Наталия

Первое, что я слышу, когда захожу в палату нахалки, это как она визжит мне своим писклявым голосом:

— Наташ, тебе лучше уйти. Позвони Роберту, пожалуйста!

Ишь ты, командирша фигова!

Я ей кто, служанка, что ли? Сама нафиг, а Роберта ей на блюдечке с голубой каемочкой? Да щас прям, разбежалась, волосы назад…

От одного только ее тона меня аж передергивает.

Сама тут чаи гоняет с каким-то мажором, и еще моего Роберта ей подавай?

— Лен, а ты чего меня выгоняешь? — цежу я сквозь зубы.

Эта выдра стриженая широко округляет глаза, показывает взглядом на своего посетителя. Ах, ну да, конечно, это она, видимо, просит меня не раздувать при нем скандал?

Пф-ф-ф, я бы и не раздувала, если бы кто-то не обнаглел вкрай!

Тут в беседу вступает ее гость. Симпатичный парень, кстати: у него темные волосы, правильные черты лица, видно, что под рубашкой прячутся широкие плечи. Явно не бедствует, одежда брендовая, да еще и гостинцев этой дряни припер.

— Леночка, правда, негостеприимно как-то… — улыбается он от уха до уха, эдакий мистер Рубаха-Парень. — Девушка, проходите, присаживайтесь, мы тут чай с пирожными пьем. Хотите эклер?

Голос у него приятный, бархатистый, хорошие манеры.

И чего Ленке неймется еще и моего Роберта к рукам прибрать? Видно же, что у нее есть заботливый поклонник. Про которого она почему-то никому не сказала.

И тут эта пакость выдает:

— Саш, пусть она уйдет, она ведь ничего тебе не сделала…

Откровенно дурацкая фраза, которая должна бы меня насторожить. Но я для этого слишком взвинчена и зла на весь мир.

— А я не уйду! — нагло заявляю. — Что у вас тут? Пирожные? Отлично!

Прохожу в палату. Хватаю единственный оставшийся свободный стул, с умышленным грохотом придвигаю его к прикроватному столику и как ни в чем не бывало усаживаюсь.

На столике красиво разложена белая коробка с золотистым логотипом кондитерской. Внутри четыре аппетитных эклера — кремовые, с глянцевой глазурью, от них исходит дразнящий аромат ванили и сливок. Я даже зачем-то протягиваю к ним руку, хотя есть совсем не хочется.

А Лена пищит так пронзительно, что у меня в ушах звенит:

— Наташа, не ешь!

Я бы подумала, что ей жалко. Еще бы — кормить меня, ее верную служанку, пирожными. Не по чину! Но что-то во взгляде Елены мне категорически не нравится. Кроме того, ее лицо белое как мел, даже губы обесцветились.

Соперница выглядит так, будто сейчас от нервов схлопочет инфаркт.

Мне все-таки хватает соображалки отдернуть руку от злосчастных эклеров.

Гость Елены вдруг начинает настаивать:

— Что ж вы, девочки? Я старался, выбирал, начинку особенную попросил, а вы не едите? Ну? Давайте, одна берет пирожное, другая…

Елена хватает ртом воздух и невпопад говорит:

— Саша, пожалуйста, не надо… Я ничего никому не скажу…

— Конечно, не скажешь, — отвечает Саша, и улыбка медленно сползает с его лица. — Я об этом позабочусь.

Встреваю, все еще не врубаясь в ситуацию:

— Что не скажешь, Лен?

Тут происходит то, от чего стынет в жилах кровь.

Саша наклоняется к полу, где стоит еще один пакет — черный, матовый. Ставит его себе на колени и достает оттуда…

Господи боже мой!

Пистолет! Настоящий, черный, тяжелый — я такие только в кино видела! Металл тускло блестит в свете больничных ламп.

Прямо при нас, ошарашенных до потери пульса, Саша методично навинчивает на ствол какую-то штуковину — длинную, цилиндрическую.

Глушитель! Это же глушитель!

Кажется, я сама сейчас схлопочу инфаркт.

— Жрите пирожные, девки, — цедит он сквозь зубы, проверяя механизм. — Зря старался, что ли? Или я вас по старинке, но тогда грязи будет…

Голос у него теперь совсем другой — жесткий, металлический.

— Что… что в пирожных? — выдавливаю я, чувствуя, как язык прилипает к небу.

— Нямка, жрите… — усмехается он, но в глазах такая злоба, что хочется просто исчезнуть.

Мы с Ленкой нервно сглатываем. Нерешительно тянемся за проклятыми пирожными. Беру эклер в руки и застываю с ним, не зная, что делать.

— Ну ты, Ленка, бессмертная… — продолжает Саша, не спуская с нас взгляда. Пистолет небрежно лежит у него на коленях, но палец на спусковом крючке. — Я думал, дохлая в подворотне валяешься. А потом девчонки в общаге напели, что тебя какой-то хрен с горы в платную клинику перевел, операцию сделал…

Он поднимается, начинает расхаживать по палате, как хищник в клетке. Каждый его шаг отдается эхом в ушах.

— Обыскался тебя, стерву такую. А ты вот она — живая, краснощекая… Ну я к тебе с пирожными, с дорогой душой, но и тут неувязочка, нарисовывается подружка. Ты крещеная, Лен? Ангел-хранитель у тебя шибко деятельный, по ходу дела. Но сегодня у него выходной, считай.

Пауза. Тишина давит на барабанные перепонки.

— Жрите давайте!

Последнюю команду он произносит тихо, но так зловеще, что пробирает аж до костей.

Нервно сглатываю, гадая, какую отраву он в эти пирожные напихал. Очевидно же, что пришел ими Ленку травить! А теперь и меня в придачу.

Кажется, нам уже ничего не поможет, не отвертимся, придется есть эту гадость…

Но тут раздается стук в дверь — четкий, уверенный, властный.

Так может стучать только один человек.

Дверь распахивается, и на пороге показывается… Роберт!

Мой Роберт!

Только злющий как черт — лицо каменное, глаза сверкают, челюсть сжата так, что скулы выпирают.

— Что тут происходит? — гремит он. — Почему в палате посторонний? Что вы тут делаете?

Саша цедит сквозь зубы, поднимая пистолет:

— Ну точно бессмертная…

Он резко отпрыгивает от нас с Ленкой и направляет ствол прямо на Роберта.

Роб застывает в дверном проеме, ошалело смотрит на дуло, нацеленное ему в грудь.

— Зашел, дверь закрыл. К девчонкам давай, — приказывает Саша. — С ними жрать будешь…

Но Роберт не собирается подчиняться!

Вижу, как он оценивает расстояние, прикидывает возможности. Глаза его сужаются, он как будто не видит пистолета, или видит, но игнорирует опасность. Медленными, размеренными шагами идет на этого Сашку.

Господи, что он делает?! Его же убьют!

— Ты бессмертный, что ли? — нервно спрашивает Сашка.

— Это ты, по ходу, бессмертный, раз припер сюда сам, — рычит Роберт, продолжая идти вперед. — Охранника ты из строя вывел, тварь?

— Мне теперь терять нечего, так и так кранты… — Саша взводит курок, и этот металлический щелчок разрывает тишину в клочья. — Так что давай, присоединяйся к девчонкам — или пристрелю!

В этот момент я понимаю — он вправду выстрелит. В моего Роберта! В самого дорогого человека на свете!

От ужаса у меня внутри все скручивается в тугой узел. Ошалело оборачиваюсь на Ленку. А она рукой на полку тычет, глаза дикие, но в них какая-то решимость.

На той полке лежит букет роз, а рядом стоят лилии — в высокой стеклянной вазе. Добротной такой, граненой, тяжелой.

На принятие решения у меня уходит один миг.

Я хватаю вазу — она даже тяжелее, чем кажется, холодное стекло скользит в ладонях. Цветы разлетаются в стороны, вода расплескивается, но я не обращаю внимания, со всего размаху кидаю ее в подонка.

Метила в голову, но попала в спину. Ваза бьет его в лопатки и с грохотом бухается на пол.

Сашка даже не падает, но пошатывается, оборачивается к нам с бешеным взглядом.

И в эту секунду сзади на него наваливается Роберт!

Хватает его в железный захват, они валятся на пол с шумом. Катаются по полу, рычат, сопят. Валят все на свете — стулья, прикроватный столик, даже кровать умудряются долбануть так, что она скрипит и ездит по полу.

Щелк!

Тихий, почти неслышный звук — как лопается наполовину сдутый шарик. Выстрел с глушителем?

— А-а-а-а! — визжу я от ужаса, потому что непонятно, куда пришелся выстрел и кого зацепило.

Стою на цыпочках возле окна, жмусь к подоконнику, решая — стоит ли ввязываться в драку или только хуже сделаю?

И тут в палату влетает какой-то незнакомый мужик. Плечи у него широченные, голова бритая, шея, как у быка. Второй охранник! Он разом оценивает ситуацию и в считанные секунды нейтрализует преступника — выкручивает ему руки, заламывает за спину и укладывает лицом в пол.

Саша хрипит, пытается вырваться, но бесполезно.

— Роберт! Роберт! — Бросаюсь к нему, ощупываю дрожащими руками — нет ли крови, ранений.

Слава богу, он цел!

Он встает, отряхивается, только костюм помялся и галстук съехал.

В пылу драки никто не заметил, что на полу лежит Елена. То ли встать пыталась, то ли головой ударилась, но лежит без сознания. Крови на ней нет — значит, шальная пуля прошла мимо.

— Лена! Леночка! — Роберт бросается к ней, опускается на колени. — Врача, быстро!

В палату вбегают врачи — белые халаты так и мелькают перед моими глазами. Кто-то говорит по телефону с полицией, кто-то бросается к Елене. Ее аккуратно перекладывают на кровать, щупают пульс, светят в глаза фонариком.

Все суетятся — кто над подонком, который нас всех чуть не угробил, кто над пострадавшей Еленой.

Шум, крики, топот ног по коридору.

А я тихонько и незаметно выхожу из палаты.

На душе пустота.

В коридоре никого, все столпились в палате.

Жду Роберта, прислонившись к стене, но он, кажется, вообще не заметил, что меня нет.

Не до меня ему сейчас… Или вообще никогда?

Вон как к Ленке помчался, ее в первую очередь ощупывал, осматривал. Не меня. Конечно, ему сейчас решать очередную кучу проблем — полиция, протоколы, разбирательства. А я только мешаю, под ногами путаюсь.

Я все понимаю, Ленке крепко досталось, такая тяжелая травма головы, операция. Но ведь я тоже сейчас не по парку прогулялась, переволновалась жутко, а Роберт в первую очередь к ней…

Все как всегда — если Лена рядом, он про меня и не вспоминает. У них же Вишенка общая, может и семья будущая…

В груди ноет так больно, что хочется выть.

Разворачиваюсь и, понурив голову, направляюсь к лифту. Что мне еще остается?

Крохотными шажками отступаю все дальше и дальше по коридору.

И тут мне летит в спину грозный рык Роберта:

— Куда собралась, красота? Опять сбежать от меня надумала?

Оборачиваюсь — господин великий начальник стоит в дверях палаты, злющий как никогда.

И кажется, сейчас причина его злости — я.