Вы никогда не замечали, как много песен о любви рассказывают о расставании? О том, как кто-то уходит? Разлука. Прощание. Томление. Не могу оставить тебя. Не оставляй меня. Я без тебя никто. Может, речь о нашей самой первой ране. Изгнании из темного прекрасного единства с матерью – на резкий свет «я». От языка любви неотъемлем страх перед утратой. Скрытый страх, что нас никто не увидит по-настоящему. Скрытая потребность, которую мы не смеем выразить, – что мы всегда будем одни. И, наконец, скрытая истина: однажды нам всем придется жить без любимого. Это секрет песен о любви. Секрет, которому нас научили они.

Так я думал, когда шел в центральный сад центра Гетти, где собрались они, как поле бледных цветов. Мертвые одуванчики, ждущие, когда их сдуют. Те, что остались позади. Те, что так и не выбрались.

Там красиво. Главное, не смотрите на экспонаты. Нет, в смысле, экспонаты тоже ничего, смотрите сколько хотите. Но по странной иронии, которой никто не мог предвидеть, это умопомрачительное строение – слоистый итальянский травертин и плоские белые панели, алюминий, кактусы и окна-окна-окна, – само затмевает любые картины, скульптуры, яйца Фаберже или доспехи внутри него: все это бесценное во всех смыслах этого слова искусство, подарки безбожно богатых белых мужиков, которые они делали ради налогового вычета, потому что их секретарша купила новый диван для их гостиной.

А, ладно, забудьте. Там невероятно красиво.

Я распространил весточку через своего невидимого друга – а он сделал все остальное. Я сидел на утесе, глядя на них: ВД кружились по каменным тропинкам, зеленому лабиринту и саду. Был понедельник, так что я знал, что музей закрыт. Рекомендую в одиночестве прокатиться на белом монорельсе, который оплетает гору, – но, думаю, это редкое удовольствие досталось только мне. Иногда вдали проходили по своим делам местные работники – ничего не замечая, как я и думал.

Все ВД смотрели с горы, словно любуясь, как закат над океаном проливает розовый свет на их вогнутые головы, – иногда казалось, будто я стою перед полем диснеевских грибов. Я сделал глубокий вдох и, как любой голливудский ковбой, сделал то, что должен. Не все повернулись ко мне сразу. Но постепенно я увидел лица каждого, одного за другим. Некоторые я узнал. Чем дольше я говорил, тем больше ВД поворачивались и тем больше мой голос – признаться, поначалу довольно дрожащий, – набирал силу и уверенность.

Я сказал им то, что им не говорили еще никогда. Я сказал им «прощайте».

– Когда-то вы были любимы. – Повернулось несколько голов.

– Все вы. Были любимы. – Еще несколько.

– Может, вы этого не чувствовали. Может, не верили. Может, и к самому ребенку, который вас любил, не относились с любовью, поэтому он и не знал, как передать ее вам.

Я начал называть их имена, узнавая все больше и больше лиц. Словно с моих уст слетали странные песенки. Потом один за другим повернулись последние и смотрели на меня, пока передо мной не расстилалось море черных глаз.

– Кто бы что ни говорил, когда-то вы были любимы. Вот почему вы здесь. Потому что были нужны кому-то настолько, что они вас создали.

Мы преподнесли вам дар жизни. А вы взамен подарили защиту, вдохновение, утешение. Но теперь должны дать кое-что и себе. Дар прощания.

Над толпой разнесся долгий детский стон.

– Ребенок не будет ребенком вечно. Ваше странствие закончилось.

Тогда я поднялся. Чтобы они меня видели и слышали.

– Вы звали меня Вспышник. Я Привратник. И я говорю за всех ваших детей, потому что они не могут говорить за себя сами. Может, они вас и забыли, но я – нет. Может, они вас больше не видят, но я – вижу.

Спасибо, что были нашими друзьями. Спасибо и прощайте.

Ну да, конечно, я расплакался. А вы бы нет, что ли?