На книгах были надписи: 1912, 1914 и 1952. С ума сойти, это они!

Пальцы у Неле дрожали. Наверняка где-то здесь был ключ от этих витрин. Возможно, она сумела бы открыть замки согнутой проволокой, если бы достаточно долго ковырялась в них, но снаружи лежали сломанный снегоход, давшее течь исследовательское судно и обломки взорвавшегося вертолета. На фоне всего этого разбитая витрина уже ничего не меняла.

Она принесла с кухни чугунную сковороду, прикрыла лицо рукой и несколько раз ударила по стеклу. Ручка завибрировала в ладони. На третьем ударе витрина треснула.

Неле осторожно убрала осколки и кончиками пальцев достала книги. Когда она открыла первую в тусклом полумраке, то сразу узнала неповторимый почерк Александра Бергера.

Как и его первый дневник, этот тоже был написан по-немецки, что для нее не представляло проблемы. Кроме родного финского, она знала английский, норвежский и немецкий. Записи Бергера начинались весной 1912 года. Сердце у Неле колотилось где-то в горле.

Значит, все правда — как я и думала. Ты сдержал обещание и действительно вернулся сюда.

После того как Олофссон, последний член команды, покончил с собой, больше не осталось никого, кто мог бы объяснить ей, что обнаружили здесь Бергер, Хансен и Марит — и с чем пришлось иметь дело следующим поколениям. Но в этих книгах все должно было быть написано.

И в них же она найдет ответы на свои вопросы: что случилось с нынешней командой… связано ли это с тем существом, что бродит снаружи, и если да — можно ли его уничтожить и как именно.

Она вернулась на кухню, села рядом с пропановым обогревателем, завернувшись в одеяло, и начала читать вторую книгу, где Бергер описывал, как год спустя они приступили к исследованию шахты.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 4

ГЛАВА 26

Шахта. Весна 1912 года

Пальцы у меня окончательно закоченели. Я закрыл старый дневник и сунул его в карман. На сегодня прочитанного довольно. Последняя запись была сделана много месяцев назад, но сегодня, девятого марта, я наконец нашёл время дать волю мыслям и завести новую тетрадь.

Я стоял на ледяном плато: воротник оленьей куртки поднят, на голове шапка, на ногах крепкие сапоги, руки засунуты в карманы брюк, — и смотрел поверх отвесной скалы вниз, в Моржовую бухту. На мгновение я прикрыл глаза. Солнце грело лицо.

Какое чудесное место.

Даже здесь, наверху, до меня долетал запах солёной воды, а ветерок ласково касался кожи.

С криком над фьордом Хорнсунн пронеслась чайка и, скользнув вдоль скал, ушла к морю. Мы трое — Ян Хансен, Марит Рагнарсдоттир и я — уже знали, что от плато до моря свыше четырёхсот семидесяти метров по высоте. За минувший месяц мы расширили серпантин, ведущий с побережья наверх, до удобной тропы и разбили лагерь на Чёртовой равнине — так Хансен по-прежнему называл это место.

Этот клочок земли стал нам вторым домом. Здесь мы лишь чудом разминулись со смертью, и спасение, посланное капитаном Андерсоном, я по сей день называю вторым рождением. Особо набожным я так и не сделался — в отличие от капитана, — но всё пережитое переплавило меня в иного человека.

Когда в сентябре, по возвращении в Вену, я снова встретился с актрисой Кати Блум, перед ней стоял уже не вчерашний зелёный юнец: я сделался серьёзнее, задумчивее, к тому же отпустил бородку и усы, отчего казался старше. Недели во льдах и на борту судна, без сомнения, изменили меня. С тех пор каждый новый день я принимал как подарок.

Осень и зиму я провёл с Кати, и теперь снова настала пора расставания — на сей раз более долгого, ведь отныне я намеревался безвыездно оставаться на Шпицбергене. Решение далось нелегко, но эту жертву приходилось принести — иначе на острове мне было не сдвинуть с места ничего. И я навсегда повернулся спиной к врачебной практике отца, чтобы начать здесь иную жизнь, полную новых испытаний.

Очень скоро я понял, сколько сил это требует: дел с каждым днём прибавлялось. И, хоть я обещал писать домой регулярно и подробно, мои письма к письма Кати становились всё короче.

С тех пор как мы поставили станцию на плато, капитан Андерсон, следуя своим маршрутом из Тромсё через Восточную Гренландию и Исландию, каждые две недели заходил и в этот глухой угол. Уже послезавтра «Скагеррак» снова бросит якорь в бухте и доставит свежий провиант и вести из Вены.

Я едва мог дождаться, когда вдохну аромат надушенной бумаги Кати и прочту её строки о венском театре, кофейнях и салонах. В Вене я стал героем — так она писала: Александр Бергер, открывший таинственную шахту во льдах Арктики и снаряжающий новую экспедицию для её исследования.

Кати знала, что и на этот раз в моей группе будет женщина. Во время наших приготовлений она даже увидела Марит на снимке рядом со мной в одной из венских ежедневных газет и, несмотря на размытость кадра, успела разглядеть, как та хороша собой, — пресса окрестила её белокурым исландским ангелом. К счастью, Кати была не из тех, кто легко поддаётся ревности, — а кроме того, Хансен своим басом заверил её, что не спустит с меня глаз ни на минуту.

Писала Кати и о том, что не проходит дня, чтобы обо мне не судачили в клубах или за званым ужином. К величайшему неудовольствию моего отца, в чьих глазах я окончательно скатился до бродяги и бездельника. Но он этим не ограничивался: делал всё возможное, чтобы сорвать наше предприятие, — однако напрасно обломает зубы. Хансен, Марит и я нашли в лице Технического факультета в Вене состоятельного покровителя, который нас не подведёт.

Чайку я к тому времени уже потерял из виду. Отвернувшись от обрыва, я двинулся обратно в лагерь, где меня поджидала уйма работы.

Плотники — ватага суровых исландцев, отобранных и нанятых Марит, — ютились в больших зелёных палатках в защищённой от ветра ложбине на плато. Этих людей привёз нам капитан Андерсон. Платы они просили совсем немного, зато работали добросовестно и сноровисто, словно весь свой век только тем и занимались, что ставили крепкие, выдерживающие любую непогоду срубы. К этому дню они уже подняли с берега бо́льшую часть пиломатериалов и прочих припасов на собачьих упряжках.

Площадку для главного дома выровняли ещё месяц назад, и потому строительство шло стремительно. Передо мной станция лежала маленьким поселением. Из домиков доносился дробный стук молотков. Только что начали настилать первый пол; уже сегодня поверх него должен был лечь слой войлока, затем второй настил досок и, наконец, линолеум.

Исландцы свозили на тачках вулканический песок и обсыпа́ли им домики со всех сторон, чтобы не пробивался сквозняк и не уходило тепло. Хотя Хансен поначалу противился, я настоял на том, чтобы крышу и каждую боковую стену мы зашили досками в три слоя и проложили морской травой.

Невероятно, до чего же мало я ещё несколько недель назад знал о здешней жизни и сколько мне, вчерашнему врачу, ещё предстоит освоить.

Тем сильнее я гордился сделанным: станция выглядела внушительно — и поднималась день ото дня.

Шахтный зал — так называл его Хансен — сердце станции, располагался точно посредине здания. Вместе со всеми примыкавшими помещениями станция занимала в общей сложности более ста десяти квадратных метров. Одну комнату ещё предстояло достроить, к тому же ни двери, ни узкие оконца пока не были навешены, и стук исландских молотков далеко разносился над равниной.

Полгода назад Хансен ещё хранил скепсис, но эта картина давно переменилась. Теперь он не мог дождаться, когда снова полезет в шахту. Возня со строительством в его глазах была пустой тратой времени и денег. Разумеется, эта глубокая, бездонная пасть завораживала и нас с Марит не меньше, чем его, — но мы хотели сперва заложить прочную основу для исследований и лишь потом ступить в великую тьму.

Однако, как водится, Хансен непременно должен был оказаться первым.

Чем ближе я подходил к станции, тем громче доносилось из шахты гулкое, металлическое постукивание.

Хансен, этот безумец, работает без передышки. Не терпится ему спуститься ещё глубже. Придётся серьёзно с ним поговорить.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 27

Следующие два дня я почти не видел Хансена. На третье утро, когда я, ёрзая на коленях, укладывал последний лист линолеума, грянул выстрел. Эхо ещё несколько секунд гуляло по бухте.

Сигнал капитана Андерсона! «Скагеррак» наконец-то — с обычным своим опозданием — добрался до фьорда. Этот выстрел напомнил мне о ружейном залпе, что полгода назад спас мне жизнь.

Ян Хансен, обескровленный лихорадкой и ознобом, лежал тогда без движения рядом со мной, завёрнутый в брезент. Из последних сил мы с Марит проползли через палатку, схватили дробовик и взвели курок. Сил не хватало даже выбраться наружу или поднять ствол — и я, не раздумывая, выстрелил прямо сквозь брезентовую стену, надышался пороховым дымом и тут же провалился в беспамятство.

Очнулся я уже на носилках, на которых матросы поднимали меня в шлюпку. Я часто возвращался мыслями к тому мгновению — слишком часто, и всякий раз надеялся, что воспоминание наконец поблекнет.

На сей раз сигнал капитана Андерсона приняли наши плотники: ответили дружным залпом. Пока ружья ещё гремели, я выскочил из станции наружу — Марит и исландцы уже ждали меня. На ней были широкие штаны, рукава рубахи закатаны, волосы заплетены в длинную косу.

Мы вместе поспешили с плато к берегу. Фьорд частично сковало льдом, и несколько матросов с ружьями ушли по нему охотиться на гагар. Часом позже капитан Андерсон, его люди, исландцы и я уже хлебали крепкий бульон из дичи и с жадностью уплетали утиное мясо.

Лишь после трапезы и доброй сигары взялись разгружать стройматериалы и ящики с провиантом. Тюленьего мяса, собачьих галет и сухарей нам должно было хватить на острове ещё на две недели. В удобствах мы тоже не нуждались: сверх того доставили заказанные банки с кукурузой, масло, сухое молоко, шоколад, керосин, копчёную сельдь и уйму свинины. Вместе с дверями, окнами и прочим грузом всё это весило без малого две тонны.

Марит получила целый ворох инструкций и чертежей для постройки хижин. Бывшая картограф превратилась теперь в начальницу строительства станции. В этом, а ещё в обмерах шахты, она нашла для себя два новых испытания.

Но появилось у неё и новое увлечение. На досуге она мастерила корабли в бутылках — крошечные парусники, что выстроились на полке в её каюте. Должно быть, дело было в крови: один из её братьев был лодочным мастером, — и здесь, в долгие глухие ночи, у неё нашлось время для возни с моделями.

Под конец доктор Трэвис вручил мне пачку писем и посылку с книгами, о которых я его просил. Хорошо было снова увидеть старого британца, пусть и мельком. Едва матросы закончили выгрузку, капитан Андерсон в тот же вечер снялся с якоря — он, как всегда, отставал от расписания. Я с тоской смотрел вслед судну, которое всё уменьшалось, пока не скрылось за изгибом фьорда.

Пока матросы с упряжными собаками перевозили снаряжение и провиант из лагеря в бухте на плато, я спрятал бумаги во внутренний карман куртки. Среди них было одно особенное письмо — его я хотел вскрыть не раньше, чем окажусь в палатке. На ветру бумагу попросту разорвало бы. К тому же я остерегался выдать исландцам, что силы для работы черпаю в строках фройляйн Блум.

В глазах своих людей я был молодым, но непреклонным учёным и искателем приключений, единственным — наряду с Яном Хансеном и их соотечественницей Марит Рагнарсдоттир, — кто пережил Шпицбергенскую экспедицию. Им и в голову не приходило, что я чувствую, разворачивая розоватую бумагу верже, вдыхая аромат духов Кати Блум и видя её размашистый почерк. Это оставалось моей тайной — то, что ждало меня дома по возвращении, я не желал делить ни с кем.

Когда я добрался до плато, мужчины как раз заполняли склад. Несколько дней назад, копая в сугробе за домом, они наткнулись на крепкий ледяной свод и устроили в трёхметровом тоннеле кладовую. У северной стены ещё громоздились десятки тюков и ящиков, которые пока некуда было убрать: погреб следовало сперва расширить.

Я с удовлетворением оглядел постройку. Станция росла день ото дня и уже простирала свои отростки во все стороны. Ещё вчера поднялись стены последнего домика — теперь была готова и столярная мастерская. Наружные стены обмазали смолой и снабдили железными кольцами на случай бурана: я по собственной шкуре знал, что Чёртова равнина носит своё имя по праву.

Тот, кто думал, что здесь можно укрыться от стихии, был либо глупцом, либо горячей головой. Трое моих товарищей сложили в этой экспедиции головы. Пока я вёл проект, а Марит — стройку, никто больше не погибнет; за это я готов был дать руку на отсечение.

До сих пор всё шло гладко, и только стук, доносившийся из шахты, отзывался во мне сосущей тревогой под ложечкой. Хансен никак не мог оставить в покое скоб-трап. Когда удары наконец стихли, их сменили звуки банджо. Должно быть, его как раз поднимали наверх на страховочной верёвке.

Через несколько минут в дверном проёме показался рослый северянин, которого все по-прежнему звали «китобоем из Ростока». На нём были латаные грязные штаны на лямках и поверх — застиранная вязаная безрукавка. Через плечо висело банджо — на нём осталось всего три струны, и выглядело оно таким же побитым, как и хозяин.

После экспедиции волосы Хансена отросли и стали жёсткими, как щётка, и так же топорщились пучки жёлтых бакенбардов, придававших ему лихой вид. Должно быть, потому-то люди и уважали его больше всех. Хотя я числился техническим и научным руководителем, у Хансена была та хватка, которая зажигает мужчин. Этого мне как раз и недоставало. Не в последнюю очередь поэтому я и нуждался в его поддержке — но первые трещины уже намечались.

Китобой ковылял мне навстречу на двух костылях. Ниже левого колена ноги у него не было. Через три дня после нашего спасения доктору Трэвису пришлось ампутировать её на борту «Скагеррака» из-за тяжёлого обморожения. Хансен ни разу не попрекнул меня этим. Напротив — то и дело повторял, что обязан мне жизнью: ведь это я вырвал его на Чёртовой равнине из лап смерти.