Затем она попыталась подвинуть к двери один из тяжелых постаментов — и тут ее ждало разочарование. Постаменты не двигались. Их прикрутили к полу железными уголками, а хлебным ножом Неле не смогла вывернуть ни одного винта.

Все сидело так крепко, что она, пожалуй, не справилась бы даже крестовой отверткой.

Черт!

Она один за другим обошла все постаменты. Везде одно и то же: железные уголки и винты, намертво вогнанные в пол. Больше в комнате не было ничего тяжелого, чем можно было бы подпереть дверь.

Неле уже хотела сдаться, но вдруг насторожилась. На самом большом постаменте, под стеклянным колпаком, находилась уродливая сова-мать со своими скелетированными птенцами в гнезде. И вот у этого постамента железных уголков не было.

Их сняли? Нет. В полу не осталось никаких отверстий. Видимо, крепление тогда просто забыли.

Доктору Ронену непременно следовало упомянуть об этом в годовом отчете, подумала она.

Она уперлась бедром в постамент и действительно сдвинула его на несколько сантиметров к двери. Так держать.

К постаменту тянулся электрический провод — для подсветки витрины. Провод натянулся и при следующем рывке вырвался из стекла. Вот невезение. Это тоже непременно надо внести в отчет. Как и сломанную рацию, разбитые окна, уничтоженный вертолет и протекающее исследовательское судно. Финансирование срочно нуждается в увеличении.

Она усмехнулась в приступе мрачного юмора, но смех тут же застрял у нее в горле. Когда постамент отъехал примерно на треть, под ним открылась пустота. Неле едва не провалилась туда одной ногой.

Она поспешно отодвинула постамент до конца — и поняла, почему тот не был закреплен.

В полу зияло квадратное отверстие. Спуск. Слабый музейный свет падал на металлическую лестницу со скобами, уходившую отвесно вниз. Из отверстия поднимался неприятный затхлый холод, и Неле передернуло.

Да, точно. Это, должно быть, тот самый участок, о котором ты что-то нашла в интернете. Тот, что ведет вниз, в лед.

Значит, это была не фантазия и не теория заговора. Тайная зона действительно существовала. Но не радуйся раньше времени. Может, перед ней всего лишь небольшая полость, где стоят распределительные щиты и сходятся электрические кабели.

Сначала Неле пододвинула постамент к двери, поставила его под ручку и вбила снизу еще несколько деревянных клиньев, чтобы открыть дверь стало как можно труднее. Потом натянула парку и приготовилась спускаться.

Перекладины металлической лестницы были ледяными. Пахло плесенью и ржавчиной, холод усилился мгновенно. Стоило ей просунуть голову в шахту и спуститься еще на три ступени, как ноги уже коснулись пола.

Она, должно быть, оказалась в подземном помещении. Сейчас бы фонарик.

Вдруг что-то холодное коснулось ее лица. Скользнуло по щеке вниз, к шее. Неле едва не закричала, но это оказалась всего лишь тонкая цепочка, свисавшая рядом с потолка. Господи. Сердце понемногу успокоилось.

Когда глаза привыкли к темноте, в мутном свете, падавшем сверху в шахту, она разглядела: цепочка крепилась к голой лампочке.

Неле мысленно вознесла короткую молитву и дернула за цепочку. Лампа и правда загорелась, открыв помещение примерно вдвое меньше музея. Стены были бетонные, пол — линолеум, вздувшийся от холода и со временем ставший ломким.

Комнату, похоже, давно врезали в лед, а местами даже в скалу. Вероятно, при подходящей печи эту часть можно было обогреть куда легче, чем надземные контейнерные постройки, день и ночь открытые ветру и непогоде. Впрочем, у этого сооружения могло быть и другое назначение.

Тайный архив, о существовании которого никто не должен был знать. По крайней мере, выглядело это именно так.

В помещении стояло несколько рядов стульев, как в маленьком просмотровом зале; Неле и впрямь нашла стеллаж с кинопленками и большой старинный проектор. У противоположной стены лежал свернутый экран.

Значит, здесь действительно показывали фильмы. Но когда? «Сибирион» возобновил дальнейшее исследование шахты всего три года назад, а все это выглядело так, будто существовало как минимум пятьдесят или шестьдесят лет.

Неле подышала на озябшие руки и подошла к стеллажу. Рядом с кинопленками стояли хрупкие папки-регистраторы вперемешку с небольшими папками формата A5. Одну из них она раскрыла. Картон хрустнул.

Внутри лежали отдельные пожелтевшие листы, похожие на пергамент. Машинописные отчеты и протоколы.

О боже, этому архиву больше шестидесяти лет.

На внутренней стороне пятнистой обложки красовалась свастика. Неле пробрала дрожь. Ниже курсивным готическим шрифтом было напечатано: «Рейхсминистерство физики и экспериментальных исследований».

Записи были на немецком и относились к 1943 году. К тому самому году, что и письмо прапрабабушки Лиисы.

Совпадение?

Неле понадобилось время, чтобы понять, о чем шла речь в папках. Это была подборка отчетов о работе, подписанных неким Гюнтером Риттером фон Дёницем. Жестяные коробки с кинопленками, стоявшие рядом, были помечены соответствующими годами: 1939–1945.

Очевидно, эти материалы были слишком взрывоопасны, чтобы выставлять их наверху, в музее. Такой темной эпохой никто не стал бы гордиться. Что бы ни исследовали нацисты, документы из этого архива могли служить разве что предостережением.

Парадоксальным образом, однако, никого они не предостерегли от дальнейшего изучения шахты — о чем свидетельствовало участие людей из «Сибириона».

Но общественность должна узнать, что здесь происходило. И что происходит до сих пор.

Она хотела собрать несколько папок и унести наверх, но в этот миг лампочка лопнула с глухим хлопком. Нить накала коротко вспыхнула — и стало темно. Тысячелетний рейх. Что-то недолго продержался.

Неле зажала несколько томов под мышкой и уже собиралась подниматься по лестнице, когда почувствовала на щеке холодное дуновение. Здесь, внизу?

Она повернула голову. И правда. Поставив том обратно на стеллаж, Неле на ощупь двинулась в темноте мимо рядов стульев к другой стороне помещения. Холодный сквозняк на лице усиливался. Где-то здесь, внизу, должно быть отверстие.

Наконец она добралась до конца комнаты и ударилась ногой о стойку с экраном. За ним стену закрывал занавес. Неле провела рукой по грубой ткани, потянула и поняла, что занавес ходит по карнизу. Из-за него хлынул холод.

В полумраке, на уровне глаз, она увидела стекло. Окно. Оно походило на узкую фрамугу; сбоку даже имелась ручка. Уплотнение было плохим: холод просачивался сквозь пористую резину оконной рамы.

Но куда могло выходить окно здесь, внизу? Куда оно должно было открываться? В скальную стену?

И тут Неле поняла, что перед ней. Световой колодец — как в подвалах старых домов. Шахта вела вверх. Либо она служила для дневного света, либо была предназначена для притока воздуха. В любом случае конструкция выглядела старомодной — под стать папкам из сороковых годов.

Неле снова задернула занавес. Через этот световой колодец, дыру в полу и оставшееся без тяжелого деревянного постамента место — постамента, который теперь подпирал входную дверь музея, — холод мог беспрепятственно подниматься из глубины.

Музей быстро остынет, и очень скоро наверху будет такой же минус, как здесь.

Твое положение лучше не стало.

Она на ощупь вернулась к стеллажу, наугад вытащила из ячейки горсть папок с протоколами и зажала их под мышкой. Затем, уже одной рукой, поднялась по лестнице обратно наверх.

В музее было заметно теплее. Пока. Но холод и здесь будет расползаться медленно и неумолимо.

Хотя было уже больше часа ночи, о сне не могло быть и речи. Только не с этой тварью, находившейся на станции. Неле не сняла парку, забилась с рюкзаком в угол за витриной — туда, где рассеянный свет был еще ярче всего, — и вытащила следующий дневник Бергера.

При виде банок с ананасами, грушами и гуляшом, которые она в спешке набрала на кухне, Неле с досадой осознала: консервный нож она не взяла. Идиотка.

Позже она попробует вскрыть одну из банок хлебным ножом. Но сперва ей хотелось читать дальше. Следующая тетрадь Бергера начиналась летом 1914 года, через два года после начала его исследований.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 6

ГЛАВА 40

Спуск. Июль 1914

Шла четвёртая неделя июля 1914 года. Я стоял на носу шхуны и смотрел на ровное, сверкающее море. «Скагеррак» за это время состарилась ещё на два года. Теперь она стала похожа на обветшалую даму, которой давно пора было встать на ремонт в Тромсё, но у норвежцев не было денег — как, впрочем, и у всех прочих наций.

Седой, угрюмый Андерсон по-прежнему оставался её капитаном, однако из старой команды на борту уцелели только ледовый лоцман да провиантмейстер. Остальные нанялись на русские китобойцы, где платили больше.

По рассказам, доктор Трэвис, некогда спасший жизнь Хансену, Марит и мне, несколько недель назад умер — здесь же, на борту «Скагеррак». Говорили, он страдал неоперабельной опухолью мозга. Судовой врач никогда не был сухопутной крысой и умер так, как всегда хотел: на просоленных корабельных досках, посреди бури.

Среди оставшегося после него имущества оказался ящик с книгами. Трэвис завещал его мне, и во время перехода я вскрыл ящик и перебрал содержимое. В основном там была специальная медицинская литература, от которой мне было мало проку.

Однако я обнаружил одну чрезвычайно любопытную книгу баронессы Роберты де Сикка — той самой, чью «Мифологику» доктор Трэвис когда-то мне подарил. Этот том назывался «Мифологика II». Продолжение оказалось крупнее, вдвое толще первой книги и было издано баронессой в 1851 году, за год до её смерти. Часть я успел прочесть за время плавания, но бросил, наткнувшись на несколько тревожных мест.

Теперь, когда шхуна достигла берегов Шпицбергена, тускло мерцавшее над горами солнце приветствовало меня в краю фьордов. Прошёл год с тех пор, как я в последний раз ступал на станцию и прощался с Хансеном, Марит, Премом и остальными, чтобы руководить исследованием из дома.

К тому времени суда стали приходить раз в неделю. Из регулярных писем Марит я знал, что происходило на острове в моё отсутствие. Станция разрослась как никогда, но и задача, с которой приходилось справляться команде, стала куда серьёзнее. Работы людям хватало.

В исследовании шахты они добились огромных успехов — во всяком случае, в техническом отношении. Но вот уже пять недель от Марит не приходило ни строчки. Что-то должно было случиться. Впрочем, даже если бы почта продолжала идти, я всё равно приехал бы, потому что вопрос стоял иначе: долго ли ещё всё это сможет продолжаться благополучно?

Политическая обстановка в Австро-Венгрии была критической, но, как уверяли, всё ещё достаточно устойчивой, чтобы нам не пришлось сворачивать проект. Со стороны группы инвесторов причин для тревоги тоже не имелось. За последние месяцы я посетил все предприятия, добиваясь утверждения бюджета на будущий год. Финансовая группа тем временем разрослась в запутанную сеть фирм.

Помимо Технического факультета в Вене, к нашим вкладчикам относились Берлинские моторные заводы, а с недавнего времени также Физический институт в Лейпциге, завод зубчатых передач «Гогенцоллер», «Фабер-Электротехника» и крупное предприятие, производившее локомотивы и рельсовое оборудование. Наконец к проекту присоединилась и фирма старшего брата Яна Хансена.

Поначалу китобой противился этому: он не желал иметь дела со своим властным братом. Однако предприятие Карла Фридриха фон Хансена входило в число самых сильных инвесторов, а мы отчаянно нуждались в каждой монете. Так или иначе, я ехал на Шпицберген, чтобы лично передать решение правления. Все владельцы стояли за нами — и их приказ был краток: продолжать.

С тех пор как два года назад Готфрид Прем возглавил проект и мы с помощью электромоторов, стальных лебёдок и гондолы с защитной дугой преодолели первые шесть километров шахты, произошло многое. Из-за возрастающей нагрузки прежний генератор уже не мог вырабатывать достаточно тока.

К тому же длинные кабели, начиная с определённой глубины, превратились в настоящую беду. Они становились всё ненадёжнее, легко перегибались или выскакивали из соединений, так что работа часто останавливалась. Кроме того, люди в гондоле всё время зависели от электрогенератора на поверхности: с платформы они не могли управлять ходом самостоятельно.

Поэтому мы остановились на новом решении, с помощью которого надеялись наконец одолеть шахту. Система была проста, но эффективна и напоминала зубчатую железную дорогу. Поскольку шахта имела точные размеры, клеть могла уходить в глубину по рельсовому пути, закреплённому в скале.

Вниз она двигалась без мотора, одной лишь силой тяжести, которую мы обратили себе на пользу. Нужную скорость обеспечивала управляемая вручную передача: с её помощью можно было тормозить. Но стоило запустить дизельный генератор, установленный на платформе гондолы, как зубчатые колёса начинали вращаться в обратную сторону, и гондола поднималась вверх по рельсовому пути.

Таким образом, топливо требовалось нам только для подъёма. Разумеется, оставалась привычная проблема выхлопных газов, однако ядовитые испарения были тяжелее воздуха, и нисходящий поток уносил их вниз. Тем не менее ради безопасности мы разместили в разных контрольных точках баллоны со сжатым воздухом и дыхательные маски, хотя до сих пор ни разу не пришлось ими воспользоваться.

С помощью этой техники мы к настоящему времени достигли глубины в шестьдесят четыре километра — почти в шесть раз больше, чем глубочайшая точка моря, Марианская впадина. Теперь в клети по рельсовому пути могли одновременно отправляться в недра земли до трёх человек. Излишне говорить, что конца шахты мы по-прежнему не достигли.