Народу было совсем немного, даже по меркам частных выставок. Возможно, он еще не сделал себе имя. Или же, напротив, сделал слишком громкое имя – только сомнительного качества. Ведь его работы можно было увидеть не только здесь, в галерее; они были развешаны на крошечных клипсах по диагонали в газетных киосках на станциях метро по всему городу. За двадцать пять центов картинку можно было забрать к себе домой и получить в придачу к обложке целый журнал чтива. И это, как заверили бы вас практически все присутствующие в галерее, точно было успехом сомнительного качества.

И все равно были среди посетителей такие, которые в любом случае заглянули бы сюда, не ради его произведений, а ради самой выставки. Обнаруживались здесь люди той породы, которая никогда их не пропускает, вне зависимости от того, чьи они и где они проходят. Горстка дилетантов или, как они сами предпочитали величать себя, Ценителей искусства, надменно вышагивала по пространству, просто чтобы было о чем поболтать на следующей коктейльной вечеринке. Между ними затесалась парочка дельцов на тот случай, если кто-то все-таки проявит интерес к этому конкретному таланту. По работе здесь оказалось и двое второразрядных критиков. Выставке уделили бы всего по полколонки в завтрашних газетах. Пускай одобрительно написанной, но все же только полколонки.

Отметились на выставке также две приезжие дамы из Киокака, штат Айова, которые пришли, поскольку им предстояло этой ночью отправиться домой, а это было единственное доступное им в оставшееся время мероприятие и они обязаны были посетить хотя бы одну экспозицию в городе. Как бы то ни было, имя у него было прилично-американское, его легко было запомнить и рассказать о нем дома девочкам на посиделках в следующий четверг.

И еще здесь была студентка, будущая профессиональная художница. Вы могли бы определить ее с одного взгляда. Она делала заметки или что-то подобное. Из той категории, которая усаживается и копирует произведения великих мастеров в музеях искусств. Напряженно-серьезная особа с голодным взглядом под очками в роговой оправе и коротко стриженными гладкими волосами под безвкусным шерстяным беретом с помпоном, не замечающая вокруг себя окружающий мир, восторженно переходящая от полотна к полотну и то и дело черкающая собственную таинственную абракадабру в дешевенькую тетрадку в линейку за десять центов.

У девушки, по всей видимости, имелись некие рудиментарные зачатки критического мышления; она проходила мимо натюрмортов, ландшафтов и групповых портретов, уделяя им мимолетное внимание. Только портретные головы становились предметом ее добросовестных меморандумов. Или, возможно, все объяснялось тем, что они составляли ее специализацию; она уже слишком далеко продвинулась в учебе, чтобы довольствоваться фруктами и закатами.

Мышкой она шмыгала из зала в зал, отступая в сторонку всякий раз, когда кто-нибудь желал всесторонне изучить одно из полотен, у которого она остановилась. Никто не бросал на нее более одного взгляда. К тому же Ценители говорили так звучно, что сложно было в их присутствии обращать внимание на кого бы то ни было. В том и заключалась их цель.

–Пуф. Не картины у него, а фотографии, говорю же тебе! Будто на дворе 1900 год. Будто Пикассо никогда и не было. Деревья у него – просто деревья. Им место не в рамке, а в лесу, с остальными деревьями. Что примечательного в дереве, которое выглядит как дерево?

–Ты совершенно прав, Герберт! От такого все внутри переворачивается!

–Фотографии! – воинственно повторил Ценитель, оглядываясь вокруг, чтобы увериться, что все его хорошо услышали.

–Снимки, – добавила единомышленница, когда они возмущенно уплыли.

Одна слегка тугоухая дама из Киокака спросила у подруги:

–Чего они так злятся, Грейс?

–Потому что понимают, о чем картины, – поучительно прошептала спутница.

Перспективная художница незаметно прошла мимо, не задерживаясь у презренных деревьев, которые, подвергшись такой атаке, должны были бы пожухнуть и усохнуть.

Знатоки подошли и стали препарировать своими скальпелями следующую картину, на этот раз – портрет.

–Жалко на такое даже слова тратить! Показывает он пробор у нее в волосах, даже тень под нижней губой. К чему такое вообще рисовать? Почему бы не взять живую женщину и не выставить ее здесь за пустой рамой? Реализм!

–Или можно было бы повесить зеркало и назвать это «Портретом прохожего»? Натурализм! Ха!

За ними к картине приблизилась молодая художница и на этот раз сделала у себя пометку. Точнее, крючок. Пустая черная тетрадочка в линейку, которую она носила с собой, содержала четыре небрежно написанных слова: «черные», «светлые», «рыжие» и «другие». Под «черными» выстроилась длинная перпендикулярная колонка крючков. Под «светлыми» значилось всего два крючка. А под оставшимися двумя обозначениями – пока что ничего. По всей видимости, день она посвятила переписи оттенков волос, которые были представлены в общем разрезе творчества этого экспонента! Неисповедимы пути учащихся художественных академий.

Галерея закрывалась под конец дня. Случайно забредшие на выставку торговцы уже давно как отбыли; по их душу здесь не было ничего. Недурные работы, но к чему на них тратиться? Наконец начали разбредаться и немногочисленные твердолобые упрямцы, стойко осмотревшие выставку целиком. Пошли, все еще громко сокрушаясь, знатоки.

–Пустая трата времени! Говорил же тебе, что надо было сходить на новую зарубежную ленту. – Однако было очевидно, что они задержались в галерее вплоть до того момента, пока там оставалась аудитория, которая могла внимать их отповедям.

Заезжие дамы из Киокака покинули выставку с угрюмым ощущением исполненного долга.

–Да ладно, сдержали слово, – утешала одна другую. – Вот только после такого ноги болят…

Последней вышла студентка. В ее тетрадочке теперь значилось следующее:

Ѵ черные – 15

Ѵ светлые – 2

Ѵ рыжие – 0

Ѵ иные – 1.

Из представленных восемнадцати портретов, которые он отобрал для выставки, можно было сделать один вывод: у художника было пристрастие к темноволосым моделям.

Девушка была единственной из всех посетителей, которая, казалось, извлекла максимум пользы из визита и получила от нее то, что хотела.

Она застегнула пуговицы на поношенном пальто под самый подбородок и поплелась по темнеющей улице навстречу неизвестности, из которой пришла.