Я уже давно спрашивал себя, доберёмся ли мы вообще когда-нибудь донизу… и доберётся ли туда человек вообще когда-нибудь.

В остальном ничего примечательного не происходило. Твёрдые, как камень, скальные стены всё так же покрывала тончайшая чёрная плёнка, а диаметр по-прежнему составлял ровно три целых четырнадцать сотых метра — иначе сама идея с рельсовым путём попросту не сработала бы. Температура также держалась чуть ниже десяти градусов и не повышалась.

Последние совиные гнёзда, притом огромных размеров, мы обнаружили на глубине пятидесяти километров; после этого исчезли и они. Всё это я знал из сообщений Марит. Странным образом в последних письмах, которые с каждым разом становились всё короче, она уже ничего не писала о глубине.

Вероятно, на станции не случилось ничего достойного упоминания, или же Марит была слишком занята, чтобы составлять подробные отчёты. В конце концов, она никогда не отличалась многословием. Так или иначе, я надеялся вскоре выяснить причину её молчания.

Пока корабль входил в Хорнсунн-фьорд, я спрашивал себя: каково это будет — снова заглянуть в шахту, почувствовать воздушную тягу и вдохнуть запах серы? Последний год я занимался главным образом организационными делами: их становилось всё больше, и они грозили утопить меня в бумажной волоките. В гондолу я уже давно не ступал. Эта работа оставалась за Премом, Хансеном, Марит и шахтёрами.

Кроме того, я консультировался у венского врача доктора Вебера, специалиста и коллеги моего отца. Он обнаружил у меня сердечный недуг. По-видимому, одна из камер сердца была деформирована и уже не могла работать в полную силу. Я чувствовал это всякий раз, когда поднимался по лестнице или наклонялся, чтобы завязать шнурки.

Вероятно, порок был врождённым: мой дед, который в детстве рассказывал мне о походах фризских моряков к Северному полюсу, умер от такой же болезни в пятьдесят девять лет. С другой стороны, сердечное расстройство могло быть вызвано и душевным напряжением моих прежних спусков в шахту: чем глубже я проникал вниз, тем тяжелее они мне давались. Однако, чтобы не прослыть трусом, я утаил от врача приступы клаустрофобии.

Как нельзя кстати пришла мне тогда так называемая конторская рутина, без которой тоже было не обойтись: разбирать протоколы, отвечать на письменные запросы, вместе с правлением разрабатывать новые планы, составлять сметы, заключать договоры с группой инвесторов или вести обычные беседы с землепроходцами — так Прем называл норвежских шахтёров.

Время, когда строительством руководили хорошо оплачиваемые немецкие инженеры, давно миновало. Денег не хватало, и теперь отряд состоял из закалённых мужчин, достаточно безумных, чтобы за кусок хлеба спускаться в гондоле в головокружительную глубину и рисковать жизнью.

Многое можно было уладить только из Вены, Берлина, Лейпцига или Тромсё, поэтому целый год я держался вдали от острова. Вечерами я обычно заползал в постель смертельно усталым, не находя сил ещё раз перечитать письма Хансена или поцеловать Кати на ночь. Из-за всей этой работы я не мог даже насладиться недавним супружеским счастьем. Но я знал: однажды придут и другие времена.

Крик чайки вырвал меня из мыслей. Я поднял голову. Матросы уже убирали парус. При виде высоких утёсов сердце забилось быстрее. Издали я различал бухту и флагшток станции. Как же всё было знакомо: базовый лагерь с причалом, место для костра, крутой берег с серпантинами, ведущими к Чёртовой равнине.

С тоской я посмотрел на могилу Гарпуна — серую груду камней с флагштоком и сгнившим деревянным крестом. Здесь, казалось, мало что изменилось. Разве что возле мостков появилась деревянная хижина — наверняка идея Према. Разумное новшество: теперь прибывшим гостям не приходилось подолгу ждать на холоде, пока за ними кто-нибудь придёт.

Когда шхуна заскребла о деревянный настил мола и якорная цепь с грохотом ушла в море, я первым спрыгнул на мостки, ведущие к берегу. Матросы перебросили мне через леер вещмешок. И тут я замер.

Ян Хансен — косматые жёлтые волосы, шерстяная шапка, банджо за плечом — вышел из хижины. Он поднял костыль, приветствуя меня. Его жёлтые бакенбарды золотом светились на солнце. Ну и сумасшедший же он был, этот человек! Я быстро зашагал по молу, чтобы обнять старого друга.

Подойдя ближе, я увидел чёрные круги под его впалыми глазами.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 41

Несколько часов спустя я сидел рядом с Хансеном на скамье перед станцией. Вечер стоял мягкий; плюсовая температура заставляла снежный наст хрустеть и потрескивать. Мы смотрели на бухту. Ветра не было, море лежало гладкое, как лист бумаги. Судно капитана Андерсона давно уже снова вышло в открытое море.

— За твою свадьбу! — Китобой поднял бутылку в мою честь и одним могучим глотком осушил ее. Похоже, запрет Према на спиртное изрядно ослаб: Хансен тут же откупорил вторую бутылку вина — тоже из кладовой.

— И за то, что ты стал дядей, — напомнил я.

— Пфф! Пусть этот надутый хлыщ катится к черту! — Хансен рыгнул.

— Эй, полегче… — попытался я его унять. — Как-никак твой брат вкладывает в нашу работу огромные деньги.

— Не потому, что мы такие славные ребята, это ты, надеюсь, понимаешь! — Хансен сделал еще глоток. — Ему нужны результаты для военной промышленности. А он там по уши увяз.

Хлыщ не хлыщ, а Карл Фридрих фон Хансен стал отцом, и значит, мой давний товарищ теперь был дядей. Я поднял бутылку ему навстречу.

— За прибавление!

— Ладно уж. — Хансен снова отпил, и на этот раз я тоже пригубил из бутылки.

— А у тебя когда? — спросил он спустя некоторое время.

У меня? Я подумал о Кати, моей черноволосой красавице с миндалевидными карими глазами, которая на венских сценах пожинала один успех за другим. Мы поженились четыре недели назад. Ей было всего двадцать четыре — на шесть лет меньше, чем мне, а такая юная девушка вовсе не спешит обзаводиться детьми.

К тому же в ближайшее время мне предстояло торчать на Шпицбергене. Сейчас она играла в Бургтеатре Гретхен в гётевском «Фаусте», и постановка шла до осени, так что, возможно, я увижу ее только после этого.

— Не знаю… — Я невольно усмехнулся.

Хансен поднял глаза.

— Что?

— В брачную ночь она сказала мне, что «Кати Бергер» звучит глупо.

— «Александр Бергер» звучит еще глупее. — Хансен ухмыльнулся. — Ты понимаешь, о чем я…

— Понимаю. В общем, она настояла, чтобы отныне ее называли Катариной Бергер.

— В этом есть стиль. — Хансен кивнул. — А как твоя помпа? — Он ударил себя кулаком в могучую грудь.

Я пожал плечами.

— Мне велено беречься, вот и все. Никаких спусков в ствол; вам придется и дальше исследовать его без меня.

Я умолк. Хансен тоже молчал.

— Как Марит? — спросил я. — Ее последние письма были совсем короткими, а потом она и вовсе перестала писать.

Хансен проворчал:

— Дел у нее по горло, но держится хорошо. Стройку станции и рабочих она держит в кулаке. — Он скривил рот. — Ты попробуй найди женщину, которая сумеет здесь, среди такой оравы мужиков, за себя постоять. Прем как-то попробовал с ней…

— Попробовал?

— Ну, сам понимаешь… ночью. Но она поставила ему такой знатный фонарь, что все еще несколько недель любовались. — Он громко расхохотался. — С тех пор он держится от нее подальше, а на станции царят тишь да благодать.

— Слава богу, — с облегчением пробормотал я. — Главное, чтобы не было раздоров и чтобы мы продолжали продвигаться в стволе.

Я посмотрел на Хансена, но он молчал.

— Марит тоже спускается в ствол?

Хансен покачал головой.

— У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Я рад, что она наверху за всем присматривает.

До сих пор китобой не сказал ни слова о нынешней глубине шахты, а я еще не успел поговорить ни с Премом, ни с кем-нибудь из землепроходцев. Да я даже толком не знал, кто сейчас работает на станции.

Поскольку Хансен не реагировал на мои попытки что-нибудь выведать, я спросил прямо:

— На какой вы глубине?

Он отвел взгляд, сплюнул за обрыв и снял с головы шерстяную шапку, принявшись мять ее в руках. Нехороший знак.

— На какой вы глубине? — повторил я.

— Пока тебя не было, мы пахали как проклятые. Невообразимо. Люди по очереди ходили в дневную и ночную смену. Прем постоянно заботился о поставках, но однажды опустели даже оба дизельных бака, а дважды у нас кончались рельсовые звенья. Пришлось самим фрезеровать отверстия в запасных шпалах.

— Глубина?

— Мы перешли рубеж в семьдесят километров.

Мое лицо просветлело.

— Семьдесят километров! И ты не сказал мне сразу?

Хансен промолчал. Только покачал головой.

— Вообще-то мы уже должны были добраться до зоны магмы, но там ни искры — нигде, насколько хватает глаз. Мы даже пробурили горизонтальный тоннель в стенке ствола. Но чем дальше вгрызались, тем тверже становилась порода. Через метр камень сделался таким, что буровые головки начали гнуться — даже лучшие, какие мы смогли получить из Берлина.

— А если мы…

— Александр, чем ниже мы спускаемся, тем тверже становится стена ствола! — перебил меня Хансен. — Если так пойдет дальше, мы даже болты не сможем вбивать, чтобы крепить рельсы. Проклятый ствол… — Он сплюнул. — Начиная с тридцать первого километра температура держится ровно на 9,87 градуса. Не становится ни теплее, ни холоднее. Содержание кислорода тоже не меняется… даже сила тяжести прежняя. Килограмм остается килограммом, хотя мы взвешиваем его в семидесяти километрах под земной поверхностью.

Он перевел дух.

— Мне-то плевать, а Према это сводит с ума. Он больше ни о чем другом не говорит. И нигде нет никаких следов чертежей, никаких указаний на то, как возник ствол, кто мог его построить и каково его назначение…

Если не считать нового рекорда глубины, все это не было по-настоящему новым. Хансен либо тянул время, либо медленно готовил меня к чему-то, чего я еще не знал. Во всяком случае, я уже догадывался: за время моего отсутствия что-то случилось.

А поскольку он все никак не переставал нервно мять шапку, я готовился к худшему.

У нее теперь смертельный страх перед глубиной. Теперь я понял почему. Что-то должно было произойти без меня.

— Что происходит? — спросил я.

— Несколько недель назад мы столкнулись с первой проблемой, которая кажется непреодолимой, — продолжил Хансен.

— Лава? — спросил я, хотя знал, что лавой это быть не может.

Хансен покачал головой.

— Растущее давление воздуха. Прем объяснил мне это так: чем глубже мы спускаемся, тем сильнее давление в голове. — Он постучал пальцем по вискам. — Из-за этого газы растворяются в крови. При подъеме кровь снова их высвобождает. Она начинает пузыриться, как при всплытии с большой глубины. Тело меняется, его словно отравляет. Постоянные спуски приводят к повышенному содержанию калия в крови — а это, кажется, не слишком полезно…

Хансен умолк.

Хотя с тех пор, как я изучал медицину, прошли годы, кое-что я еще помнил. Описанные им признаки — падение давления или учащение пульса — в дальнейшем должны были привести к судорогам, головным болям, мышечным подергиваниям или головокружению: к симптомам, при которых безопасная работа в стволе становилась невозможной.

Постоянная нагрузка на сердечную мышцу и мозг вызвала бы потерю сознания или по меньшей мере сосудистый коллапс. В худшем случае нарушения сердечного ритма могли закончиться смертью.

Я снова подумал о его словах. Марит боится до смерти.

— С какой глубины начинаются эти состояния? — спросил я.

— Порог — примерно после шестидесяти пяти километров. — Хансен замолчал.

Вообще-то я прибыл на остров, чтобы рассказать о великолепных бюджетных планах на следующий год. Но чем дольше слушал Хансена, тем яснее понимал: пора если не прекращать эксперимент, то хотя бы двигаться куда медленнее.

— Это еще не все, верно? — спросил я.

Он покачал головой.

— Ты ведь помнишь, что два года мы обыскивали каждый сантиметр каменной стены в поисках знака или послания. Кроме совиных гнезд, ничего не находили. Но теперь, когда прокладывали рельсы для семьдесят первого километра, кое-что обнаружили.

Я чувствовал: громкие радостные возгласы здесь были бы неуместны. Не перебивая, я слушал дальше.

— Там, внизу, в скале выжжен лик Кристиансона.

— Лик… Кристиансона? — Я недоверчиво уставился на него.

— Тебе надо увидеть самому, это жутко. Если долго смотреть ему в глаза, кажется, будто заглядываешь в душу… Глаза — врата души, — прошептал он. — Так сказал Прем.

Непроизвольно я схватился за цепочку на шее, где висел мой талисман: китовая кость Кристиансона. Три года назад молодой швед сорвался вниз головой в ствол, когда посреди ночи у нас под ногами провалилась земля, и ствол поглотил палатку со всеми припасами и ящиками.

— Как появился этот лик? — спросил я.

— Если бы мы знали! — Хансен снова принялся мять шерстяную шапку. Наконец отложил ее в сторону и сделал еще глоток. — Прем уже три дня внизу. Сегодня ночью поднимется. Мы регулярно спускаемся на второй клети, работающей параллельно, чтобы доставить ему свежие припасы и воду… С водой там тоже странная история. Она внизу испаряется невероятно быстро. В общем, сейчас все строительные работы остановлены: Прем изучает лик.

Хансен помолчал.

— Скажу тебе одно… на глубине семидесяти километров что-то начинается. Дальше все становится другим.

— Что именно другим? — спросил я, хотя не был уверен, что хочу это услышать.

Хансен провел рукой по бакенбардам.

— Я не могу тебе объяснить. Это надо пережить самому. Настроение, звуки, просто все. Когда я внизу, я уже давно не играю на банджо. Начиная с шестьдесят седьмого километра, звуки идут странно искаженными. Не могу описать. Когда я прохожу шестьдесят девятый, сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает, меня охватывает давящая тоска, все тело дрожит — но не снаружи, а изнутри. — Он схватился за грудь.