Роберт

Я расхаживаю по номеру отеля, скриплю зубами и мысленно пытаюсь с собой договориться.

Вроде бы мать Елены Татариной вообще не заслужила никаких известий о дочке, но…

На всемирном конкурсе паршивых мам она все же заняла бы далеко не первое место. Пьедестал давно и прочно занят моей собственной матерью, которую я в глаза не видел. Той самой Вирджинией Вольф, что записана в моих документах как родительница, но для меня остается никем.

А я хотел бы… очень хотел посмотреть в глаза этой женщине.

Найти ее, обдать презрительным взглядом и спросить: «Чем же я тебе так не угодил, мама?»

Пусть бы помучилась, покрутилась, как червяк на крючке, придумывая правдоподобный ответ. Пожарилась изнутри чувством вины. А если у нее появились хоть зачатки совести за последние тридцать лет, может быть она даже догадалась бы извиниться за мое паршивое детство в детдоме. За холодные стены, казенную еду, чужих тетенек, которые исчезали, стоило мне ощутить к ним привязанность.

Мне пришлось стать супермозгом, для того чтобы вытащить себя из того дерьма, в которое окунала жизнь. Учиться до изнеможения, работать как проклятый, создавать свою фирму с нуля, а до этого кем только не поработал! И рядом не было никого, чтобы поддержать, подбодрить, просто сказать: «Все будет хорошо».

НИКОГО!

Сжимаю кулаки до хруста, до боли в суставах. Эта боль реальная, настоящая — в отличие от тех призраков прошлого, которые терзают изнутри.

Но даже извинись она триста раз, я бы не простил. И никогда не прощу!

Может, поэтому у меня с женщинами не складывается? Ну не уважаю я их. Не заслужили они того, чтобы к ним относиться по-человечески. Раз способны предать, бросить, исчезнуть без объяснений. Как моя мать.

Не все, конечно.

Наталия, например, моего уважения добилась кропотливым трудом, добротой, человеческим отношением. Она не пресмыкается, не пытается мне угодить из корысти. Просто делает свою работу честно и никогда не подводит, бескорыстно помогает с Вишенкой. Я, конечно, хренов эгоист, диктатор и вообще паршивая личность, но не мог в ней этого не заметить.

И…

Елена Татарина тоже добилась моего безграничного уважения, как мать Вишенки. Что ей мешало сделать аборт? Или отдать ребенка на усыновление? Но поди ж ты, родила, растила сама, вместе с тем работала, училась. Наверняка столкнулась с тысячей проблем, а если хоть немного знать Вишенку, то там тысячей не обошлось. Моя дочка — ураган в миниатюре.

Такой поступок достоин уважения и всего того, что я сделал для Елены, когда нашел ее.

Татарину я перевел в частную клинику, где ее сразу же отправили в реанимационное отделение, а завтра сделают операцию. В той паршивой больнице, где она лежала, девчонке даже не сделали нормального МРТ! Отмазка у главврача была гениальная — аппарат не работает, сломался. Нормально?

А позаботиться о том, чтобы обеспечить ей необходимую процедуру? Оно никому не надо было возиться с «бомжихой». Но какая же она, к черту, бомжиха? Ведь видно, что кожа чистая, на руках следы недавнего маникюра, никаких признаков интоксикации алкоголем. Разве бомжихи такими бывают?

Оказалось, что девушку настолько сильно ударили по голове — видимо, какой-то тупой железкой, — что кость черепа в месте удара вдавилась в мозг. От этого она и не приходила в сознание полностью, не могла себя контролировать, бредила.

Операция будет сложной, реабилитация — долгой. Но мать Вишенки поправится, мне это обещали. А на реабилитацию ее отправят уже в Краснодар, поближе к дочке, о которой она не забывала даже в беспамятстве.

Естественно, до завершения операции я не могу вылететь домой. Вдруг что-то пойдет не так? Не смогу себе простить, если не буду рядом в критический момент.

Надо как-то упросить Наталию позаботиться о Вишенке еще пару дней.

Но перво-наперво все же стоит позвонить бабушке дочки. Ведь та уже начала мне написывать с вопросами: Почему полиция не чешется? Ты узнал, где моя дочь? Как Вишенка?

Очнулась, блин. Вручила внучку непонятно кому, наплевала на пропажу дочки, а теперь вопросы задает. Огонь, а не родственница у моей девочки.

Хожу по номеру еще пару минут, собираясь с духом.

Больше не теряя времени на раздумья, все-таки звоню бабушке Вишенки. Гудки тянутся вечность, и я почти надеюсь, что она не ответит. Потому что эта особа мне искренне неприятна.

Но нет, трубку снимают.

— Здравствуйте, я нашел вашу дочь, — выпаливаю я, едва она отвечает. — Елена в больнице, но все будет хорошо, через неделю ее перевезут в Краснодар на реабилитацию. До свидания. А точнее — прощайте.

Уже собираюсь прервать звонок, как она чуть ли не кричит в трубку:

— Погодь, погодь! Что с Ленкой-то?

В ее голосе слышится что-то похожее на испуг. Или все-таки показалось?

Шумно вздыхаю, тру пальцами переносицу. Похоже, объяснения затягиваются.

— Ты мне в трубку не дыши, толком лучше расскажи! — требует Надежда Татарина командирским голосом.

Начинается…

— На нее напали, избили, — отвечаю сухо. — Сильно.

— О-о… а я-то подумала… К-к-как Леночка? — В трубке раздаются сипящие нотки, словно бабка задыхается.

Надо же, забеспокоилась. Не прошло и полгода с момента, как она заклеймила дочь гулякой и сдала мне внучку.

— Хреново, — чеканю я, но затем все-таки смягчаюсь: — Я устроил ее в хорошую клинику, прогнозы утешительные. Я в Питере, контролирую процесс.

Про операцию не говорю намеренно, чтобы избежать новых вопросов и, не дай бог, истерик. Не вечность же мне тут сидеть и разговаривать с ней по телефону.

— Ты в Питере? — квохчет Надежда, шумно сопя. — А как же ж внучка моя?

Ох ты… Наверное, все ежики в лесу от удивления сдохли.

Теперь она еще и за внучку переживает, надо же.

Где были ее переживания, когда она совала мне ребенка прямо на улице? Мне — абсолютно незнакомому для нее человеку. Ей крупно повезло, что я не сдал ребенка в социальные службы. Я бы, конечно, так никогда не сделал, но ведь ей об этом неизвестно.

— Я оставил девочку с надежным человеком, можете за нее не переживать, — отвечаю с ледяным спокойствием, хотя внутри все кипит. — Я позабочусь о дочке.

— Ладно, так и быть, скажи своему надежному человеку, нехай везет девочку обратно ко мне, — заявляет Надежда с такой интонацией, словно делает мне одолжение. — Я уже отдохнула, справлюсь сама.

Я обалдеваю от этих слов, а бабушка Вишенки продолжает как ни в чем не бывало:

— Только дочку мне выходи там. Я сама лететь в Питер не могу, самолетов очень боюсь, да и где ж такие деньжищи взять на билет…

Не слушаю ее бред дальше, ошарашенный наглым предложением вернуть ей Вишенку. Ага, сейчас! Прямо бегом бегу…

Надежда продолжает что-то нести про деньги и страхи, а я чувствую, как в висках начинает стучать. Неужели она всерьез думает, что я верну ей ребенка после всего, что произошло?

— Надежда, — перебиваю я ее тираду, — я ни под каким видом не подпущу вас к своему ребенку! Точка.

— Эх, как заговорил, дочка евойная… — начинает она ехидно. — То нафиг не нужна была, и тут на тебе — выискался папашка. Что ж ты про нее раньше не вспоминал? Ленка сама девчонку тянула, а ты…

— Я про нее не знал! — рявкаю в трубку.

Черт, не хотел показывать эмоции, но эта женщина умеет довести до белого каления.

— Врать-то ты горазд, — продолжает Надежда ядовито, — вот только Ленка мне говорила, что с тобой после залета виделась. Так что все ты знал, а сейчас дурака включаешь. Вертай мне внучку, а то в полицию пойду!

В последних словах слышится угроза, и что-то во мне окончательно щелкает.

— Хрена тебе с маслом, а не моя дочь. Поняла? — выпаливаю я и с силой давлю красную кнопку.

Швыряю телефон на кровать.

Ответил по-хамски, да.

Но чувства вины — ноль целых, ноль десятых. Эта женщина не заслуживает вежливости, после того как бросила маленького ребенка.

А вот с тем, что Елена якобы виделась со мной после залета, большие вопросы. Что ж, придет в себя после операции — подробно расспрошу.

Подхожу к окну, смотрю на дождливую питерскую улицу. Прохожие торопятся, прячась под зонтами, машины шуршат колесами по мокрому асфальту. Погода пасмурная, как мое настроение…

Но неприятное дело сделано, можно выдохнуть.

Наконец наступает время для приятных эмоций.

Я укладываюсь в кровать, снова тянусь к телефону. Пролистываю все то обилие снимков Вишенки, что Наталия мне прислала за этот бесконечный день.

На фотографиях моя дочка смеется, играет, корчит рожицы. Кое-где мелькает младший брат Наталии — симпатичный пацаненок с озорными глазами. Но Виолетта вне конкуренции… Эти пухлые щечки, курносый носик, смешные хвостики. Сам не понимаю, как я так быстро успел к ней прикипеть?

«Как у вас дела?» — пишу Наталии.

Ответ приходит быстро: «Все хорошо, ложимся баиньки».

Мне тут же прилетает фото, где Наталия держит Вишенку на руках, а моя девочка уже сладко посапывает, прижавшись к женскому плечу. У Наталии усталое, но умиротворенное лицо. Материнское, я бы даже сказал.

Снова пишу, стараясь не показать, насколько мне важен ее ответ: «Мне нужно задержаться в Питере, дождаться операции мамы Вишенки. Могут быть сложности…»

«Хорошо, конечно. Я побуду с Вишенкой до вашего приезда», — отвечает она без малейшего намека на недовольство.

Обалдеть! Я тут к битве приготовился, умасливать ее хотел премиями и надбавками, сочинил целую речь о том, как это важно. А она — просто «хорошо».

Так и хочется ей написать: «Наташка, ты человечище».

Но пишу другое, неожиданно для самого себя: «Я по вам соскучился».

Тут же спешу удалить сообщение, потому что это уже за гранью, но поздно — оно получено и прочитано. Черт, а ну как мисс Недотрога еще раз обвинит меня в харассменте?

Но мне приходит совсем другой ответ: «Мы тоже».

Сижу, пялюсь в экран телефона и не понимаю, что вообще происходит. Это что такое было? Кто эти «мы» — она имеет в виду спящую Вишенку? Или себя тоже? Могла бы и уточнить, в конце концов!

Совершенно безответственный подход к переписке с начальством.