– Расскажи нам про льва, Куп.

– Я думал, вам уже надоело.

– Нет!

– Ладно. Однажды я пошел гулять в Где Угодно. Здесь много всего, что нельзя и вообразить. Динозавры. Птицы додо. Черная тянучка.

– Черная тянучка! – повторили они, и потом: – Ого-о-о.

– И тогда я узнал, где мы теперь.

– Где мы теперь?! – хором спросили ВД.

– В старой-старой церкви на полоске земли у скалистого побережья – такого зеленого, что смотреть больно. Все окна выбиты. И в каждое окно видно серый горизонт, усеянный темными островами, будто из ладони проходившего мимо великана. В балках свистит холодный ветер.

Пронзительный присвист ВД.

– И воздух искрится на последнем свете дня, как волшебная пыль, что сыпется с конца волшебной палочки. Солнце почти зашло. И знаете, кого я здесь встретил?

– Кого-о? – ухают они, как совята.

– Льва.

– С большими зубами?

– Да.

– И громким рыком?

– Да.

– И большими когтями, чтобы разорвать тебя?

– Да. Но знаете, что?

– Что?

– Он не кусался; он не рычал; и не разорвал меня.

– Почему?

– Потому что я его обхитрил.

– И что ты сделал?

«Лал, лал», – повторило эхо.

– Лев скакал, скакал и скакал по потолочным балкам церкви, а когда увидел меня, оскалил свои страшные клыки и сказал, что съест меня.

– Не-е-ет!

– Сказал, что я вкусно выгляжу.

– Не-е-е-е-е-ет!

– Но я ответил, что не боюсь. Что он меня никогда не поймает – я бью рекорды!

– ОН БЬЕТ РЕКОРДЫ! – хором повторяли ВД. – ОН БЬЕТ РЕКОРДЫ!!!

И тогда он скакнул и приземлился передо мной на все четыре лапы. Присел, готовый наброситься. Прямо здесь. Прямо на этой бледной деревянной балке.

– Меня никто не обгонит, – сказал он.

– Меня зовут Куп, – ответил я. – И я обгоню.

– И я обгоню! – вторили ВД.

– Ты похож на цветок, – сказал он. – Я люблю цветы. М-м-м-м-м – вкусные!

Я ткнул пальцем ему во влажный черный нос, и он моргнул.

– Твоя беда, – сказал я, – не в том, что ты голодный. Твоя беда в том, что тебе больно.

– Ничто не может причинить мне боль. Это я причиняю всем боль.

– Это знакомая боль. Настолько знакомая, что ты о ней и забыл. Твоя беда в том, что тебе жмет ошейник.

– Ошейник? – переспросил лев. – У меня нет ошейника!

– О, но на самом деле есть. – сказал я. – Давай я тебе помогу.

Он уставился на меня свирепыми глазами – черными точками, плавающими в золотых шариках. Наконец он кивнул, но предупредил:

– Если ранишь меня, тебе конец.

– Если ранишь меня, тебе конец! – повторили ВД.

– И я ласково запустил руку в густую и мягкую гриву, нащупал шею, где льва душило тугое-тугое кольцо. Нашел ржавую застежку, державшую растрескавшийся и вспотевший кожаный ремешок. И знаете, что я сделал?

– ЧТО ТЫ СДЕЛА-А-АЛ?! – спросили ВД.

– Расстегнул его! А лев тогда сделал очень странную вещь. На миг он застыл, как статуя в парке. Потом тряхнул головой. И грива стала как темно-золотой куст во время урагана. Потом лев перекатился и привалился к балке, изгибая спину, все чесался и чесался, корчился в странном танце. Его лапы били по воздуху, по очереди, играясь с воображаемым белым мячиком, который скакал вверх и вниз, вверх и вниз. Как идеальное вареное вкрутую яйцо.

И тогда я посмотрел на кожаный ошейник в руке. Его края пропитала запекшаяся кровь. А на бронзовом жетончике было написано: «Руди. Братья Ринглинг» [39].

– Кто-то тебя любил, – сказал я. Лев прекратил свой танец вверх лапами.

– Что?

– Кто-то тебя любил. Так делают, когда любят. Дают имя.

Лев закрыл глаза.

– Тебя назвали Руди.

Лев лежал совершенно неподвижно.

– Руди?

– Ты забыл. Наверное, это был твой хозяин.

Лев так быстро всклочил на лапы, что я удивился. Я видел, как вытянулись его большие черные когти. Выскользнули из подушечек, как черные кинжалы из ножен.

– Черные кинжалы из ножен, – сказали ВД.

Одна лапа проделала в толстой деревянной балке четыре бледных борозды; бледные опилки завились, как козьи рога, и рассыпались. Когда он двинулся на меня, его глаза искрились золотом. Я встретил его на стыке балок, и он прижался большой головой к моей груди, и я нырнул в мягкую подушку его гривы. И когда лев заговорил, я чувствовал рокот в его костях.

– Теперь у меня нет хозяина, – сказал он.

– А может, ты это просто однажды увидел, – сказал я. – Сувенир из цирка. Маленький-премаленький игрушечный лев с красным-прекрасным ошейником на комоде в спальне мальчика, похожего на желтую-прежелтую морскую звезду. Застенчивого мальчика со шрамом на губах, из-за которого он чувствовал себя некрасивым до конца жизни.

– Так или иначе, – продолжил я, – здесь Где Угодно. И ты то, что ты есть.

И лев глубоко заурчал; урчание отдавалось в пустом помещении, и под нами задрожала тяжелая балка.

ВД начали хором повторять:

И мы посидели так, лев и я, бок о бок, на прочной старой балке из пепельно-белой сердцевины ствола.

Скоро мои ноги стали качаться, как маятник напольных часов, и я представлял, как мы выглядим со стороны.

Золотой свет через последний осколок стекла в круглом окошке высоко над нами зажигал огонек на темно-буром клочке меха на кончике львиного хвоста, пока тот все завивался и хлестал, завивался и хлестал в столбах плывущей пыли.

Мои ВД закрыли глаза и продолжали повторять нараспев: «Дууу-Дааааа! Дууу-Дааааа!», и оно отдавалось от каменных стен разрушенной церкви, и их белые головные чаши, как всегда, стали покачиваться взад-вперед, взад-вперед, как поле цветов на ветру, – легкие друзья, доверившись и забывшись, слушали музыку, которой дирижировал львиный хвост.