На следующий день я бродил по дорогому бутику в Санта-Монике – посмотреть, что носят богатые хипстеры: пряжка ремня за 5 тысяч, футболка за 800,– как тут увидел тень. Что-то промелькнуло на краю поля зрения. Я уже знал, что к этому надо относиться серьезно, и не повернулся, чтобы не активировать первобытный инстинкт бегства. И я знал, кто это.

Наверное, я всегда узнавал, что Руди рядом. Иногда это была вонь, через которую проходишь по пути к свежему воздуху. Иногда это было просто невыносимое чувство – как когда видишь, что родитель шлепает ребенка у всех на глазах. А иногда – просто внутри колола боль, будто наткнулся на замерзший труп животного на обочине.

В одном углу магазина висели круглые зеркала, и я знал, что так смогу его увидеть и получу какую-никакую возможность завязать разговор. Потому что я чувствовал и это – на самом деле Руди просто хотелось с кем-то поговорить. Возможно, с этого желания и начинается все зло, когда из-за равнодушия оно неизбежно вырождается во что-то жесткое, и одинокое, ожесточенное и неприкасаемое.

– Привет, Руди, – сказал я, не глядя на него. – А я думал, ты ушел со всеми.

– Ты от меня так просто не избавишься.

– А кто хочет от тебя избавляться?

– Ты. Ты убил остальных.

– Если ты там был, то знаешь разницу. Я попрощался.

– Это одно и то же.

– Нет, Руди. Я не хочу тебя убивать.

После этого он замолчал, а зеркала опустели.

Ко мне подошла невысокая сногсшибательная девочка-продавщица (в моем возрасте все они девочки). Черные кудри, круглые черные глаза и тощие-тощие ноги.

– Я могу вам помочь, сэр?

– Боже, уж надеюсь, – сказал я, но мне не хватало ни на что в их магазине.

И я дал Руди еще время.

Через несколько дней я сидел на краю пирса Санта-Моника и смотрел, как заходит солнце. Россыпь чаек просила с криками подачки. У столбов накатывали и пенились соленые волны, из-за горизонта налетал холодный ветер. Все мимы и художники с набережной уже разошлись – боже, как я их ненавижу. Остались только несколько рыбаков-латиносов да я – ловил последние остывающие закатные лучи над голубым Тихим океаном.

Тогда я и почувствовал его, сидящего рядом. С Руди надо было осторожней. Он всегда мог наброситься, как дикое животное. И я старался сохранять спокойствие и смотреть, как на нас обоих трусливо глазеет толстая серо-белая чайка, словно спрашивая: «Будешь это есть?»

– Привет, Руди.

– Не хочешь меня убить?

– Нет.

– Почему не хочешь? Все хотят.

– Руди. Тебе необязательно так жить.

– Как?

– Необязательно все время быть настороже. Ты не такой уж уязвимый, даже когда тебе страшно. Черт, да ты продержался дольше всех ВД.

– Я никогда не уйду в отставку, – сказал он.

– Что?

– Я был солдатом, хвостом. Рэли – сердцем. Другой – мозгом.

Когда он это сказал, я почувствовал мурашки. До сих пор чувствую, как они бегают у меня по спине и щекочут волосы на затылке. Так это я был его ребенком? Я был тем мальчиком с желтой морской звездой? Значит, Руди был моим…

– Ты был моим ВД?

– Не называй меня так! Как будто ты меня придумал.

Немного погодя я сказал:

– ПуМом?

– Это имя дал мне ты. Мое настоящее имя Рудистайноги.

– Так я тебя точно не называл.

– Нет, так я назвал себя сам. Три слова, которые мне нравятся: Руди. Стая. И ноги. У меня никогда не было ног. Несколько гусей – это стая. А еще я грубый [38] и мне это нравится.

Пуф! И сразу пропал. На целый день.

Наша последняя встреча прошла как-то глупо. Я смотрел, как красный кардинал склонился над глубоким синим бассейном в отеле, любясь своим отражением. На пальме, только что загоревшейся в первых лучах рассвета, раскаркались две толстые вороны. Потом – я сейчас серьезно – во двор влетела колибри, парила несколько секунд над бассейном и упорхнула. Блин. Что с этими птицами не так? Куда ни пойду, везде их вижу. Только я и они, у бассейна; читал газету, попивал утренний кофе. Без сахара, побольше сливок.

Ко мне подошел и принюхался бродячий пес, черный, мокрый и дрожащий.

– Привет, Руди.

– Я тебя вижу.

– Я знаю.

– И могу напасть.

– Да, наверняка. Слушай, хочу поблагодарить, что помог мне в коридоре у портала.

– Чем?

– Тем, что сделал невидимкой. Это круто.

– Это не я. Это Рэли. Мы часто путешествуем вместе.

– Правда? – я огляделся. – И где она?

– Слишком умная, чтобы попадаться на глаза. Но птицы ее обычно замечают.

Какое-то время мы долго молчали, задумавшись о невидимой спутнице.

– А где Другой?

– Тот лакричный ВД, который вас спас.

Я сделал глубокий вдох, вспоминая окровавленный белый мешок, задушивший тетку, которая вырубила Купа. И погибший, защищая нас. Я шумно выдохнул, вспоминая, как его хвост ласково прижал книгу к моей груди.

– Итак. Значит, нас только трое.

Мы помолчали.

Наконец Руди сказал:

– Почему ты ушел?

– Ты знаешь, почему.

– Вырос.

– Ага.

– Это как умереть?

– Наверное. Но на той стороне есть и хорошее.

– Например?

– Ну. И не знаю. Музыка. Секс. Доверие. Смех. Пицца. Холодное пиво в жаркий день. Всякое такое.

– Чего у меня никогда не будет.

Я пожал плечами. Не собирался же я ему врать.

Налетел ветерок, как из ниоткуда, взъерошил голубую гладь бассейна.

– Я думал, что найду тебя, Ду-Да. И скажу, что ранил того, кто ранил тебя. Купа, который тебя бросил. И это будет мой подарок. Мой последний подарок тебе. И ты меня поблагодаришь. Но теперь я думаю, что это что-то другое. Может, это у тебя есть для меня подарок.

– Нас всех бросают, Руди. Рано или поздно.

– Да. Это я понял. Но не все забыты.

– Я тебя не забываю. Как я могу тебя забыть?

– Не забываешь. Ты был ярким светом в темном туннеле.

Он улыбнулся у меня в разуме.

Потом Руди вздохнул и сказал:

– Ладно, – сказал так, будто подошел к концу долгого путешествия.

– Ладно?

– Ладно.

И я повернулся к нему. И увидел. Господи боже. Как тут его описать? Он был как любой ребенок в первый раз, когда понимает, что не может получить все. Долго смотреть я на него не мог.

– Ты меня видишь, Ду-Да? – спросил он.

– Да. – Я кивнул, стараясь не расплакаться.

Тогда он издал звук, и сомневаюсь, что могу его описать. Как прервавшийся вздох или резкий выдох от облегчения. Тот же звук, что издает посреди ночи женщина, которую я люблю. Это всегда сигнал к тому, чтобы ее обнять. И тогда она расслабляется.

– Смотри на меня, – сказал он так, будто только этого всегда и хотел.

Тогда я повернулся к нему и отказывался отворачиваться. Ужасная это вещь – любить. Для человека это почти чересчур.

Он дотронулся кончиком хвоста до шрама у меня на губе.

– Я помню ту собаку, – сказал он. – Я тогда пытался сказать, чтобы ты не подходил.

Я смотрел на него, потом смотрел сквозь него, потом смотрел на тень пальмы на голубой штукатурке.

Потом температура воздуха как будто изменилась, и я понял, что он ушел взаправду. Совсем-совсем взаправду.

Две черные вороны каркали, будто что-то хотели мне донести. Умные птицы, но, если честно, никаких манер.

– Притихните там, а? – сказал я. – У меня особый момент.

И потом я уснул у бассейна.