Я оцепенел.

— И ты позволил Прему спуститься туда одному?

— А что мне было делать? — крикнул он. — Он сам так захотел.

— Это неважно. Мы должны немедленно поднять его наверх.

— Нельзя, — возразил Хансен. — Клетью можно управлять только с платформы.

— Тогда спустимся к нему на второй гондоле и вытащим наверх. Господи, три дня!

— Сегодня ночью он все равно поднимется.

— Но если там, внизу, есть что-то, что…

— Там ничего нет. Это сам ствол! — перебил меня Хансен.

Он поднялся и, опираясь на костыли, проковылял несколько метров к отвесному обрыву.

— Люди тоже это чувствуют. Стоит им задержаться там подольше — и они будто подмененные.

В ту минуту я еще не знал, что обо всем этом думать: услышанное противоречило любой логике. Но разве само существование ствола не противоречило ей? В животе у меня разлилось нехорошее, холодное чувство.

Я давно замечал, что со стволом что-то не так, но приписывал приступы клаустрофобии собственному складу и страху, о котором до сих пор ни с кем не говорил. Похоже, смертельный ужас испытывала не только Марит.

Теперь и суровый китобой открыто признавал тревогу — тот самый человек, который не боялся ни смерти, ни черта. И все же я понимал: должно было произойти еще что-то. Хансена не так-то легко выбить из седла.

— Что там внизу случилось?

Через некоторое время китобой повернулся и впился в меня взглядом.

— Мы стояли на платформе на глубине семидесяти километров. Оттуда спустили хаски в корзине на трехсотметровом стальном тросе, чтобы проверить изменение давления. Пес начал ужасно скулить. Он издавал такие звуки, что описать невозможно. Я никогда ничего подобного не слышал. Будто его медленно, заживо, давят в металлическом прессе. Когда мы подняли его обратно, нам пришлось его убить.

Я вскочил.

— Вы убили животное?

— А что нам оставалось? Шкура сходила с него клоками! Остальное пес сам срывал с себя. Мы очистили раны, хотели наложить повязку. И пока пытались успокоить зверя, его зрачки начали растворяться. Мы видели, как они расплываются. Глаза стали совершенно черными.

У меня отнялся язык.

— Может быть, пес был болен, это могло…

— Сначала мы тоже так подумали, поэтому повторили еще дважды! — Вместо более подробного ответа Хансен указал за станцию, туда, где находились собачьи вольеры.

Я обернулся, вытянул шею и посмотрел туда, куда он показывал. Рядом с вольером под снегом поднимались три бугра, которых я раньше не заметил.

— Вы убили трех собак! — От этого зрелища у меня перехватило горло.

— Это были эксперименты…

— Ну и что? Мне все равно, — крикнул я. — Это должно прекратиться!

Я не мог в это поверить.

Хансен умолк. Я глубоко вдохнул, пытаясь прогнать картины, которые одна за другой возникали в голове. В карманах у меня лежали одобрения и финансовые гарантии еще на один год исследований. Но как мы могли продолжать при таких обстоятельствах? Неужели эти деньги должны были оплачивать смерть новых животных?

Только через мой труп!

Пока я отвечал за проект, я поклялся себе, что больше смертей не будет. Но сейчас все выглядело так, будто оставался лишь вопрос времени, когда рядом с собаками мы похороним первого человека.

Зная, как болезненно Хансен воспримет эту тему, я тщательно подбирал слова.

— Мне очень не хочется вмешиваться в ваши с Премом дела. Вы, без сомнения, совершили нечто выдающееся. Но, может быть, на этом этапе нам стоит пока прекратить исследования.

— Господи, Александр! Не надо было мне тебе ничего рассказывать. Это же были всего лишь собаки! — вырвалось у Хансена. — И из-за этого ты хочешь сразу бросить ствол?

— Я сказал: пока.

— Проклятье! — Хансен схватил костыль и швырнул его на землю. — Я знал, что ты так скажешь. Надо было держать свою проклятую пасть на замке.

— О собаках я все равно узнал бы. — Я смотрел на снежные бугры. — Продолжать стоит только тогда, когда мы будем знать о стволе больше.

— Но мы ничего о нем не знаем! Именно поэтому и должны идти дальше. Исследовать его! Там, внизу, что-то есть, и я должен выяснить, что именно. Я долго боролся с собой, но за последние дни, пока Прем был внизу, принял решение: я иду на предельную глубину!

Предельную глубину! По спине у меня пробежал холодок.

— Даже если следующей жертвой ствола станет человеческая жизнь?

Не ответив, Хансен уставился через край скалы вниз, на море.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 42

Прежде чем войти к себе в каморку, я сделал круг по станции. За время моего отсутствия рабочие и впрямь успели многое — так далеко от цивилизации, на самом краю света. В этом холоде, при такой погоде, высоко на плато.

И все это лишь ради того, чтобы отыскать конец шахты, у которой, возможно, никакого конца и не было.

Я миновал хозяйственные постройки и вдруг услышал женский голос: кто-то разговаривал сам с собой в псарне, где держали хаски.

Марит!

Я сразу вошел. Как всегда, на ней были сапоги, утепленные брюки, рубашка и толстый свитер. Она кормила собак и как раз гладила по морде самого маленького — тот жадно сунулся в корм.

— Здравствуй, Марит.

Она резко обернулась.

— Алекс! Слава богу, ты здесь…

Она смотрела на меня с таким облегчением, что на миг и сама словно смутилась. Потом, видимо, ей стало неловко оттого, что я застал ее здесь — в псарне, в испачканной одежде, за кормежкой собак. Между нами повисло тягостное молчание.

Я не сразу нашел, чем его нарушить.

— Ты все еще мастеришь корабли в бутылках?

Она кивнула.

— Из-за работы времени почти не остается, но три штуки я все-таки сделала. В большой бутылке даже воссоздала «Скагеррак».

Я откашлялся.

— Ты, наверное, уже слышала… доктор Трэвис умер.

Она кивнула.

— Он был хорошим человеком.

По едва заметному движению я понял: ей хочется меня обнять.

Я не стал ждать и обнял ее сам.

— Здравствуй, Марит, — повторил я. — Рад снова тебя видеть.

— Спасибо… И мне спокойнее оттого, что ты снова здесь.

Вид у нее был потерянный, и дело было не только в одежде. Длинные светлые волосы растрепались, она похудела, черты лица заострились, кожа на руках стала сухой и потрескалась от тяжелой работы.

Как и у Хансена, под глазами у нее залегли темные круги. В это время года на Шпицбергене ночью было светло как днем, но тело даже спустя месяцы не желало мириться с чужим для него ритмом сна.

За долгие, суровые месяцы здесь, вдали от всякого удобства, человек незаметно утрачивал мягкость и изящество. Лишь во взгляде Марит еще угадывалось, что под железной напористостью, уверенностью в себе и беспощадной требовательностью к самой себе скрывается гордая и привлекательная женщина.

Во мне шевельнулась совесть. Я лишил Марит возможности завести семью в Исландии и занять, как уважаемый картограф, должность в одном из известных бюро Рейкьявика. Но ведь она сама выбрала жизнь здесь, на краю света, и уже давно не навещала родных.

Ни рыбалки, ни строительства лодок, ни прогулок на веслах с братьями, ни музыки вместе с матерью. Вместо этого — день за днем одна и та же изнурительная работа. Шахта стала ее Немезидой, ее предназначением. Так же как моим и Хансена.

Марит закончила кормить собак и поставила ведра одно в другое.

— Обычно за животными присматривает Лииса, но сегодня я сама. Она совсем вымоталась.

— Лиза? — переспросил я. — У нас на станции появилась вторая женщина?

— Ли-и-са, — поправила она. — Финка.

Марит указала в глубину, туда, где в соломе лежали подушки и одеяла.

— Она спит здесь, с собаками. Чаще всего рядом с Роем — вот этим малышом. Ему всего год, и он ужасно прожорлив.

Об этой собаке я ничего не знал.

— Твои письма становились все короче, — сказал я. — А потом ты и вовсе перестала писать.

— Перестала? — повторила она.

Брови ее сошлись, взгляд похолодел.

— Прем, мерзавец, должно быть, уничтожал их. Я… я ведь подозревала… Не надо было ему доверять.

Я сглотнул.

— Все в порядке?

Она хотела кивнуть, но вместо этого нерешительно покачала головой.

— Нет.

— Дело в том, что он тебя…?

— Значит, ты уже слышал.

Она решительно мотнула головой.

— Нет. С этим я разобралась сама.

Марит смущенно опустила глаза, потом снова посмотрела на меня.

— Дело в другом. Я была против того, чтобы спускать одну из собак вниз в корзине, но мужчины меня переголосовали.

— Я слышал об этом, — перебил я.

— Они безумцы!

Она смахнула слезу.

— После третьего случая я запретила Хансену и Прему продолжать опыты с собаками. По крайней мере, в этом мне удалось настоять на своем.

— Почему «по крайней мере»? Что еще случилось?

Она крепко сжала губы, потом, словно заставив себя, заговорила:

— Я хотела свернуть все работы. Прем из законченного педанта, который поначалу трудился строго и дисциплинированно, превратился в человека, пренебрегающего собственными правилами и мерами предосторожности. Шахта изменила его. Она меняет здесь всех. Выворачивает душу наизнанку и вытаскивает наружу самое темное.

Все это звучало сбивчиво, и я не знал, что думать.

— Почему ты не написала мне раньше? — спросил я наконец.

Она понизила голос.

— Прем и Хансен запретили. А когда я в конце концов все-таки написала…

Я понял. На кону стояли репутации, карьеры, рабочие места, финансирование и научные результаты. Заговори Марит об этом с остальными, она, вероятно, нарвалась бы только на насмешки, издевки и сопротивление.

— Почему ты хотела все прекратить?

— Там, внизу, что-то есть, — прошептала она. — Я почувствовала это на себе. Начиная с шестьдесят восьмого километра все меняется.

Я чуть наклонил голову.

— Меняется шахта?

Она покачала головой.

— Шахта меняет тех, кто спускается вниз.

Я понял, о чем она.

— Ты видела лик Кристиансона?

Марит кивнула.

— Это ужасно.

Она вытерла руки о брюки.

— На станции медленно расползается безумие, но никто, кажется, этого не замечает.

Некоторое время я молчал.

— Мы получили финансирование еще на год исследований, — сказал я наконец.

Рано или поздно она все равно бы узнала.

— О нет!

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Алекс, мы не знаем, с чем имеем дело.

— Именно поэтому мы здесь. Чтобы выяснить.

— А если шахта не хочет, чтобы мы выяснили?

— Марит. У шахты нет собственной воли.

— А если есть?

— Марит, — строго сказал я.

— Я знаю только одно: она сеет страх и ужас. Люди в скверном состоянии.

— Физически?

Я подумал о плохом питании, недосыпе и холоде, но Марит покачала головой.

— Психически, — ответила она. — Рассудок у них на пределе. Это лишь вопрос времени…

Она не договорила.

Я услышал достаточно. Я вышел из псарни. Пришло время самому составить первое впечатление.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 43

Остаток вечера я провёл на станции. Со времени моего последнего приезда лагерь разросся — особенно жилые помещения. У Хансена, Према, Марит и у каждого из пяти землепроходцев, которые теперь жили в лагере, была своя каморка; все эти комнаты, одна за другой, постепенно пристраивались к центральному зданию.

Через всю станцию тянулся длинный коридор, от которого расходились проходы в отдельные отсеки. Средоточием же по-прежнему оставался шахтный зал с лабораториями. За главным корпусом располагались псарня, склады товаров и припасов, дизельные цистерны, мастерские и генераторная.

Так станция на Дьявольской равнине превратилась в маленькое автономное поселение. Правда, выглядела она удручающе: всё здесь напоминало захудалый кабак, до которого никому нет дела.

С матросским вещмешком за плечом я прошёл по станции, не встретив ни души. Из «Казино», как Хансен называл общую комнату, доносился глухой гул голосов, но я туда не заглянул — пока нет.

Вместо этого я вошёл в свою старую комнату. На меня тотчас нахлынули знакомые запахи: деревянных балок, масляных ламп, свечного воска, свежей простыни и многочисленных книг на полках.

Я высыпал содержимое вещмешка на кровать и стал устраиваться на ближайшую неделю. Разжёг печь, зажёг масляные лампы, разложил пожитки по шкафу и сварил на плите крепкий кофе. Прежде чем идти в «Казино» знакомиться с командой, я хотел просмотреть личные дела, которые Хансен оставил мне на письменном столе рядом с машинкой.

За чашкой горячего варева я принялся перелистывать досье; правда, в них значились только имена. Норвежскими землепроходцами были Йертсен, Рённе, братья Бьёрн и Нильсен, а также Лииса — единственная среди них женщина.

Хансен и Прем приложили к делам несколько рукописных заметок, и, если хотя бы половина написанного соответствовала истине, я угодил в настоящий дурдом. У каждого землепроходца имелся собственный заскок.

Братья Бьёрн и Нильсен оказались рослыми, грубо скроенными мужиками. Судя по заметкам Према, отличить их друг от друга было нетрудно.

Бьёрн, младший, раз в неделю брил голову наголо, чтобы всякий мог прочесть на его лысине вытатуированные названия грузовых судов, на которых он нанимался матросом. Несомненно, из двоих он был умнее.

Нильсен, его старший брат, тоже был детина что надо, но куда безумнее. Однажды на русском грузовом судне он, поспорив, ножом отсёк себе три фаланги пальцев. Я слышал об этих играх и испытаниях храбрости, когда мужчины за деньги калечат сами себя. Мне совсем не хотелось знать, какие ещё шрамы украшают его тело.

Йертсену было около пятидесяти, и он считался старшим среди землепроходцев. Бывший углекоп страдал тягой к спиртному, а потому пил исключительно разведённое в воде сухое молоко. Кроме того, он отказывался от всякой пищи, уже лишился зубов и исхудал до измождения. Теперь в нём не набралось бы и пятидесяти килограммов.