– Можешь снять шляпу, сынок, – сказал генерал.

Они сидели во дворике, в тени больших тополей у лепечущего ручейка. Куп снял белую панамку и положил на стол между собой и генералом. И старик начал. У него был самый добрый говор южных штатов, что Куп слышал в жизни: мед, а не голос.

Я нашел саламандру в дупле гнилого бревна.

Она лежала на спине под сором, и шкурка у нее отливала грязно-зеленым. Я решил, что она сдохла.

Но когда дотронулся, обнаружил, что, хоть шкурка и холодная, под ней чувствуется тепло.

Я не колебался. Взял ее в руки. Ее выпученные глазки чуть приоткрылись, и в щелочку под веками я увидел влажно-черный шар.

Я называю ее саламандрой, но размером она была с котенка. Она наблюдала за мной с серьезным выражением, и я увидел в ее глазах разум.

– Как тебя зовут? – спросил я – и сам не знаю, почему ожидал ответ.

– Зови меня Стейси, – сказала она.

Тут мне хочется сказать, что говорила она тоненьким шепотком, но правда еще необычнее. Она говорила тихо. У меня в голове.

Куп кивнул.

– Стейси, – сказал я. – Тебе, наверное, холодно.

Я расстегнул зимнюю куртку и синюю толстовку и спрятал саламандру за пазуху. Она пристроилась к моей груди, над животом. Мордочкой ко мне, так что я мог опустить взгляд и увидеть бугорки ее глаз. Потом я застегнулся.

Обычно я гуляю в лесу по утрам. Мне там нравится. Птички и белки, утки на ручье, а если совсем рано, то они не шумят. Иногда я ступаю за порог – а там олень. Вот это настоящий подарок.

По дороге домой я чувствовал, как в ее тельце (если честно, намного больше, чем у саламандры) забилось сердечко, как она отогревается у моего тела.

Я старик.

Знаете, чему никто не учит?

В старости становишься невидимкой.

Молодые все торопливые и нетерпеливые, не могут помедлить и послушать тебя. И, если честно, даже тем, кто постарше, от тебя пользы нет. Я им только напоминаю своим видом, кем они однажды станут.

Молодые считают нас родственниками, которых приходится терпеть на праздники. Воротят носы от наших запахов. Не понимают, что когда-то и мы были, как они, – норовистые, носились по миру, красовались своей лоснящейся шкурой, вертели хвостами.

Дети иногда это понимают. Чувствуют, что мы что-то знаем, а не просто шумные и властные, как почти все взрослые. Это большая радость.

Но они все-таки не понимают: внутри мы все одинаковые. Мы не считаем себя старыми. Мы все еще молодые парни и молодые девушки, как бы ни выглядели снаружи.

Как я уже говорил, люблю погулять. Каждый день случается что-нибудь удивительное.

В тот день вот саламандра.

Когда она снова заговорила, я думал о том, как катился по льду, вспоминал пробегающие под пятками бугорки.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что. Уже лучше?

– Да. Нет.

– Давай сначала про «нет», – сказал я.

– Мой Папа врет. Не говорит мне смысл жизни.

– Хм-м-м, – сказал я. – Это, конечно, непростое «нет». А ты что?

– Мне грустно.

– Еще бы. Как думаешь, он не хочет говорить или просто не может?

– Секрет?

– Ну, я не об этом, хотя, наверное, может быть и так. Может быть и так, что вся эта фиговина с морковиной – большой-большой секрет, и случится что-то страшное, если нам кто-нибудь его расскажет. Но хочешь знать, что думаю я?

– Да.

– Я думаю, ерунда все это. Жизнь – это не тайный клуб с дурацкими паролями, и если в него вступишь, нужно поклясться, что расскажешь об этом только тем, кто знает секрет. Это для детей. Для мальчишек. Сказки из домика на дереве.

– «Сказки из домика на дереве». – Было славно слышать, как она пробует эту фразу на вкус.

– Хочешь узнать, что я думаю о твоем отце?

– Да.

– Я думаю, скорее всего, он не знает смысл жизни.

Тогда зеленое существо подумало и закрыло глаза.

– Я тоже так думаю.

– Я бы тогда и не расстраивался. Почти никто не знает. А если бы он знал, то рассказал бы.

– Ты так думаешь?

– А ты нет? Почему бы отцу не сказать ребенку правду?

– Ну, он мне не настоящий отец, – сказала она. – Скорее как дядя. Или тренер. Или папа римский. Или генерал.

– Генерал?

– Ага.

– Ну, если уж он генерал, то им положено генерировать секреты.

Я понял, что она поняла каламбур, когда почувствовал, как она сотрясается у моей груди.

– Полегче?

– Да.

Я задержался посмотреть на верхушки деревьев. Обычно я так делаю несколько раз за прогулку в лесу. Это всегда приятно. Для меня их движение сродни танцу.

– Видишь?

– Что?

– Деревья.

И мы смотрели вместе.

Потом я пошел дальше.

– Стейси? Как по-твоему, деревья интересуются смыслом жизни?

– Когда танцуют – нет, – ответила она.

Скоро мы вышли к моему ручью. Я зову его «своим», но он мне не принадлежит. Люблю смотреть в нем на отражения. Он меняет цвет. Вот голубой цвет неба. Серый – облаков. Вот рябь, проплывают золотые листья. Как перечеркнутые нотки на нотном стане.

Я нашел свой обычный пенек и присел. Какое-то время слушал. Шоссе так далеко, что я его и не слышу. Разве что шепоток или гул.

Потом я сказал:

– Ты наверняка савант. Вот почему этот вопрос тебя так волнует.

– Проценти́ли, – сказала Стейси.

– О да – это понятие я знаю. Тебя вписывают в график с цифрами и думают, будто и тебя посчитали. Но я уверен – просто-таки уверен… что никто еще не посчитал тебя, а, Стейси?

– Нет. Даже не близко.

Какое-то время я об этом размышлял.

– Ты правда так выглядишь? Или просто надеваешь лицо для тех лиц, которые встречаешь?

– Это лицо, – сказала она. Ее зеленая головка выглядывала из моей синей толстовки.

– Это ничего. Хорошее лицо. К тому же мы все так делаем.

– Ты тоже?

– Конечно. Посмотри на мое лицо. Что видишь?

– Серые усы. Желтые зубы. Волосы в носу. Голубые глаза.

– И ты думаешь, это я? Ха. Ты меня послушай, девочка. Я большой. Во мне заключены множества. Может, я и похож на старую развалину. Но внутри я мальчишка – сорвиголова, – который лазил на горный хребет и сидел на вершине, свесив ноги над зеленой рекой в ста метрах ниже. Я танцевал. Я умею играть на гитаре. Петь. А уж как я читал стихи – у взрослых мужчин ком вставал в горле. Что, видно это все по моему лицу?

– Нет.

– А еще я скучный. У меня болит хромая нога, отчего я ворчу, а еще я скучаю по жене, поэтому мало общаюсь с людьми и компания из меня никакая.

– Неправда.

– Да ничего. Ты меня утешаешь только потому, что я спас тебе жизнь. Я все понимаю, но обычно я генерирую только скуку и уныние.

– «Генерируешь», – повторила она, и не знаю, как выглядят саламандры, когда улыбаются, но она выглядела именно так.

Потом мы помолчали. Журчал ручеек, иногда налетал ветер и деревья танцевали.

– Стейси? Сказать, в чем, по-моему, смысл жизни?

– Да, пожалуйста.

– Ты очень вежливая. По-моему, вот в чем. При рождении нам дается маленький огонек. Мы носим его внутри, как свечку. И наше дело – донести его до конца жизни. За нас никто не донесет. Это наша свечка. Наш огонек. И когда мы делаем что-нибудь хорошее, он разгорается сильнее. А когда делаем плохое, он гаснет. Смысл жизни в том, чтобы огонек разросся.

Мне так говорила жена.

С одной стороны неба на другую медленно переползло облачко.

Когда я опустил глаза, саламандра спала. И тут началось что-то странное.

Она стала менять цвет на чистейший белый.

Мы жили вместе несколько дней. Она так и не показала другое свое лицо – то, с которым родилась. Но мне с ней нравилось.

– Ее зовут не Стейси, – сказал Куп. – А Рэли.

Старик усмехнулся.

– Да все равно, как ее зовут. Надеюсь, вы ее никогда не найдете.

– Нашли уже много лет назад, сэр. Но потом ее опять спасли. Теперь она свободна.

– Правда?

– Да, генерал, сэр. Я только подчищаю концы.

– Я думал, охотитесь на нее.

– Охочусь? – переспросил Куп.

– Сынок. Думаешь, я не узнаю убийцу?