На следующий день после полудня случилось ошеломляющее происшествие – Фрэнк едва не добился того, чего хотел. Он совершал примерно третий вояж от одного конца Тиллари-стрит до другого, и в три часа дня на улице наступил пик суматохи. Судя по количеству людей, заполонивших тротуары и сточные канавы, в домах никого не осталось. Пока он, словно усталый пловец, одолевал этот прилив, кто-то из прохожих внезапно хлопнул его сзади по плечу и чей-то грубоватый голос сердечно спросил:

–Кого я вижу?

В этот момент он смотрел в другую сторону, и даже за то короткое мгновение, которое потребовалось, чтобы обернуться, незнакомый обладатель голоса уже растворился в толпе. Он не мог сказать, кто это был из тех, кто очутился в непосредственной близости. Никто не обернулся, чтобы посмотреть, ответили ли на приветствие. Направление движения грубоватой дружеской руки и сопровождавший прикосновение короткий обрывок фразы подсказали, что человек шел в ту же сторону, что и он, но гораздо более быстрым шагом; следовательно, к этому времени незнакомец уже был впереди, а не позади. Вот и все. Таунсенд не успел сообразить, что ответить, а ведь это было бы единственным надежным способом привлечь к себе внимание неведомого знакомца на пару лишних секунд. Его застигли врасплох.

Вот она, та случайная встреча, на которую он надеялся и о которой молился – возможно, она уже не повторится никогда, ускользнув сквозь пальцы. Фрэнк Таунсенд побежал вперед, отчаянно натыкаясь на тех, кто шел там, одного за другим хватая их за рукава и за края пиджаков и, задыхаясь, спрашивая:

–Скажите, это вы только что были? Вы хлопнули меня по плечу?

Все, что он получил в ответ, – растерянное, непонимающее покачивание головой. Но кто-то же это сделал, кто-то же должен был! Прикосновение было ощутимым, основательным. Фрэнк был готов бежать куда глаза глядят, обезумев от беспомощности, как вдруг четвертый человек, с которым он столкнулся, ответил с робкой неохотой:

–Простите, я обознался. Со спины принял вас за своего знакомого. – Он высвободил рукав из судорожной хватки Таунсенда и продолжил путь.

Таунсенд на минуту замер как вкопанный, пока вялый поток людей обтекал его с обеих сторон; внезапное разочарование оказалось крайне жестоким ударом.

Он попал на Тиллари-стрит в понедельник – если точнее, ранним утром понедельника. Вторник миновал, за ним среда; четверг, пятница и суббота. В том, как прошли первые дни, он был уверен. Последующие начали понемногу растягиваться, терять четкость и смысл. Здесь было трудно следить за ходом времени. Наверное, в какой-то степени в этом было виновато отсутствие работы или монотонный распорядок, который он сам для себя установил. Настал момент, когда домовладелец пристал к Фрэнку, который спускался по лестнице, и стало ясно, что прошла целая неделя – снова наступил понедельник.

Он питался очень скудно и нерегулярно, и все же, попытавшись расплатиться за следующую неделю, обнаружил, что у него осталось всего два доллара с небольшим.

Он протянул хозяину два доллара и сказал, одновременно удивляясь про себя тому, как же выполнит обещание:

–Еще пятьдесят центов я вам принесу вечером или завтра.

И действительно, в тот же день, вернувшись ближе к полуночи, он сдержал слово: протянул деньги хозяину, сжимая их кончиками пальцев, которые сморщились и покраснели от долгого погружения в воду; Фрэнк провел вторую половину дня и вечер за мучительным занятием – мыл посуду в той самой закусочной, куда зашел поесть, едва поселился на Тиллари-стрит. Повезло, что им понадобился временный работник. Заработанного должно было хватить еще на пару дней, но он знал, что как бы ни сложились обстоятельства в дальнейшем, за всю оставшуюся жизнь не вымоет ни единой тарелки. Еще несколько дней после этого он чувствовал жирную пену от вонючей воды, покрывавшую руки до локтей.

С магазинчиками он к тому моменту уже разобрался. У многих хозяев сложилось о нем дурное впечатление как о бездельнике или даже потенциальном грабителе, и теперь, стоило пройти мимо их заведений, они бросали вслед угрюмые взгляды. Судя по всему, никто из них раньше его не видел.

Таунсенд день за днем мерил улицу шагами, проходя из конца в конец по одной стороне и по другой, а затем повторяя маршрут в обратном порядке, и это, несомненно, сделало его известной фигурой в глазах десятков обитателей Тиллари-стрит, однако такое узнавание основывалось на недавних воспоминаниях – не тех, которые его интересовали, – и, чтобы не попасть впросак и не запутаться, он держался отстраненно, тотчас же отвергая любые поползновения познакомиться поближе.

В конце концов, конечно, закон убывающей отдачи должен был обернуться против Фрэнка. Если он пробудет на Тиллари-стрит достаточно долго, чтобы все к нему привыкли, наступит время, когда он уже не сможет отличить узнавание, проистекающее из недавнего прошлого, от того, которое было связано с более отдаленными событиями – с минувшим, куда он пытался вернуться. Но этот момент еще не наступил.

Теперь время от времени, когда Фрэнк сидел по ночам в своей пустой комнате, и призрачный квадрат окна, порожденный уличными фонарями, трепетал на противоположной стене, его одолевало растущее ощущение краха, тщетности всей этой затеи.

Возможно, изначальная предпосылка была ошибочна. Нельзя исключать, что в тот день, когда прошлое от него отсекло внезапно опустившимся занавесом, он случайно оказался на Тиллари-стрит; просто сбился с пути и шел куда попало, без цели и смысла. Вполне вероятно, что Фрэнк отнесся к ошибке как к чему-то постоянному и в результате сам себя ввел в заблуждение. Но как же он в таком случае выяснит, куда направлялся и откуда пришел? Вдруг в считаных кварталах от него находилось место, которое могло принести реальную пользу, начни он его исследовать. Впрочем, таковое могло существовать и на другом конце города.

Или, допустим, предположение было верным, и Тиллари-стрит действительно играла некую роль на определенном этапе его прошлой жизни. Выходит, даже в этом случае он полагался на законы вероятности, совпадения и прочее? Они же могли обернуться не в его пользу. Например, один-два местных жителя, которые указали бы верный путь, успели переехать. Если их больше не было на Тиллари-стрит, то улица представляла для него не большую ценность, чем любая другая. А те, у кого имелись причины искать Фрэнка здесь – если таковые существовали, – возможно, уже сделали это за время его отсутствия. Не найдя его, они пришли к логичному выводу, что он покинул Тиллари-стрит и больше не вернется. Он мог проторчать здесь хоть тысячу лет, но так и не найти способ заглянуть в неведомое прошлое.

Как-то ночью, отчаявшись из-за череды неудач, он набросал приблизительную схему ближайших окрестностей и попытался, словно геодезист-любитель, определить ближайшие пункты отправки и прибытия, для которых Тиллари-стрит могла стать способом срезать угол или сэкономить время, этаким путем наименьшего сопротивления. Но ничего не вышло. Существовало слишком много внешних факторов, до сих пор ему неведомых. Он не знал, каковы были его прежние привычки, что за дело у него нашлось в тот злополучный день, и так далее. Он пребывал в полнейшем неведении. Сама по себе, в чисто географическом смысле, Тиллари-стрит как будто не годилась на роль кратчайшего пути. По обе стороны от нее имелись параллельные улицы, которые позволяли быстро преодолеть куда большее расстояние. Тиллари-стрит вела из ниоткуда в никуда. Начиналась там, где начиналась, без всяких причин, и заканчивалась там, где заканчивалась, столь же иррациональным образом, продлившись четыре квартала. Это был даже не диагональный или поперечный маршрут, соединяющий две точки, выбивавшиеся из прямоугольной сети улиц, – Тиллари-стрит была устроена согласно тем же закономерностям, что и окружающие ее перекрестки.

После долгих часов кропотливого труда Фрэнк скомкал лист бумаги и выбросил прочь. Вернуть прошлое было нелегко. Не было никаких дорожных карт, показывающих, в каком направлении оно лежит. А время тем временем поджимало.

Хотя он на некоторое время решил проблему с оплатой жилья, остаток денег, вырученных благодаря мытью посуды, растаял за два дня. Потом он еще двадцать четыре часа продержался без гроша в кармане, питаясь бесплатным кофе, который ему подсовывали через прилавок – пока босс не видел – работники заведений, где он до сих пор был постоянным клиентом. Однако не стоило ожидать от них такой милости более одного раза. На Тиллари-стрит еле-еле сводили концы с концами, и, если бы благодетеля поймали за руку, пять центов вычли бы из его собственного жалованья. Стечение обстоятельств, когда ресторан остался без посудомойки, а магазин – без уличного зазывалы именно в тот момент, когда ему требовалась работа, не повторилось и вряд ли могло повториться. Просто так совпало. Он не искал постоянную работу – он сам себе придумал таковую на весь день, – так что не покидал пределов района. А там нечего было искать. Но все же ему нужно было что-то есть. Уже в первый день вынужденной голодовки он начал ощущать пустоту под ложечкой и усталость в ногах, пока в ускользающем ритме продолжал свой бесполезный марш.

При нем до сих пор был броский портсигар, обнаружившийся в кармане после несчастного случая на этой самой улице. Он носил его с собой все те недели, что прожил с Вирджинией, вместо того чтобы спрятать где-то в квартире. Возможно, хотел избавить жену от беспокойства, которое она могла испытать, наткнувшись на этот необычный предмет. Сам того не осознавая, он прихватил штуковину в ночь побега, и теперь она оказалась его единственным теоретически ценным имуществом. Потому он и решил, что попытается продать портсигар. Он понятия не имел о его вероятной стоимости, но вырученные деньги наверняка помогли бы продержаться неделю или две, и в любой день… в любой момент…

Как ни странно, на самой Тиллари-стрит не было ломбарда, но Таунсенд разыскал его на Монмут-стрит, свернув направо и пройдя примерно полтора квартала. Он протиснулся в пропахшее камфорой тесное помещение, в данный момент пустое, достал портсигар, подул на него и протер рукавом пиджака.

Хозяин ломбарда, привлеченный звуками, свидетельствующими о посетителе, вышел из подсобного помещения в задней части и, пока шел вдоль прилавка к тому месту, где стоял Таунсенд, бросил на него острый, оценивающий взгляд, свойственный людям его профессии.

–Ну? – буркнул он.

Таунсенд передал ему портсигар в раскрытом виде через окошко в проволочной сетке, разделявшей их.

Хозяин не предпринял никаких попыток проверить предмет, взвесить или как-то еще внимательно изучить. Таунсенд должен был это заметить, но по какой-то причине не заметил. Он еще ни разу в жизни ничего не сдавал в ломбард.

А потом прозвучали слова, подобные взрыву.

–Опять вы с этой штукой? – произнес хозяин усталым, небрежным тоном.

Таунсенд такого не ожидал. Он был застигнут врасплох, он проявил невнимательность. Как будто прямо перед лицом бахнула магниевая вспышка. Не успеешь вздрогнуть, а все уже закончилось. Он моргнул, когда до него дошел смысл сказанного, затем слегка побледнел и крепче ухватился за край прилавка. Это «опять». «Опять». Он испытал то внезапное, странное, мерцающее ощущение, которое возникает, когда находишься в совершенно темной комнате и дверь начинает слегка приоткрываться, впуская робкие лучи пробивающегося света.

Выходит, он уже бывал здесь с таким же делом раньше.

Голос слегка дрожал, как бы он ни старался его успокоить. Он приложил усилия, чтобы его поведение можно было принять за забывчивость, не более того.

–О, так это то самое место, куда я приносил его раньше? Для меня все ломбарды на одно лицо. – Таунсенд надеялся, что для его визави это прозвучало не так неубедительно, как для него самого.

Хозяин презрительно фыркнул.

–Да я эту штуковину уже изучил во всех подробностях. Вы уже трижды сюда заявлялись, верно? – Тем временем он держал портсигар на расстоянии вытянутой руки, словно собираясь его вернуть. Затем, после несообразной паузы, последовало его предложение: – Ладно, даю четыре доллара.

Таунсенд увидел лазейку и отчаянно ухватился за нее.

–Раньше вы говорили мне совсем другое.

Хозяин тут же профессионально возмутился.

–Вы что это, торговаться надумали? Четыре доллара – все, чего стоит эта вещь. Почему я должен платить вам в этот раз больше, чем в прошлый? Сейчас он для меня не более ценен, чем был тогда!

Голос Таунсенда звучал напряженно.

–Вы сохраняете корешки билетов, или как вы их там называете, после того как товар был выкуплен? Я имею в виду ту часть, на которой клиент пишет свое имя и адрес и которую вы храните до тех пор, пока заем не будет выплачен?

–Конечно. Вы хотите, чтобы я проверил? А зачем? Я знаю этот портсигар по узору. Я уже проверял его при вас раньше. Посмотрите-ка сюда. – Он показал маленькую отметину, оставленную каплей кислоты. Таунсенд думал, что это потертость. – Вы подняли большой шум, помните? Вы пытались мне сказать, что в нем четырнадцать каратов. Серебро, позолота. Четыре доллара.

Таунсенд уже почти униженно умолял.

–Ну, просто чтобы убедить меня, просто чтобы все проверить. Давайте посмотрите, сможете ли раскопать записи. Я лишь хочу увидеть своими глазами.

–Вы хотите сказать, что я не разбираюсь в собственном деле? Уж я-то знаю толк в мерах безопасности. – Хозяин ломбарда был безумно заинтересован вопросом о сумме, о которой шла речь. – Когда вы в последний раз были здесь с этим?

Фрэнк вернулся к Вирджинии десятого мая. Он рискнул и с запинкой проговорил:

–В апреле этого года. Посмотрите в своей бухгалтерской книге, вы должны были это записать.

Хозяин снова зашел в подсобку, включил свет. Ожидание было долгим. Для Таунсенда – мучительным. Он прислонился к стойке так, что ее край врезался ему в живот, как будто физическая боль притупляла прочие страдания.

–Восемнадцатого апреля, – внезапно донесся из подсобки голос хозяина. – Портсигар с серебряной позолотой. Черная эмаль, серебряные полоски. Номер билета… бла-бла-бла… четыре доллара. Я был прав?

–Принесите аннулированную расписку, я хочу увидеть аннулированную расписку, – крикнул Таунсенд. В его голосе звучала отчаянная настойчивость.

Хозяин ломбарда вернулся с продолговатой шершавой картонкой и с любопытством посмотрел на него.

–Вот. Может, теперь вы скажете мне, что я ошибаюсь. Это ваша подпись или нет?

Таунсенд склонил голову набок, подстраиваясь под угол, под которым хозяин ломбарда держал корешок, в поисках надписи на печатном бланке. Почерк был неузнаваем, но этого следовало ожидать. Если невозможно передать память, то и ничто другое не передается.

Его звали Джордж Уильямс, и он с первого взгляда понял, что это фальшивое имя. Что-то в нем было слишком несерьезным, слишком банальным. Не то чтобы не существовало людей по имени Джордж Уильямс, но он им не был. На ленте его шляпы значились инициалы «Д. Н.». Адрес был записан как Монмут-стрит, 705. Тоже вымысел, как имя? Хотелось верить, что нет.

–Ну и что с портсигаром? Вы хотите сдать его или нет? – резко крикнул вслед хозяин, когда Фрэнк направился к двери.

–Вернусь позже, – сказал он и с такой силой распахнул створки, что они, должно быть, еще несколько минут хлопали, аккомпанируя его удаляющимся шагам.

Он поспешил по Монмут-стрит в сторону семисотых цифр. 700. Уже совсем скоро. Один из тех домов прямо впереди.

Он резко остановился, сделал еще несколько неуверенных шагов, словно по инерции, а затем остановился окончательно. Никакого 705-го не было. Тот, что был до него, был 703-м. Следующий – номер 707. Это оказалась общественная баня.

Дверь захлопнулась. В комнате снова стало темно.