Комната выглядела как призрак некоего давно похороненного минувшего дня.
–Вы надолго? – спросил иссохший старик, хозяин пансиона.
Если бы Таунсенд ответил на этот вопрос, старик знал бы больше, чем он сам. Может, всего на час-два, пока его не выследят. Может, на несколько дней или недель. Нет, недели исключаются – разве что он найдет здесь какую-нибудь работу, которая поможет сводить концы с концами. В карманах костюма, который был на нем в тот момент, когда в дверь как будто выстрелили холостыми, нашлось ровно восемь долларов и семьдесят девять центов.
Он сказал:
–Зависит от того, сколько вы с меня возьмете.
Скрюченный старик потер руки.
–За такую комнату, как эта, платят четыре доллара. – Чтобы смягчить удар, он моргнул, проникновенно глядя клиенту прямо в глаза.
Таунсенд попятился к двери.
–Четыре доллара – это перебор.
–Понимаю, но, послушайте, это ведь комната с видом на улицу. Постельное белье меняем раз в неделю. И даже есть свежая водопроводная вода. – Он подошел к проржавевшей штуковине, напоминающей абордажный крюк, с большим трудом повернул покрытую известковым налетом ручку, и из носика донесся грохочущий звук, за которым последовал тонкий ручеек красновато-коричневой жидкости. – Должно быть, кто-то пользуется внизу. – Он тактично повернул ручку в обратную сторону, но еще несколько мгновений после этого струйка не прекращала течь.
–Я заплачу два с половиной доллара, – сказал Таунсенд, выходя в коридор.
–Согласен, согласен! – крикнул ему вслед старик.
Таунсенд снова вошел, отделил две банкноты от своих скудных сбережений, добавил монету и бесцеремонно сунул в протянутую руку старика.
–Дайте ключ.
Его новый домовладелец что-то проворчал себе под нос по поводу такой неслыханной роскоши.
–Ключ он хочет. А больше ничего не хочет? – Он перепробовал несколько ключей из своего кармана, наконец нашел подходящий и оставил его в замке.
Оказавшись в одиночестве, Таунсенд подошел к мутному окну и постоял, глядя вниз, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в жалюзи, нарисовал на его рукаве яркий отблеск, похожий на шеврон. Итак, внизу простирался новый мир. Он уже однажды прошел пешком до края этого мира и обратно, прежде чем попасть сюда. Мир был не очень длинным, всего четыре квартала. Тиллари-стрит простиралась от Монмут-стрит до Деграсс-стрит, обоими концами утыкаясь в них.
Там, внизу, люди походили на муравьев, которые копошились на серовато-коричневом песке, бегали во всевозможных направлениях, образовывали черные скопления вокруг каждой из тележек, выстроившихся вдоль обоих тротуаров почти непрерывными вереницами. Из-за них – а еще из-за того, что улица не могла похвастать длиной, – машин здесь было очень мало. Тиллари-стрит никуда конкретно не вела. Время от времени по ней со скоростью улитки пробирался какой-нибудь автомобиль, и изнывающий от нетерпения шофер ежесекундно давил на клаксон.
Таунсенд решил, что сперва отдохнет, а потом опять отправится на поиски. Он не спал всю предшествовавшую ночь. Ее события уже казались давними, далекими. Он ослабил галстук, снял пиджак и повесил на спинку стула.
Он лег на кровать, намереваясь просто отдохнуть несколько минут. Не успел он опомниться, как уличный шум сделался убаюкивающим: проникая через окно, он приятно успокаивал, перестав быть резким и нестройным. Затем все звуки слились в мелодичное журчание, и он впервые в своей новой жизни заснул.
Когда Таунсенд проснулся, полдень давно миновал. Он подергал за упрямую ручку крана в углу, и вся труба задрожала и запела. Он обнаружил, что с точки зрения объема вытекающей жидкости водопроводом, по выражению хозяина, постоянно «кто-то пользовался внизу». По крайней мере, через несколько минут струйка очистилась от частиц ржавчины и стала достаточно бесцветной, чтобы ею и впрямь можно было пользоваться.
Он запер за собой дверь, скорее рефлекторно, по старой привычке, чем по какой-либо другой причине, и почувствовал заплутавший в коридоре запах стряпни, который, должно быть, несколько часов просачивался сюда с первого этажа, где зародился в полдень. Это напомнило о голоде. Даже призракам нужно есть.
Спускаясь по лестнице, Фрэнк заметил одну вещь и счел ее счастливым предзнаменованием. Ужасные угрызения совести, которые он испытывал прошлой ночью, исчезли. Если они были связаны с тем, как Таунсенд «ощущал» свое прошлое – конечно, это казалось маловероятным, поскольку в это самое прошлое он еще толком не погрузился, – тогда получалось, что либо он ни в чем не виноват, либо отличается необыкновенной бессовестностью. Предчувствие опасности его не покидало, но оно возбуждало, а не угнетало. В нем также проснулась слабая жажда приключений. Возможно, причина была в том, что Вирджиния покинула авансцену, и Фрэнк, больше не обязанный за нее отвечать, мог бросить все силы на то, чтобы разобраться с собственной судьбой.
Он прошел квартал от дома, где снимал комнату – расположенного недалеко от конца улицы, упиравшегося в Деграсс-стрит, – и выбрал заведение, показавшееся наиболее типичным образцом местного общепита. Он пришел к такому выводу, просто взглянув на количество мусорных баков в узеньком проулке, ведущем к кухонной двери. Если у них после окончания рабочего дня было столько мусора, значит, здесь и клиенты водились в приличном количестве. В данный момент, однако, никого не было. Жители Тиллари-стрит не зарабатывали так много, чтобы позволить себе перекусы между обычными трапезами.
Усевшись на один из высоких вращающихся табуретов, внимательно разглядывая затылок работника за стойкой, он спросил себя: «Случалось ли мне раньше здесь что-нибудь заказывать? Узнает ли меня этот мужчина, если приглядится повнимательнее?»
Таунсенд снял шляпу, чтобы верхняя часть лица не была в тени. Затем высунул голову на дюйм или два из-за прилавка, чтобы она не могла не попасть в поле зрения работника, когда тот отвернется от сверкающего никелированного чана с кипятком. Приказчик скользнул по нему взглядом, но ничего не произошло. Мужчина был поглощен выполнением заказа. В любом случае, понял Таунсенд, в прошлом он должен был быть постоянным клиентом, чтобы его сразу узнали. Возможно, он заходил сюда и раньше, но, не исключено, всего раз или два, а такие трудяги день за днем видели перед собой вереницу клиентов.
Наконец он спросил работника за стойкой:
–И давно вы здесь трудитесь?
–Уже пару недель, шеф, – ответил тот.
Таунсенд мрачно подумал, что первая попытка не удалась.
Он наметил предварительные этапы своей кампании, пока сидел и размешивал сероватый подсластитель в и без того густом осадке на дне чашки. Каждый раз во время приема пищи он будет посещать то или иное местное заведение общепита. На это не уйдет много времени, поскольку таковых на Тиллари-стрит было всего четыре или пять. Надо попытаться привлечь к себе внимание сотрудников или клиентов, которые могут его узнать. Такой будет первая линия атаки.
Во-вторых, можно было бы под тем или иным предлогом обойти один за другим все магазинчики и лавочки, расположенные вдоль улицы протяженностью в четыре квартала, и проверить, не узнают ли его владельцы. Попросить, чтобы ему показали то, что у них вряд ли было в наличии, а если и было, то задержаться, поторговавшись, и в конце концов уйти недовольным, пробыв внутри достаточно долго, чтобы определить, бывал ли он там когда-нибудь раньше.
Оба варианта маячили где-то на втором плане, поскольку основные надежды Фрэнк Таунсенд по-прежнему возлагал на то, что случайно встретит посреди улицы того, с кем успел свести достаточно тесное знакомство. Ведь даже если в какой-то забегаловке или магазине его узнают в лицо, совсем не обязательно узнавший будет знать про него что-нибудь важное. Лишь тот факт, что он там уже бывал один-два раза. Но не имя, место жительства и круг общения.
Он, конечно, не мог пренебрегать любой отправной точкой, какой бы незначительной или малополезной она ни казалась. Даже такое поверхностное узнавание было лучше, чем вообще ничего; оно стало бы началом, местом соприкосновения с прошлым. Он бы уже не болтался, как сейчас, в полнейшем вакууме.
Таунсенд вышел на улицу и, снова надев шляпу, сдвинул ее подальше на затылок. Затем направился к тому концу, что упирался в Монмут-стрит через три квартала. Шел медленно, с такой вялой неторопливостью, что вокруг не было мужчины, женщины или ребенка, который не двигался бы быстрее. У любого, кто скользнет по нему взглядом, нашлось бы время, чтобы усомниться в увиденном и посмотреть еще раз, с целью наверняка удостовериться в его личности.
Так или иначе, в этой части города не приходилось прилагать столько усилий, чтобы замедлить шаг, сколько могло потребоваться где-то еще. На Тиллари-стрит яблоку негде было упасть, и понадобилась бы изнурительная ловкость, чтобы двигаться быстрее. Покупатели и зеваки толпились в два ряда у тележек, заполнивших одну сторону и без того узкого тротуара. Компании сплетников, маячившие у дверей бездельники, а также потенциальные покупатели, выходившие из магазинов, чтобы поглядеть на приглянувшийся товар при дневном свете, перегородили другую. Между ними осталась извилистая полоса свободного пространства, но даже на ней никто не вспоминал о простом правиле, требовавшем придерживаться правой стороны; казалось, каждый двигался в том направлении, которое взбрело ему на ум сию секунду. Единственным фактором, который позволял кое-как смириться с ситуацией, оказалась атмосфера, которая была куда спокойнее, чем на более изысканных улицах в центре города. Если кого-то задевали локтем, отдавливали пальцы или наступали на пятку, это оставалось незамеченным, а не вызывало сердитый взгляд, предвещающий ссору. За такое, кстати, не извинялись – возможно, именно по этой причине. Несомненно, именно извинение как таковое могло бы повлечь за собой возмущенный, непонимающий взгляд.
Хотя Фрэнк Таунсенд не засекал время, ему понадобилось не меньше тридцати минут, чтобы преодолеть три квартала до конца улицы. Он снова оказался на Монмут-стрит. Перешел дорогу и, достигнув противоположного тротуара, медленно двинулся в обратную сторону.
Солнце начинало багроветь и клониться к закату, и вдоль обочины появлялись свободные места по мере того, как более удачливые продавцы, чьи тележки опустели до такой степени, что уже нельзя было надеяться на большее, сворачивали лавочку и покидали ряд. Женщины появлялись в окнах высоко над головой и пронзительно кричали детям где-то на все еще кишащей людьми глубине, чтобы они поднимались наверх. Их крики, словно волны с таинственной частотой, достигали нужных ушей и вызывали если не повиновение, то, по крайней мере, упрямые и негодующие вопли.
К тому времени, когда он снова оказался на Деграсс-стрит, толпа на улице определенно поредела, хотя все еще была внушительной, – кажется, Тиллари-стрит относилась к той разновидности захолустных улиц, которые никогда по-настоящему не пустеют в любое время дня и ночи. Он вернулся на прежнюю сторону улицы, которую, заплатив два с половиной доллара, имел право называть своей, и замер, чтобы немного передохнуть и попытать счастья, стоя столбом.
Он устал и весь покрылся пылью от того медленного, неестественного темпа, в котором заставил себя передвигаться, – такая походка всегда доставляет больше хлопот, чем энергичная ходьба. Во время своего долгого первого путешествия по Тиллари-стрит и обратно он поймал на себе один или два беглых вопросительных взгляда, но вынужден был признать, что в них не было ничего личного, ничего безотлагательного; вероятно, они были вызваны «чужеродностью» его наряда (в общем, а не в конкретном смысле) и манер. Он все еще, даже после изнурительного ночного бегства по городу, выглядел слишком официально для этого района. Сам толком не понимал, в чем дело; это не имело никакого отношения к фасону костюма или ткани. Он попытался исправить положение, насколько это было в его силах, стоя там, опираясь на общее впечатление, которое сложилось у него, когда он изучал срез взрослого мужского населения этой местности, проходившего перед ним взад и вперед. Несоответствия, которые он тут же устранял, были незначительными деталями сами по себе и обретали важность только в контексте того общего эффекта, который производили. Он расстегнул жилет и позволил рубашке выглядывать из-под распахнутого пиджака, как будто жилета на нем вовсе не было. Что касается прочего, то понадобилось сдвинуть галстучный узел, чтобы висел не строго по центру, и позволить рубашке не выглядеть столь аккуратно заправленной в брюки. Его костюм по-прежнему был чересчур выглаженным, но этот недостаток с течением времени исчезнет сам по себе.
Вскоре стемнело, и на Тиллари-стрит зажглись огни. Хотя во многих окнах верхних этажей горел зеленовато-желтый газовый свет, не было недостатка в огромных лампах накаливания без абажуров в витринах магазинов и киосков на уровне тротуара – они сияли почти как разорвавшиеся снаряды, шипели и плевались, исполненные мощности. Одна или две из оставшихся тележек намеревались торговать до победного конца и даже зажгли фонари. Улица приобрела праздничный вид. Если не приглядываться, она даже казалась веселой, искрящейся.
Он задержался на некоторое время, надеясь, что с наступлением темноты повезет больше, чем днем. Словно нищий, просящий подаяние, он стоял там, прося пожертвовать воспоминания, но забывчивость окружающих только усиливалась, а не уменьшалась.
Наконец он повернулся и пошел наверх, в свою комнату. Поднял штору, и света, попадавшего снизу, даже на такой высоте было достаточно, чтобы высветить квадрат окна на другой стороне комнаты, – наполовину на потолке, наполовину вертикально на стене. Сидя на краю своей кровати, он превратился в унылый, овеянный тенями силуэт. В какой-то момент внутренней слабости – как будто порванную кинопленку в проекторе мгновенно склеили и возобновили показ – его голова внезапно упала на страдальчески стиснутые руки.
Затем он снова ее поднял и больше не ронял.
Нелегко начинать жизнь с нуля в тридцать два года. Особенно когда эта жизнь обречена еще до того, как ты ее начал, и отпущенный срок может быть изменен без предварительного уведомления.
Непрямое освещение внезапно погасло, когда выключили свет в доме напротив, где витрина с каким-то барахлом постоянно оповещала о «последнем» дне распродажи. Он мог бы зажечь газовый рожок в комнате, но там не на что было смотреть и не было смысла напрягаться.
Он снял ботинки, разделся до белья, лег на спину и натянул что-то, на ощупь похожее на мешковину. Тиллари-стрит погрузилась в темноту, словно удивительный слайд в «волшебном фонаре», а так оно и было; она растаяла в пустоте сна без сновидений.
Первый день в прошлом не принес никаких результатов. Фрэнк Таунсенд по-прежнему блуждал между измерениями.