Шоссе. Кукурузные поля. Неон. Парковки. Сбитые животные. Кактусы.

Таков вид на Америку с шоссе. Когда Набоков писал свой роман-путешествие, у него это звучало сочнее и умилительней – я имею в виду, страну. Странный, воображаемый край, который наверняка представал каждому пересекающему его иммигранту в виде единства изобилия, радушия и девственной природы. Интересно, как этот край видели его первые обитатели.

Я попросил Купа открыть банку «Вернорса», и он открыл. Я сделал глоток и поставил ее между бедер – приятную и прохладную.

– Так делал мой папа, – заметил он.

– Мой тоже, – ответил я. – «Строс».

– «Пабст».

– «Блатц»

– «Шлитц».

– Сок Времени, – сказал Руди.

– Чего? – спросил я.

– Так мы его называем.

– Неплохо, – признал я.

Нам с Купом уже не надо было об этом говорить. Мы это пережили. В молодости мы зарекались влезть в то же болото – но сами погрязли по уши. Будь алкоголизм логичен, мы бы отговорили себя от него уже десятки лет назад.

– Я тебе рассказывал, как завязал. После выборов Орангутана. Но ты не рассказывал, как завязал ты.

– О, значит, теперь трубка мира у меня?

– Если хочешь, – сказал он, закинув ноги на приборку так, что колени чуть не упирались ему в подбородок. Подружки звали его Пауком-Сенокосцем.

Я сделал еще глоток «Вернорса» и прищурился на горизонт.

– Ладно. Сейчас покажется, будто я раз – и все решил. Будто я – не знаю – какой-то гений психотерапии. Но нет. Я годами собирал все детальки вместе. И часто оступался. Много терял. Но для меня переломным моментом стало, когда я перестал думать, что от чего-то отказываюсь. Как при Великом посте. Или что в конце получу вознаграждение, как при Пасхе. Шоколадных кроликов. Что угодно. До меня очень долго доходило, что награда – это трезвость. Здоровье – это дар.

Потому что ты же нифига не просто бухаешь, да? Ты бухаешь и врешь, бухаешь и блюешь, бухаешь и раздалбываешь тачку в хлам. Бухаешь и теряешь все, что любишь.

– Святая правда, – ответил Куп. Руди издал грубый звук.

– Как же я, блин, рад, что вы, лузеры, позвали меня с собой.

– Продолжай, – сказал Куп.

– И в том, что ты пьешь, виноват всегда кто-то другой – никогда не сам пьющий. Пьющий – всегда жертва. Вот вели бы себя дети потише… Вот был бы начальник получше… Вот была бы работа попроще… Вот не косил бы сосед лужайку с утра, когда у меня похмелье…

– Вот бы ты уже замолчал, – сказал Руди.

– Заткнись! – ответили мы хором.

Я сделал еще глоток «Вернорса».

– Для большинства бухло – просто подарок. Руди прав. Они выходят из времени, теряют страх, приглушают нервы.

– Это нормальные пьющие, – сказал Куп.

– Вот именно. Это не мы. Мы не хотим отключать нервы. Они и так отключены много лет назад. Мы их отключили, чтобы пережить травму, что нам оставило детство. Но потом, потом – и вот в чем секрет, – их включает ангел-алкоголь. А-а-а, думаем мы, так вот она какая, норма! Вот каково чувствовать себя живым! Жить без страха. Не готовиться к следующему удару. Не чувствовать пустоту от постоянного отсутствия… ну, чего угодно. И это рай. Этого всегда мало.

Почему я тогда посмотрел в зеркало заднего вида? На сиденье – ничего, кроме тени. Я чувствовал, что Руди сидит неподвижно как никогда, будто ребенок, слушающий рождественскую сказку. Куп говорил, он позволял себя заметить, только когда сам того хотел. Но мне он еще не показывался. Будто мне еще надо было ему что-то доказать.

У Руди был прикол на каждом шагу.

Вот мы сидим в закусочной, читаем меню, и вдруг за столом трое посетителей читают три меню. Такая у него была игра – угадывать, что видит официантка.

– Привет, малыш. Рановато для Хэллоуина, нет?

– Сэр. Прошу прощения. Но я попрошу вас утихомирить свое животное.

– Эй. Что это у вас тут за Пряничный Человечек?

– Ого, моя тетя Рейчел убила бы за такую куклу!

Наконец Куп шептал:

– Руди. Кончай выделываться. Они – не твои игрушки.

К западу от Денвера Куп сказал:

– Значит, вино – это рай…

– Да? – сказал я.

– А что тогда трезвость? Чистилище?

Руди сзади буркнул с узнаваемым отвращением подростка, вынужденного выслушивать взрослую болтовню.

– Нет, – сказал я. – По-моему, это просто извращенная логика зависимого. Мы считаем трезвость наказанием. А это не так. Это норма. Это – не убивать себя. Или не заканчивать то, что начали наши любимые.

Сзади заговорил Руди:

– Для людей, которые вроде бы оставили алкоголизм далеко позади, вы явно не можете о нем заткнуться.

Мы с Купом переглянулись.

– Но откуда мне знать? Я просто маленький мальчик.

Через несколько минут я что-то услышал сзади.

Не сразу догадался, что это Руди храпит своей головной чашей.