.

–Солнце совершенно не светило ему в глаза, – возразил Таунсенд.

Она наклонилась вперед, чтобы проверить.

–Сейчас не моргает, так что, должно быть, все-таки светило.

Таунсенд еще минуту-другую продолжал курить, молча наблюдая за неподвижной головой.

–Вот, опять, – сказал вполголоса.

–Может быть, теперь и они его подводят, ослабев от чрезмерного напряжения. – Она в страхе прижала пальцы к губам. – Бедняга, это же все, что у него осталось!

Таунсенд нахмурился, когда она села как прежде.

–Он прекращает моргать всякий раз, когда замечает, что ты смотришь на него. Кажется, он делает это только тогда, когда за ним наблюдаю я.

–Может быть, просто пытается показать тебе, как счастлив, что ты снова рядом. Разве он может это продемонстрировать иначе?

–Он… чем-то недоволен, – настаивал Таунсенд. – В уголках его глаз скапливаются слезы.

–Верно, у него глаза слезятся, – согласилась Рут. Достала из бокового кармана кресла носовой платок и осторожно прикоснулась им к переносице, словно высеченной из камня, с обеих сторон. – Чего он от тебя хочет?

–Я не знаю, – беспомощно сказал Таунсенд.

–Должно быть, ты чем-то его разочаровал.

Вероятно, подумал он, вполне возможно, но кто же объяснит, чем именно? Единственный из них троих, кто что-то знал, не мог говорить.

Она извинилась, что не может унять тревогу. Очевидно, в главном здании это считалось глупостью.

–Мне не нравится видеть, как он плачет… Вы не могли бы это немедленно прекратить, мистер Эмиль? Прошло много времени с тех пор, как вы виделись с Дэнни в последний раз; не рассчитывайте, что теперь все будет как прежде… Они становятся как дети, – добавила она с жалостью в голосе. – Может, ты давал ему что-то из своих карманов, например драже, леденцы от кашля или что-то другое?

–Я не помню, – сказал Фрэнк, и это была абсолютная, безнадежная правда.