Фергюсон едва закончил крепить холст к мольберту, как в дверь постучали.

–Иду-иду, – отозвался он и стал выкладывать тюбики с масляными красками.

На художника он не был похож. Возможно, потому что никто уже не выглядит, как художник. У него не было ни бороды, ни берета, ни балахона, ни бархатных брюк. Он заколачивал по тысяче за одну журнальную обложку. Но между делом ему нравилось рисовать серьезные работы – для самого себя, как он предпочитал говорить. Одна сторона его студии была полностью стеклянной – для жизненно необходимого северного света. Только она не была прямой, как остальные три стены; у этой стены был уклон, она представляла собой нечто среднее между ровной стеной и окном в потолке.

Он подошел к двери и отворил.

–Ты новая модель? – спросил он. – Выходи на свет, дай мне посмотреть на тебя. Не знаю еще, смогу я тебя использовать или нет. Я же сказал агентству, что мне нужна…

Он прекратил нападки и задержал дыхание. Он вывел ее на полный свет стеклянной стены.

–Ну и ну, – выдохнул он наконец, остановившись где-то в промежутке между длинным присвистом и благоговейным шипением. – Где же ты скрывалась все это время? Покружись немного, да, именно так. Ты, возможно, не совсем подходишь для рекламы имбирного эля, но, детка, я тебя все равно использую! Ты – именно то, что я представлял для картины с охотницей Дианой. Думаю, начну с этого, пока ты здесь, а реклама пускай подождет.

У нее были волосы цвета вороньего крыла, кожа кремового оттенка и глаза, казавшиеся фиалковыми за неуловимой линией тени, которую она провела между ними.

–С кем ты работала в последний раз?

–Терри Кауфманом.

–Он что, задумал припрятать такое для себя одного?

–А вы его знаете? – спросила она.

–Разумеется, мы знакомы с этим лоботрясом, – шутливо признался он.

Она на мгновение опустила глаза, прикусила губу зубами. Затем она посмотрела на него со вновь обретенной уверенностью.

Он же воодушевленно потирал руки, довольный неожиданной находкой.

–Может быть только одна проблема. Как у тебя с фигурой?

–Думаю, неплохо, – кротко ответила она.

–Давай я сам погляжу. Иди туда, в уборную, и оставь вещи там. Там же найдешь все для образа, который мне нужен. Золотой браслет – на левую руку, а тунику из леопардовой кожи надень так, чтобы разрез оказался сбоку, должно проглядывать бедро.

Она облизала губы. Одна рука беспомощно потянулась к плечу.

–Это все?

–Это все. Полуобнаженка. А что? Ты же раньше позировала?

–Да, – проговорила она с безразличным выражением лица и без колебаний пошла переодеваться.

Примерно через пять минут она появилась вновь столь же непоколебимая, но с жестко отведенным вполоборота лицом. Голые ступни бесшумно ступали по полу.

–Прекрасно! – пылко заявил он. – Обидно, что такие вещи не сохраняются надолго. Через два года, когда тебя станут таскать по коктейльным вечеринкам, ничего не останется. Как тебя зовут?

–Кристина Белл, – ответила она.

–Хорошо, забирайся туда, я объясню, что мне нужно от тебя. Позу будет тяжело удерживать, но мы будем ее выполнять, не перетруждаясь, с перерывами. Наклонись вперед, ровно по центру холста, одну ногу отставь назад. Мне хочется, чтобы она будто сходила к нам навстречу с картины. Правую руку согни перед собой, будто что-то держишь, вот так. Левую руку убери назад, за плечо. Вот так. Замерла. Не двигайся. Ты словно охотишься за чем-то, готовишься пустить стрелу в цель. Лук я добавлю потом; невозможно удерживать позу, если ты еще и лук будешь натягивать, напряжение будет невыносимым.

Начав работу, он больше не говорил. По прошествии тридцати минут она слегка простонала.

–Ладно, делаем перерыв на пять минут, – бросил он. Он подхватил мятую пачку сигарет, вынул одну, мягко кинул пачку ей на помост.

Она позволила пачке упасть на пол. Когда он повернулся, чтобы посмотреть на нее, ее лицо было мучительно белым. Его глаза пытливо сузились.

–Ты точно такая опытная, как утверждаешь?

–О да, я…

Прежде чем она закончила мысль, в дверь вдруг постучались.

–Я занят, возвращайтесь позже, – крикнул он. Стук повторился.

Девушка на помосте сложила руки в мольбе и быстро проговорила:

–Мистер Фергюсон, мне очень нужны деньги. Дайте мне шанс! Это, наверное, модель из агентства…

–А ты что здесь делаешь?

–Я болталась у них, надеялась, что они найдут мне применение, но они никого не берут, у них вот такой длиннющий лист ожидания, а я подслушала, как они ей позвонили и велели подъехать к вам, и я спустилась на улицу, набрала ее из телефонной будки, убедила, что это снова из агентства перезванивают. Сказала, что произошла ошибка, что она все-таки не потребуется, и пришла вместо нее. Похоже, она все прознала. Попробуйте со мной поработать, вдруг я вам подойду? – Умоляющее выражение ее лица раскололо бы и каменное сердце, что уж говорить о восприимчивом сердце художника, который не мог оставаться равнодушным к красоте.

–Минуту. – Ему, похоже, с трудом удавалось сохранять невозмутимый вид. – Скройся из виду, – заговорщически прошептал он. – Устроим очередной суд Париса.

Он пошел к двери, приоткрыл ее, сосредоточенно вглядываясь в щель, чтобы надлежаще оценить пришедшую. Он один раз повернул голову и посмотрел на первую кандидатку, вжавшуюся в стену со скрещенными поверх груди руками с неосознанным – или же вполне осознанным – артистизмом. Затем он потянулся к карману, вытащил мятую банкноту и протянул ее через дверь.

–Вот тебе на проезд, милая. Ты мне не пригодишься, – грубовато заявил он.

Он вернулся к мольберту со сдавленной усмешкой, которая так и норовила слететь с уголков его рта.

–Даже в этом цирке такая конкуренция, – фыркнул он. Усмешка беспрепятственно растянулась по его чертам. – Ладно, за дело, Диана!

Он снова взялся за кисть.

* * *

Кори с высоким стаканом в руке задержался у мольберта в ходе бесцельного блуждания по студии, пощупал небрежно накинутый поверх него отрез мешковины.

–Что это, последний шедевр? Ты не против, если я взгляну на него?

–Нет, держись от него подальше. Мне не нравится показывать незавершенные работы, – отозвался поверх шипения сельтерской воды Фергюсон.

–Не стесняйся, я тебе не конкурент. Если я чего-нибудь и не знаю об искусстве, можно бы… – Мешковина поднялась, и он застыл как вкопанный.

Фергюсон повернул голову в ответ на затянувшееся молчание.

–Ну, раз у тебя дыхание так перехватывает еще до окончания работы, – с надеждой заявил он, – только представь себе, какой эффект будет, когда я нанесу фиксатор.

Кори неуверенно помотал головой.

–Нет, я просто думаю. Что-то смутно знакомое есть в лице этой девушки.

–Да, конечно, я так и предполагал, – сухо сказал Фергюсон. – Телефон ее ты из меня не выудишь, пока не допишу картину, если ты об…

–Нет, я серьезно. Меня будто вспышкой ослепило, когда я поднял ткань. А теперь я снова не уверен. Слово на языке, а сказать не получается. Где же, черт меня побрал, я видел эти ледяные глаза и эти мягкие губы, которые так и тянет поцеловать? Как ее зовут?

–Кристина Белл.

–Ее имя мне точно неизвестно. Ты ее раньше рисовал? Может, я ее видел у тебя на обложках.

–Нет, она свеженькая. Я ее только обкатываю, так что ты ее не мог видеть.

–В глазах и губах что-то такое узнаваемое, что не выходит из памяти. В голове, например в волосах, нет ничего такого, чтобы я мог точно назвать ее. Тьфу ты, Ферг, я уверен, что где-то раньше видел эту девушку.

Фергюсон снова накинул чехол на холст, напоминая ревнивую курицу, встающую на защиту птенца. Они оба отошли в сторону.

Но Кори вернулся к этой теме позже, когда уже собрался уходить, словно эта мысль вытеснила все остальные.

–Не смогу заснуть, пока не разберусь. – Он пошел к выходу, бросая на накрытый холст тревожные взгляды до последней секунды, пока дверь не закрылась за ним.

* * *

Она слегка дернулась, когда Фергюсон вставил стрелу в тетиву и вложил подготовленное оружие в сложенные в задуманной позе руки.

–Ужасно получилось, когда она выскользнула у меня вчера? После такого даже в руки лук брать не хочется!

Он добродушно рассмеялся.

–Ну не ужасно, но могло бы быть – если бы моя шея была на пять сантиметров дальше, где ей надлежит быть и где она была за минуту до этого! Сберегло меня то, что я наклонил голову к холсту, чтобы сконцентрироваться на детали, с которой работал. Затылком почувствовал шелест воздуха – и вот стрела уже трепещет в деревянной раме тех двух окон.

–Она же могла убить вас, разве нет? – с огорчением предположила она, широко распахнув глаза.

–Если бы она попала мне в подходящее место – сонную артерию или прямо в сердце, – то, думаю, да. Но не попала же, так что о чем беспокоиться?

–Не было бы лучше, если бы наконечник стрелы был безопасным, с защитой поверх острия?

–Нет, нет, мне крайне важен реализм. У меня плохо выходит, когда я притворяюсь, изображая даже такие простые вещи, как наконечник стрелы. Да не переживай ты. Это одна из тех осечек с вероятностью сто против одного. Ты, наверно, неосознанно натягивала тетиву все сильнее и сильнее, пока в тебе росло напряжение от позирования, и потом, не понимая, что делаешь, ты дала мышцам немного расслабиться, и тут проклятая стрела и вылетела! Просто запомни, что не надо натягивать тетиву до предела. Оттягивай ее так, чтобы тетива не проседала, а образовывала прямую линию с хвостовиком стрелы. Вот и все.

Когда они решили передохнуть, а сигаретная пачка совершила перелет между ними, подобно полотенчику между гимнастами, она заметила: – Странно, что вы стали художником.

–Почему?

–Я всегда думала, что художники – люди мягкие. По крайней мере, вплоть до этого момента.

–Я мягкий. С чего ты взяла, что я не такой?

Она пробормотала что-то так тихо, что он почти что не расслышал ее:

–Может быть, вы такой сейчас. Но вы не всегда были таким.

А потом, вернувшись на помост и встав с вытянутым перед собой и готовым выстрелить луком, она проговорила:

–Фергюсон, вы приносите счастье стольким людям. Вы когда-нибудь… навлекали на кого-нибудь смерть?

Кисть замерла в воздухе, но он не повернулся. Он глядел перед собой, будто всматриваясь в нечто из прошлого.

–Да, навлекал, – приглушенно признал он. Он слегка наклонил голову. Затем поднял ее, продолжил штриховку. – Не говори со мной, когда я работаю, – ровным голосом напомнил он.

После этого она больше не заговаривала. В студии не раздавалось ни одного звука и почти что не было движения. Двигались лишь две вещи: длинный, тонкий стержень кисти в его ловких пальцах; сдвигающееся назад стальное острие стрелы, которое медленно приближалось к точке наибольшего напряжения, доступного тетиве. К этим двум вещам добавилась еще третья: тень, которая трепетала взад-вперед на сгибе ее левого локтя по мере того, как сокращалась белая плоть, по мере того, как напрягались сухожилия. Только эти три вещи не замерли в резонирующей, нарочитой тишине.

И вдруг дверь студии потряс шквал жизнерадостных ударов и хор голосов позвал:

–Давай, Ферг, открывай. Хватит работать!

Острие стрелы незаметно дернулось вперед, мимо рукоятки, когда напряжение постепенно ослабило тетиву. Она странным образом утомленно выдохнула, когда он спросил ее:

–Что, тяжко дается?

Она пожала плечами и ответила ему с натянутой улыбкой.

–Нет, все в порядке… обидно только, что мы не смогли довести начатое до конца.

* * *

Никогда ей не приходилось одеваться в столь сложных обстоятельствах. Дверь гардеробной комнаты была без замка, и, после первого нечаянного обнаружения ее там, они нарочно пытались ворваться к ней каждые несколько минут. Даже Фергюсон присовокупил голос к добродушному ропоту.

–Выходи, Диана, не скромничай – ты среди друзей.

Когда критический момент смены леопардовой накидки на ничто, а затем на ее собственное нижнее белье был успешно преодолен, худшее осталось позади. Переодевания она выполнила, припав к двери – она открывалась внутрь – и забаррикадировав ее собственным телом, заодно мучаясь с одеждой. Каждые пару мгновений дверь наскакивала на нее, понуждая сдвигаться чуть вперед; и тогда она снова выравнивала дверь позади себя и продолжала одеваться. Никогда она так не надевала чулки; это был настоящий акробатический трюк.

Судя по звукам, раздававшимся в самой студии, гулянье не было временной помехой. Ему предстояло продлиться всю ночь, превращаясь в эдакий снежный ком, который по пути собирает все больше и больше людей. Уже дважды приступом брали входную дверь, и она впускала в себя все новые вопящие голоса.

–Так вот вы где! Я искал вас у «Марио», а вас там не оказалось, вот и…

Один раз до нее донеслось, как Фергюсон выдувал все содержимое легких в телефон поверх бедлама:

–Алло, Тони? Пришли нам несколько галлонных бутылок испанского красного. Снова налетел ежемесячный ураган. Сам знаешь, о чем я.

Прозвучали визги протеста.

–Этот тип столько загребает на одной рекламе, и лучшее, что он нам готов предложить, – испанское красное!

–Шампанского! Шампанского! Шампанского, или мы все разойдемся по домам!

–Ну и до свидания!

–Только за это мы никуда не двинемся! Фу-у-у.

Одевшись, она неуверенно провела рукой по лицу, осмотрелась по сторонам. Никакого другого выхода отсюда не было, кроме как через студию. Она повернулась, слегка приоткрыла дверь и выглянула наружу. Людей набилось как пчел в улье – по крайней мере такое впечатление складывалось от беспокойной толчеи. Кто-то притащил с собой некий струнный инструмент – будучи богемой, они, видимо, не жаловали механическую музыку – и тренькал на нем пускай не мастерски, но энергично. На помосте для моделей танцевала девушка.

Она высматривала для себя возможность, и когда путь отступления от раздевалки к входной двери стал как можно менее многолюдным, она выбралась и осторожно начала прокладывать дорогу по диагонали из того угла обширной комнаты, пытаясь обеспечить себе уход без сторонних взглядов – или, по меньшей мере, без лишних вопросов.

Попытка была обречена на провал. Кто-то крикнул:

–Глядите, Диана! – И последовал согласованный налет, ее водоворотом затянуло в их гущу. Привычными формальностями они не были обременены.

–Какая красавица! Только посмотрите, какая красавица!

–И трясется, точно испуганная газель. Эх, Соня, почему ты больше так не дрожишь при виде меня?

–Дрожу, дорогой, дрожу; только от смеха, каждый раз, когда тебя вижу.

Когда первые излияния оценок и похвал подошли к концу, она умудрилась оттащить Фергюсона в сторонку.

–Мне надо идти…

–Но почему?

–Не хочу, чтобы все эти люди… видели меня… мне это непривычно…

Он ее неправильно понял.

–Ты о картине, что ли? Потому что это полуобнаженка? – Он посчитал это настолько милым, что немедленно повторил слова всей честной компании во весь голос.

Им это показалось не менее милым; именно это они вечно искали – все необычное. Тем самым она вызвала очередное столпотворение вокруг себя. Девушка по имени Соня схватила ее руку, покровительственно сжала между своими и подула на нее, словно желая удержать некую неосязаемую добродетель, которая в ней заключалась.

–Ах, она все еще так невинна! – сочувственно проговорила она, безо всякого намека на сарказм. – Пустяки, милая. Проведи десять минут наедине с моим Гилом, и ты с этим справишься.

–Как ты? – поинтересовался кто-то.

–Нет, – хмыкнула она. – Это он в моей компании провел пять минут, и у него все получилось.

Они руководствовались исключительно благими намерениями.

Фергюсон отодвинул холст к стене.

–Никому не разрешается смотреть картину. Даже не думайте об этом!

–Она заканчивается ниже плеч! – объявил еще кто-то.

–Так там же бюст, – пылко воскликнула Соня. И тут же добавила, сжимая ее руку: – Не обижайтесь, дорогая.

Если бы ее беспокойство было вызвано той причиной, которую они ей приписывали, то она не смогла бы удержаться от того, чтобы не отринуть его; слишком уж сердечно они старались заставить ее почувствовать себя как дома. А поскольку повод был другим, тревога ее не отпускала. Наконец, она сдалась настолько, чтобы сесть на полу у дальней стены с бокалом непригубленного красного вина с одной стороны и декламирующим белые стихи собственного сочинения эксцентричным молодым человеком с другой. Сидела она там безвольно, но глаза ее расчетливо оценивали расстояние, отделявшее ее от входной двери. Ее руки неожиданно судорожно сжались на полу и медленно расслабились.

–Ах! – возликовал автор белых стихов. – Последняя строчка – в самую цель. Ее красота тронула ваше сердце. Вижу по тому, как изменилось ваше лицо.

Он ошибался.

Кори только что появился через комнату от нее, встал на входе – безошибочно притягиваемый вечеринкой, любой вечеринкой, даже проходящей на другом конце города, как гончая, которую пустили по следу.

Секунды растянулись на мгновения, а мгновения – на четверти часа. Ее глаза, попытавшись найти прибежище на полу, медленно, против желания проследовали по восходящей дуге к фигуре, которая замерла прямо перед ней.

–Подождите, пусть сначала закончит, – приглушенно сказала она. Белые стихи эксцентричного молодого человека никогда прежде – и никогда впредь – не заслуживали столь высокой оценки.

Толстые подошвы с рантами по краям. Тяжелые коричневые броги с набитым орнаментом в виде завитков на носках. Вычурная обувь. Затем длинные ноги, в брюках из ворсистой смеси твида. Руки… Они бы были особо красноречивы, разве нет? Все еще расслабленные. Одна ухватилась за боковой карман пальто большим пальцем, другая небрежно удерживает сигарету чуть выше бедра. На мизинце – кольцо с печаткой. Заметный только сбоку золотистый отсвет волос на тыльной стороне ладони. Пиджак на двух пуговицах, верхняя не застегнута. Наступил черед лица, уклоняться от него больше нельзя. Галстук, воротник, подбородок. А вот и лицо. И два взгляда, сошедшиеся в тот момент, когда в небытие отправилась последняя строчка белого стиха.

Тут же подключился веселый голос Фергюсона где-то совсем рядом с ними:

–Не ловись на его провокации, Диана!

Она медленно поднялась, опершись спиной о стену, чтобы немного помочь ногам.

–Не могу, – ответила она туда, откуда прозвучал голос, но не глядя в ту сторону, – пока не узнаю, в чем они заключаются… и пока вы не представите меня.

–Вот тебе и ответ! – шутливо отозвался Фергюсон.

Кори не сводил с нее глаз. Она не могла отвести глаза от него, будто боясь позволить ему хоть на мгновение остаться вне поля ее зрения. Он спросил:

–Шутки в сторону, разве я вас не видел где-то раньше?

Даже если бы она ответила, даже если бы она хотела ответить, то все равно ответ потонул бы в поднявшейся волне дружелюбных насмешек.

–Осторожнее с ним, вокруг него всегда моль порхает!

–Было бы нелишним поработать над техникой.

–Это все, на что способен наш Великий любовник?

Соня кому-то бурно объясняла ситуацию с характерной для нее полной серьезностью:

–Да, а ты не знаешь? Так обхаживают девушек в верхушках среднего класса. Мне подруга рассказала после того, как съездила в центр города. К ней так трижды за ночь подкатывали.

Кори смеялся вместе с ними над самим собой, мышцы лица заработали, идеально подстраиваясь под поток юмора, и только холодно вопрошающие глаза отказывались оторваться от ее глаз.

Девушка, которую они удерживали прижатой к стене пронзающим взглядом, помотала головой и мягко улыбнулась в духе раскаивающегося отрицания. Она замерла на мгновение, а затем боком покинула угол, в который ее загнали, и медленно пошла по комнате, сознавая, что его голова повернулась вслед за ней, сознавая, что его глаза следовали за каждым ее бесцельным шагом.

Некоторое время она спасалась на другой стороне студии, используя практически все празднующее сборище между ними как щит. Через пятнадцать минут он снова подкараулил ее, нашел повод подойти с бокалом красного вина.

Она явственно посуровела, увидев, как он к ней направлялся, сильно сглотнула, будто, помимо его приближения, в неизбежной любезности крылась некая опасность.

Наконец он добрался до нее, протянул бокал, и ее зрачки расширились. Она словно боялась принять подношение и в равной мере боялась отвергнуть его, боялась отпить из бокала и боялась не пригубить из него – словно все, что она сделала бы с бокалом, могло обернуться внезапным узнаванием. Наконец, она приняла бокал, поднесла его к губам и потом держала его в одной руке за спиной, вне поля зрения.

Озабоченно моргая, он сказал:

–Почти что вспомнил, когда только что протянул тебе бокал, и вот уже снова забыл.

–Хватит, ты замучил меня! – с неожиданной ожесточенностью вспыхнула она. Отвернулась и ушла в гардеробную.

Он проследовал за ней даже туда после пристойного ожидания в десять с чем-то минут. Ничего неприличного в этом не было, комната была открыта для празднующих.

Она принялась деловито похлопывать себя по носу пуховкой перед зеркалом, только завидев, что он приближается к двери. До того, как…

Он подошел к ней сзади. Она увидела его в стекле, но изобразила, будто не заметила. Встав у ее плеча, он поднес руки к обеим сторонам ее лица, будто пытаясь убрать пышную темную шевелюру, которая его обрамляла.

Священнодействие оставило ее неподвижной, она почти не дышала.

–Зачем ты это делаешь? – Она не стала прикидываться, что восприняла это как ласку.

Он выдохнул, и руки упали вниз. У него так и не получилось охватить ими всю ее голову.

Она частично отвернулась от него, согнула руки, неловко потерла предплечья, склонила голову вниз. Эта поза странным образом намекала на покаяние. Но не о покаянии она думала. В мыслях у нее возник острый скребок, которым Фергюсон соскабливал краску, инструмент должен был быть где-то поблизости. В мыслях у нее пронеслась масса людей, находившихся в соседней комнате. А заодно, вероятно, и спасительная диагональ, которая шла от раздевалки к входной двери студии.

Он закурил сигарету и заговорил сквозь дым.

–Меня бы это не беспокоило, если бы это было не так.

–Это не так, – сказала она отрешенно. С опасной отрешенностью, все еще устремленной в пол.

–Рано или поздно я вспомню. Ответ придет неожиданно, когда я меньше всего буду его ожидать. Может, через пять минут. Может, позже этим вечером, до конца вечеринки. Может, через несколько дней. Разницы-то? Ты немного бледная.

–Душно здесь. И красное вино, я к нему непривычна… особенно, знаешь ли, на пустой желудок.

–Ты не ела? – спросил он с невообразимой заботой.

–Нет, я же позировала, когда они ворвались к нам, и я все никак не могу выбраться отсюда. Он, кажется, не переживает по этому поводу, а я не ела с десяти утра.

–Ну, почему бы тогда не сходить со мной куда-нибудь и перекусить? Даже если нельзя сказать, что я немедленно покорил тебя…

–А почему бы мне не сходить с тобой? Я ничего против тебя не имею. С благодарностью приму любые подношения.

–Остальным ничего не говори, а то они ополчатся на нас.

–Нет, – признала она, – лучше всего, если никто не увидит, как мы уходим…

–Ты собралась? У меня в этой куче погребена шляпа. Попробую тихонечко ее достать. Встречаемся у двери; выскользнем и сбежим.

Ловкие приготовления к неизбежному отходу не остались без внимания, вопреки их надеждам. Мимо будто случайно проплыла Соня, оставляя после себя облачка сигаретного дыма, точно разгоняющийся локомотив, только прошедший модернизацию.

–Будь с ним поосторожнее, – кротко бросила она через плечо.

Скрытая тенью фигура позади нее пробормотала с искоркой в глазах: – Я все сделаю, чтобы дальше объяснений, где, с его точки зрения, он меня раньше видел, дело не зашло.

–А на случай, если ты потеряешь контроль над ситуацией, – вот мой адрес. Можешь зайти ко мне и всласть поплакаться завтра утром. Нет ничего лучше, чем громко порыдать и смыть горечь соблазнения. Я тебе сварю борщ по моему рецепту.

–Буду иметь в виду.

Соня не шутила, отнюдь нет.

–Я тебя предупреждаю на его счет, он настолько прямолинеен, что никто его не воспринимает всерьез – до того момента, когда все кончено. Была у меня подруга, с которой мы были не разлей вода, она над ним как-то смеялась всю ночь на вечеринке. Дала проводить ее только до двери своей квартиры. А на следующий день пришла ко мне за борщом.

И она попыхтела дальше, оставляя после себя шлейфы дыма. Казалось, что вот-вот раздастся свисток поезда.

Они дошли до подножия лестницы, когда их снова остановили. Сзади раздался громоподобный топот, словно сразу шесть человек бросились за ними в погоню. Это оказался всего лишь Фергюсон.

–Не порыскать ли тебе в другом месте? Она мне нужна для картины.

–А что, ты приобрел ее душу?

–Да!

–Отлично. Я же с собой забираю только тело. Душа ее – у тебя на холсте.

Фергюсон решительно поправил галстук.

–Ну что же, тогда мы оба пойдем вслед за ее телом.

Прямой грубости они не допустили, но оба были в том переменчивом настроении, когда грань между шутовством и враждебностью стирается.

Девушка тайком провела рукой сбоку по руке Кори, будто прося его довериться ей, и отвела Фергюсона на несколько шагов вне пределов слышимости.

–Я его увожу – чтобы избавиться от него. Только и всего. Попробуйте отвертеться от остальных; я вернусь попозже, и мы закончим картину. Или вы слишком много выпили?

–Ты о красной водице? Да это даже не выпивка.

–Тогда больше не пейте. Буду через час – максимум через полтора. Сделайте все, чтобы они убрались к тому времени. И ждите меня.

–Обещаешь?

–Это не обещание, это клятва.

Он повернулся и без единого слова невозмутимо затопал вверх по лестнице.

* * *

Кори щелкнул настенным выключателем, и гостиная его маленькой квартиры осветилась.

–После вас, – заявил он с наигранной галантностью.

Она сделала два неуверенных шага внутрь и позволила глазам равнодушно оглядеться без особого интереса.

–Ну и чем мы будем заниматься? – резко поинтересовалась она.

Он кинул шляпу куда-то, где ей не за что было зацепиться.

–С тобой все как-то непросто, – проговорил он, досадливо втянув губы. – Тебе картинку нарисовать?

Она сразу же отвела лицо к плечу.

–Не надо. Не люблю это слово. – Она подошла к темному проему. – А здесь что?

–Вторая комната, – недовольно заявил он. – Если хочешь – зайди и сама погляди. Но предупреждаю: ты сильно забегаешь вперед. Мы окажемся там не ранее, чем через минут десять.

Загорелся свет, и она скрылась из виду. Свет потух, и она снова оказалась рядом с ним. Он уже раскручивал ржаной виски на дне стакана.

–Ты наверняка в ужасе? – съязвил он. – Это спальня!

В ее горле проскрипел презрительный смешок.

–Трусоватый среди нас – ты. Тебе нужно набраться храбрости, прежде чем возьмешься за дело?

–Мы приступим к делу через несколько минут… Если тебе хватит духу попросить.

Она подошла к письменному столу, открыла пару ящиков.

–Стол, – едко объявил он. – Четыре ножки, на нем еще можно писать. – Он отставил стакан. – Дай-ка я попытаюсь разобраться, для собственного понимания. О чем ты думала, когда согласилась пойти со мной? Ты вроде бы была совсем не против, когда я предложил.

–Выбора не было, очень уж хотел ты ко мне подобраться. Во мне просто больше воли, чем в тебе, вот и все.

–А что у тебя такого подозрительного в квартире?

Она резко открыла третий ящик и столь же резко захлопнула его.

–Что угодно. Моя дорогая престарелая матушка. Шестимесячный малыш, которого я воспитываю на деньги от модельной работы. Или, может, просто треснувшая раковина.

Он так быстро ослабил воротничок, что отлетела пуговица.

–К черту все, что у тебя в прошлом, будущее я тебе обеспечу. Вот о чем надо думать – о сейчас.

Она отворила четвертый ящик, заглянула внутрь, слегка улыбнулась.

–Так и знала, что где-нибудь его найду. Заметила коробку с патронами на комоде. – Она достала автоматический пистолет.

Он продолжал наступление со скошенным галстуком.

–Убери его! Так недалеко и до несчастного случая!

–У меня не бывает несчастных случаев, – безмятежно пробормотала она. Она померила оружие на ладони, потрогала спусковой крючок.

–Он заряжен, глупышка!

–Тогда не пытайся выдернуть его у меня, обычно тогда они и стреляют. К тому же у тебя снят предохранитель. – Она положила пистолет на стол перед собой, но не сняла палец с курка. Он был в том состоянии, когда даже зенитное орудие не смогло бы его отпугнуть. Он поймал ее сзади в объятие, развернул и скрыл ее лицо под своим. Ее рука все время оставалась без движения на столе, на крючке пистолета.

Он наконец-то отодвинулся – ему надо было подышать, – и снова показалось ее лицо.

Она провела по нему свободной рукой, изобразив гримасу, никак не рассчитанную на потворство его эго.

–Дурень, не целуй меня. Я не ищу любви.

–Чего же ты ищешь?

–Да ничего – тебя это точно не касается. У тебя ничего для меня нет, у тебя нет ничего… чего я ожидаю.

От ее настроя все в нем сжалось, как июньский жук под огоньком спички. Он с такой силой запихнул руки в карманы, что мог бы при желании погрузить их по локти.

Пистолет скользнул по столешнице, и, покачивая его на согнутом пальце, она бесцеремонно пошла к входной двери.

–Ну-ка возвращайся назад. Куда ты собралась с ним?

–Только до входной двери. Я про тебя ничего не знаю. Хочу быть уверенной, что выберусь отсюда. Оставлю его на выходе.

Его голос трясся в мужественном гневе.

–Ну и убирайся, если тебе неймется. Невелика потеря.

Он услышал, как открылась дверь, и, когда он все-таки ринулся в сторону узенького прохода, пистолет издевательски лежал на пороге. До него доносились ее шаги вниз по лестнице – неторопливые, не гневные. Даже в этой доле признания его уязвленному самомнению было отказано.

–Я еще выясню, кто ты такая! – злобно крикнул он ей вслед.

Ее ответ прозвучал этажом ниже.

–Радуйся, что не выяснил.

Тяжелый удар, с которым он захлопнул дверь, потряс дом разрядом картечи. Он схватил пустой стакан из-под виски и вдребезги разбил его, кинув через всю комнату. Схватился и за керамическую пепельницу, расколошматив заодно и ее.

Он называл ее всеми непристойностями, известными в подлунном мире, кроме убийцы; до этого он не додумался.

Он подбирал ей все имена и прозвища, кроме правильного.

* * *

Свет зажегся в пронзительно-черной спальне с взрывной неожиданностью вспышки магния при фотографировании, являя переодевшегося в пижаму в толстую полоску Кори, он лежал в куче мучительно скрученных простыней, вытянув руку к прикроватной лампе. Он оборонительно сощурился, не в силах переносить яркость после долгих часов лежания в темноте. Волосы его обернулись шипами, которые явно свидетельствовали о многократных попытках массажа головы пальцами. В пепельнице рядом с ним возвышалась пирамида сигаретных бычков, и он пополнил скопище последней сигаретой триумфальным ударом вниз, который демонстрировал, что пирамидка все-таки принесла плоды.

–Черт возьми, я же знал, что видел ее где-то… – бессвязно пробормотал он.

Часы показывали «3:20».

Затем, как только возымели действие последствия открытия, глаза его полностью распахнулись, и он сбросил ноги на пол.

–Девушка, которая была с Блиссом в тот вечер! Она уже убила человека! Надо его сейчас же предупредить!

Он голыми стопами протопал в прихожую, вернулся оттуда с телефонным справочником, сел на постель, пробежал пальцем по колонке «Ф», остановился у имени Фергюсона.

Он снова взглянул на часы. «3:23».

–Он подумает, что я сбрендил, – неуверенно буркнул он. – Можно и первым делом утром. Да и еще вопрос, та ли это девушка; у той волосы были желтые как лютик, а у этой – черные как воронье крыло.

И тут же с возобновленной ожесточенной решимостью:

–Я еще никогда в жизни не ошибался по поводу таких вещей. Ему надо рассказать об этом, без разницы, что поздний час! – Он отбросил справочник, бросился все так же на босу ногу в прихожую и стал набирать номер студии Фергюсона.

Гудки на той стороне растянулись в вечность; никто не подходил к аппарату. Наконец он повесил трубку, еще пару раз помассировал голову. Вечеринка должна была уже закончиться. Может, Фергюсон не оставался в студии на ночь? Нет, наверняка должен был, обязан был; Кори припомнилась кровать в одной из комнат.

Значит, он куда-то пошел с остальными. Придется дождаться утра. Он забрался обратно в постель, отключил свет.

Через пару минут свет снова загорелся, и он стал натягивать на себя брюки.

–Не понимаю, зачем я это делаю, – попытался он объясниться с собой, – но не усну, пока не переговорю с ним. – Он набросил пальто, скрестил концы галстука в условный узел, прикрыл дверь. Вышел на улицу, нашел такси, назвал адрес Фергюсона.

Он был вынужден признать, что не находилось никаких рациональных оснований его поведению. Он станет посмешищем для всех, кто знает его; наидобрейшие языки заявят, что он был пьян и пережил приступ умеренной белой горячки. Рванул посреди ночи, чтобы сообщить другу: «Осторожнее, модель убьет тебя!» Но его охватило нечто иррациональное; что именно – он и сам не мог объяснить. Подозрение, предчувствие, ощущение надвигающейся беды. Если Фергюсона не оказалось бы на месте, то он оставил бы под дверью записку: «Вспомнил: эта девушка была с Блиссом в тот вечер, когда он погиб. Будь с ней начеку». Пусть у парня будет хотя бы возможность защититься.

Стук в дверь студии, когда он оказался перед ней, принес не больше результатов, чем звонок по телефону. Он заметил кое-что, что подтвердило его догадку: Фергюсон не только работал, но и жил здесь. Мелкая вещь, незначительная деталь – пустая бутылка из-под молока сбоку от двери.

Это был финальный штрих. Бутылки из-под молока выставляют не перед уходом, а по возвращении. Он был там, почти наверняка был там. Кори осенило предчувствие рока, от которого теперь было не отделаться.

Он спустился вниз и разбудил управдома, равнодушно восприняв последовавшие разъяренные приветствия.

–Да, он спит у себя в студии. Должно быть, вышел. Художники иногда отлучаются на всю ночь. К чему вся эта драма?

–Откройте мне дверь, – выдохнул Кори голосом, который не предполагал дальнейших споров. – Я же буду в ответе, если ошибаюсь. Но я не уйду, пока вы не подниметесь и не откроете дверь, вам понятно?

Управдом раздраженно поднялся впереди него по лестнице, теребя ключи, тщетно постучал, прежде чем вставил один из ключей в дверь. Кори знал, где был выключатель, потянулся к нему тыльной стороной руки и нажал на него. Они встали, заглядывая через длинную просеку света в дальний конец комнаты, где нависали черные скошенные окна, за которыми начиналась ночь.

Все, что Кори выдавил, странно разочарованно, приглушенно:

–Так и знал.

Фергюсон валялся лицом в пол у мольберта. Насмешливая стальная лучина наконечника стрелы вырывалась у него из спины, за сердцем, еще сильнее проткнув его после падения. С передней части, когда они его перевернули, расщепленный от удара оперенный конец стрелы высовывался под тем же углом, что и остальное древко. Вероятно, он повернулся к подиуму в то мгновение, когда стрела понеслась к нему, и заполучил ее прямо в сердце.

Поверх него нависла охотница Диана, убийца Диана – теперь без лица. Черт, которые мучили Кори, не осталось. Их место заняла овальная вырезанная скребком для краски дыра в холсте. Лук, с уже ослабленной тетивой, издевательски повис на углу возвышения для модели.

Кори пробурчал:

–Поздно спохватился, она меня обогнала. Видимо, он работал с ней поздно ночью, чтобы закончить картину.

–Как думаете, что это было? – выдохнул пораженный управляющий после того, как они позвонили куда нужно и встали в дверях, ожидая полицию. – Хватка ей отказала, и стрела полетела сама?

–Нет, – прошептал Кори. – Нет. Охотница Диана вышла на охоту.