Роберт

Спринтом мчу в прихожую в глупой надежде успеть купировать ситуацию до того, как Вишенка проснется. А кто-то все наяривает и наяривает, звонят уже третий раз. Тут у любого включится режим убийцы, что уж говорить обо мне.

Вылетаю на лестничную клетку, готовый рвать и метать.

А там две потрепанные жизнью женщины в синей униформе с ведрами и швабрами наперевес.

— Здравствуйте, мы прибрать.

Гребаный клининг, про который я напрочь забыл.

Они, кстати, точно по графику — два часа дня. То есть по графику из моей прошлой жизни, когда к этому времени я уже успевал вернуться из спортзала, спокойно пообедать и так далее.

Эх, когда это было? Кажется, в другой жизни. А ведь я всего третий день как отец.

— Вы издеваетесь надо мной? — тихо, но выразительно возмущаюсь. — Зачем столько трезвонить? Вы мне ребенка разбудите!

— Ой, мы просим прощения. Мы тихо, — обещают женщины.

А я ни хрена им не верю. Сейчас как начнут шуметь своими ведрами, пылесосами.

Я решительно не готов лишаться тех блаженных часов отдыха, пока Вишенка спит. Ну его к шутам, этот клининг.

— Так, вот вам пять тысяч, сейчас убирать не нужно. Приходите завтра с утра.

Тут они начинают распинаться, что завтра не могут. А послезавтра не могу я.

В общем, расходимся на том, что прибрать придут на следующих выходных.

О том, что отпустил их вот так просто, я начинаю жалеть почти сразу, как только возвращаюсь в квартиру. Ведь тот беспредел, что мы с Вишенкой натворили за полдня, иначе как апокалипсисом не назвать. Тут и там валяются игрушки, детская одежда, да и моя тоже, разлито молоко, на кухне рассыпана на полу смесь, на столе громоздятся баночки с детским питанием, а в ванную и вовсе лучше не заходить. После трех купаний Вишенки за утро там форменный беспредел.

И я еще смел ругать Наталию за какие-то там разбросанные игрушки на диване? Дурень! Может, был бы с ней мягче, так она бы не ушла. Сам себе сделал пакость, точнее мой несдержанный язык.

Причем удивительно, у меня все было в порядке с самоконтролем ровно до того момента, пока не появилась Вишенка. Все это нервы, недосып.

Определенно отцам-одиночкам нужно ставить памятник при жизни.

Прохожу на кухню с диким желанием наконец-то поесть. Ведь за все полдня во рту ни маковой росинки. Открываю холодильник и… закрываю.

Потому что там нет еды для взрослых.

За полдня я мало того, что не занялся ни работой, ни поиском няни, но даже еды себе заказать не сподобился. Да что там, я про нее даже не вспомнил, гоняясь за Вишенкой по всей квартире.

Хватаюсь за телефон, чтобы сделать заказ, и откладываю.

А ну как злобный курьер позвонит в дверь и все-таки разбудит Вишенку, чудом ранее не разбуженную уборщицами.

Позже. Потом…

Но живот урчит, а рука сама тянется к детской банке с гордым названием «Телятина».

Грею эту серую жижу в микроволновке, с опаской пробую. Оказывается, ничего себе еда, вполне съедобная. На вкус, как мясной мусс, который в ресторанах, между прочим, продают за большие деньги, а порции даже меньше, чем баночка Вишенки.

Неожиданно телефон булькает сообщением.

Наталия!

Неужели одумалась и собралась приехать?

Но ожившая было надежда быстро умирает, потому что там всего-то эмодзи с сердечками в глазах и рука с вытянутым большим пальцем, типа класс. Что это вообще значит? Эмодзи с сердечками для меня или…

Не сразу вспоминаю, что, вообще-то, отправил ей фото спящей Вишенки.

Это она так отреагировала на снимок.

Негусто, скажем так. Могла бы и оценить, как здорово я справился с работой няни, учитывая, что опыта у меня ноль целых, ноль десятых.

Словно прочтя мои мысли, Наталия присылает: «Вы молодец, Роберт».

Пф-ф-ф, я что, похож на человека, которому нужно ее одобрение? Но приятно, ладно уж. Оценила, значит.

Делаю себе кофе, чтобы хоть как-то взбодриться и наконец начать жить свою жизнь, а пальцы тем временем печатают: «Сам в шоке от того, что смог ее усыпить».

Наталия сразу читает сообщение, долго что-то печатает, а потом от нее приходит инструкция: «После бутылочки она быстро засыпает, вы делайте ей сразу двести сорок миллилитров, и качайте на руках, или можно сразу положить в кроватку».

Пользуясь тем, что Наталия подобрела, бомбардирую ее вопросами:

«А сколько она спит?»

«Сколько банок в день съедает?»

«Сколько раз в день ее купать? Менять подгузники?»

Она отвечает развернуто, вдумчиво, с деталями — все, как я люблю.

Сам не успеваю понять, как мои вопросы перетекают на личное:

«Сколько у тебя братьев и сестер?»

Наталия некоторое время молчит, а потом все же отвечает: «Нас у мамы шестеро, я старшая и главная нянька».

Это я уже понял, что нянька. Но пять братьев и сестер — это сильно. И живут, должно быть, небогато, но никого в детдом не сдали. Все-таки у Наталии хорошая семья. И сама она хорошая, добрая, вон как с Вишенкой здорово ладила. И ноги у нее… Не дают они мне покоя.

«Чем ты сейчас занимаешься?» — вдруг спрашиваю у нее.

Сам от себя не ожидал, честно-пречестно.

Неожиданно получаю фото.

Это селфи Наталии с каким-то маленьким мальчиком на руках. Они гуляют на улице.

У Наталии совершенно потрясающая улыбка. А еще она без очков, до одури красивая. Как я этого раньше не замечал?

«Нянчусь с младшим, поэтому извините, Роберт Артурович, но приехать и вправду никак не могу».

Да боже мой, я согласен на Наталию с братом, это всяко лучше, чем вовсе без Наталии. У Вишенки столько игрушек, что хватило бы занять с десяток детей.

Но не давлю, она ведь обозначила свои границы. Вдруг опять психанет, и мне даже посоветоваться будет не с кем. К тому же мне так тепло от общения с ней. Увереннее себя чувствую, что ли?

«Наташ, мне нужна няня, поможешь выбрать?» — прошу ее наконец.

Мне мгновенно прилетает: «Уже сделано, назначила вам три собеседования на завтрашнее утро».

Все-таки она обалденная девушка.