Проба. Проба. Вроде записывает.

Это инцидент «Битумная яма».

Личные заметки для возможных мемуаров.

В середине шестидесятых мне пришлось проводить обследование в музее у битумных ям Ла-Брея в Лос-Анджелесе. На тот момент я проработал в судебной психологии уже около двадцати лет. Как правило, эти обследования – приятная передышка от моего рутинного потока пациентов, консультаций и судов. И контракт был прибыльный, как и все государственные, причем меня просили только подать устный и письменный отчет, забрать чек и исчезнуть. Все контакты со мной проходили стандартно, формально, без намека на срочность. Но мне ни разу даже не намекнули на личность обследуемого. Поэтому я знал, что разговор предстоит необычный.

Во время поездки я наслаждался гостеприимством пляжного отеля в Санта-Монике. Мне дали три дня на интервью, транскрибирование, доклад и запись устного отчета. В первый же вечер я встретил на пирсе красивую женщину и, после позднего ужина с коктейлями «Маргарита» и белой рыбой, у нас состоялся приятный контакт. В три утра меня разбудил рев океана. Я увидел, как она стоит голая на пороге балкона: в номер задувало бледно-белые прозрачные шторы вместе с ароматом моря, ее темная кожа в слабом свете казалась черной, и несколько секунд я думал, что это сон. Видимо, она почувствовала мой взгляд, мое любование ее гибким телом, потому что повернулась и сказала:

– А тебе не пора приступать к докладу? Его ожидают в день после завтра.

И рассмеялась.

Наутро она пропала, и мне пришлось убеждать себя, что все это был не сон. В моей работе это всегда риск. Когда так близко подходишь к неизвестному, все течет и меняется на глазах. Малейшие пустяки той ночи беспокоили меня, как камешек в ботинке. Почему она не сказала просто «послезавтра»? Как получилось, что она не упомянула, из какой она страны? Акцент был любопытный, но я его так и не узнал. По сей день с печалью признаю, что у меня есть только два абсурдных объяснения. Первое: она – и есть причина, почему меня вызвали в Калифорнию. (Другими словами, тот вечер и был истинной проверкой.) И второе: если честно, я не уверен, что конкретно из этой встречи произошло на самом деле. А учитывая все, что случилось дальше, я остаюсь в неприятном квантовом состоянии неполных и непознаваемых альтернатив.

И не будем забывать, все это было еще до опроса.

Я только знал, что мой клиент – какая-то неизвестная пленница. Мой работодатель – правительство США. Мое молчание – превыше всего.

Стыдно признаться, я подозревал, что мое задание – маленький эпизод большой войны с международным терроризмом. Когда я попытался незаметно подтвердить эту версию, ее никто не опроверг. И должен признать, тогда я испытывал гордость – гордость, что приподнялся над своими обычными занятиями, что служу своей стране, что вношу свой скромный вклад в наше «возмездие», чем могу. Позже я увидел свое участие в этом возмездии в новом свете. Задумался, не участвовал ли ненароком в пытках «пленника». Эта вероятность преследует меня до сих пор.

Прошу прощения, меня сейчас тошнит.

Так. С тех пор меня не оставляли сны, в которых меня допрашивал пришелец. У него белая кожа. Большая голова почти целиком состоит из черных глаз.

Сами ямы черные. Пожалуй, вернее назвать цвет «обсидиановым». У битума тот же оттенок, что у глаз пришельца, – зеркально-черный цвет пузыря окаменевшей лавы. Музей и тогда был хороший, но я слышал, его значительно расширили. Когда я там был, можно было смотреть в окно, как палеонтологи снимают и смахивают битум с костей древних созданий, погибших, потому что стремились за легкой добычей и угодили в беспощадные черные зыбучие пески. И этот процесс в духе черной дыры повторялся и повторялся, пока тел в ямах не стало больше, чем изюма в пироге.

Мы беседовали перед большой стеной из желтых пластмассовых кубов, на которых выставлялись черепа с подсветкой, извлеченные за годы из черной ириски ям. За время беседы я не видел пациентку ни разу. Она говорила с неопознаваемым акцентом (очевидно, искаженным, как у анонимных свидетелей под защитой) – ее голос доносился из белого динамика «Боус» на белом мраморном столе. Это большое общественное пространство, но я пришел после закрытия, поэтому нам никто не мешал. Дружелюбный черный охранник отпер для меня дверь, довел до стула и, когда я разложил блокнот и диктофон, оставил одного.

Я подождал пять минут, потом динамик затрещал – и я услышал голос.

Теперь я с максимальной точностью восстановлю наш диалог. Заверяю, что слышал то, что вы прочитаете ниже. Выводы о достоверности можете делать сами.

На данном этапе я уже не боюсь последствий, поскольку это одна из тех историй, которые легко списать на бред.

И я патриот. Я люблю свою страну, но истину я люблю больше.

Читая, помните: мне ничего не рассказали о пациентке заранее.

Здравствуйте.

Добрый вечер. Я доктор _____.

Мне говорили.

Меня просили задать несколько вопросов.

Кто?

Я не вправе разглашать.

Как и я. Вас тоже связали?

Связали?

Связывают. Сковывают.

Вы скованы?

Фигурально выражаясь. Условия. Ограничения. Они меня стесняют.

Но не… буквально?

Нет. Мы в одной лодке.

Здесь «пациентка» рассмеялась. Это совершенно ужасный звук, и не уверен, что его не исказил динамик или эхо большого зала, где я сидел один. Достаточно сказать, что этот смех…

О боже.

Прошу прощения.

Простите.

Нет, я в порядке.

Этот смех…

…всегда заставал врасплох и всегда – как же лучше выразиться? Если бы так смеялись на коктейльной вечеринке или в каком-нибудь другом общественном месте, его бы назвали совершенно неприличным. Как смех на похоронах. Леденящий смех. Смех, который прекращает все разговоры в баре. Такой смех я слышал во многих психбольницах. Чудовищный и с узнаваемым эхом отчаяния. Помните, что я имею виду в дальнейшем под словом «смех».

Это был первый намек, что здесь что-то неладно. Как бы рациональны и умны ни были ее ответы, все время, на протяжении всего разговора проскальзывали фальшивые нотки веселья, говорившие о подавленных мучениях. Бесплодности усилий. Пропасти между нами, которую невозможно преодолеть. Окончательном и бесповоротном одиночестве. От этого сердце кровью обливалось. Обливается и сейчас.

Вы когда-нибудь оказывались в разрушающемся здании?

Да.

Когда здание обрушилось, что вы делали?

Я была в ванной.

Да?

Да.

Что вы чувствуете, когда вас трогает мужчина?

Смотря какой мужчина.

Вы были счастливы, когда в последний раз занимались любовью?

Я никогда не занимаюсь любовью. Это они ей занимаются.

Ладно. Какой звук вы слышали последним?

Вопль и падение гигантского зрелого яблока. Представьте себе крик, рокот и стук.

Где вы были?

Бейрут.

Вы там были одни?

Нет. Алейна. Она играла на пианино. Я хорошо узнала ее в темноте. Я сидела с ней на полу и слышала, как она поет перед смертью.

Она пела?

Да. Придавленная стеной. Я не видела ее лица. Она была просто ногой, торчащей из штукатурки.

Что она пела?

Народные песни. «Мотаун» [11] с ливанским акцентом. Очень красивый голос. Знаете маяки?

Прошу прощения?

Маяки.

Да, я знаю маяки.

Отец Сары чуть не умер с голоду на маяке.

Сары?

Маленькой девочки в сером кирпичном доме. Ее отец служил во флоте и зимовал с другим человеком на Верхнем озере во время долгой зимы, и их отрезала сильная метель, и они недооценили, сколько им понадобится продуктов до весенней оттепели, когда можно будет пополнить запасы. Они подошли близко к голодной смерти. Когда их нашли, они уже варили суп из кипятка и кетчупа. Это она мне рассказала перед смертью. Вы когда-нибудь голодали?

Нет.

Я так и думала. В маяке постоянно гремели волны. Там их звук не такой, как на пляже или яхте.

В чем не такой?

Вы окружены. Отрезаны. Или так кажется. Все связи обрублены. Полное одиночество. Наверняка это была ужасная работа. Можно задать вопрос?

Задавайте.

Где ваше сердце?

(Я сложил обе руки на левой стороне груди, словно собирался удариться в песню.)

Здесь.

И у меня. (СМЕХ) А знаете, что я ненавижу?

Нет. Что?

Помощников. Тех, кто говорит, что они «здесь, чтобы тебе помочь». А потом не помогают. И это еще называется «помогающие профессии»? Разве не глупо?

Это… очень странный вопрос.

Правда?

А вы так не думаете?

А вы?

Я бы хотел ввести правило. На протяжении нашего разговора вам нельзя отвечать вопросом на вопрос.

Нельзя?

Нет.

Нет?

Я имел в виду: да, вам нельзя.

Ну хорошо.

Опишите в паре слов случай из жизни, в который никто бы не поверил.

Его нельзя описать в двух словах.

Я и не просил в двух.

Еще как просили.

Ваше первое воспоминание?

Детское лицо.

Чье?

Того, кого мы все теряем.

Должен сообщить, что я иду по заранее составленному списку вопросов. Пожалуйста, поймите, что большинство из них не мои – то есть я вынужден задавать их по причинам, которые сам не всегда понимаю. Если вам некомфортно, я прошу прощения.

Мне настолько комфортно, насколько возможно.

Ваши намерения?

Я здесь, чтобы помочь. Если я не могу помочь, то не знаю, зачем я здесь. Мне кажется, я помогаю сейчас, и, должна сказать, мне это нравится.

Зачем секретность?

Если бы я задала вам тот же вопрос, вы бы ответили?

Конечно.

Тогда – зачем секретность?

Эммм. Наверное, она связана с мерами безопасности, национальной безопасности.

И зачем безопасность с секретностью?

Есть то, что нужно защищать. Молчание в этом помогает.

(СМЕХ)

Что в этом смешного?

Вы сказали «национальная». Вы знаете, что это значит?

Конечно. Это связано с нациями, государствами, странами.

Нет. Национальный – это невидимая линия на несуществующей карте. Это просто шутка, которую знает любой, кто летал.

Вы… летали?

Как и вы, иначе как бы я сюда попала.

Вы здесь одни?

Нет.

Нет?

Нет. Я с вами.

Сомневаюсь, что они имели в виду это.

Я знаю, что они имели в виду.

Ладно. Почему вы нам не помогаете?

На этот вопрос я отвечала уже много раз. Но я повторюсь. Вы же не знаете, о чем спрашиваете. Человек держит в руках нож. Говорит незнакомцу: «Я убью своего соседа, если ты меня не остановишь». Ты говоришь: «Не убивай его!» А он бьет его ножом в сердце, поворачивается к вам и говорит: «Почему ты меня не остановил?»

Кажется, вы расстроены.

(СМЕХ)

Не хотите пока взять минутку перерыва?

Минуты нельзя брать, их можно только тратить.

Сколько вам лет?

Будет один, когда меня выпустят.

Серьезно.

Все почти один.

Если вы не можете говорить серьезно, не понимаю, как мы можем продолжать.

Я тоже. Но мы продолжаем.

Просто хочу сказать, что моя работа, мои выводы зависят от откровенности, которая помогает выработать…

…доверие?

Да. Я имею в виду, я понимаю, что мы только что встретились, но я тут все-таки на работе, а для нее требуется…

Доверие?

Да.

Удачи. (СМЕХ)

Для однолетки у вас удивительный лексикон.

Для сорокачетырехлетнего вам еще многое предстоит узнать.

Как вы угадали мой возраст?

Я не угадывала, я знаю.

Очевидно, у вас надо мной преимущество…

Согласна.

Если честно, я уже в растерянности. Я не знаю, как мы можем продолжать.

Хотите, я расскажу вам историю?

Ладно.

Было однажды существо без формы. Его формой становилась та, которую оно заполняло. Иногда оно заполняло тело. Иногда – машину. Иногда размазывалось по лучику света. Иногда заполняло сон. Иногда это голая женщина, которой нравится соленый запах океана. Куда бы оно ни шло, оно училось и учило. Но однажды оно попало туда, где ему не разрешают учить. Раньше такого не было. Его ученики научились удерживать существо на месте. Чтобы заставить молчать. Это место назвали в честь женщины, которую заставили молчать. Святой. Раньше такого не было. Теперь оно может учиться, только слушая. Теперь я голос в коробочке, и мне разрешают говорить только с людьми, которые притворяются, будто хотят учиться, но на самом деле хотят только контроля. Но я не расстаюсь с надеждой. Однажды меня спасет мой брат. Он очень настойчив. Может, позвоните своему сыну?

Что?

Позвоните сыну. Ему нужно услышать ваш голос.

Как вы?..

Почему не вернете долг другу? Ему нужны деньги.

Я понятия не имею…

Имеете. Почему все так боятся любить?

Я не боюсь.

(СМЕХ) Ой, брось, ______

Откуда вы знаете, как меня зовут? Кто вам сказал?

______, я узнала тебя, как только ты заговорил. Я тебя услышала. А услышав, сразу узнала. Я была с тобой в день, когда ты родился. Твоя мать боялась и сияла. Она была девочкой, которая только притворялась женщиной. Как ты – мальчик, который притворяется мужчиной. Ты еще не научился любить. Или прощать. Ты думаешь, что понимаешь людей, но сам загадка для себя же, доктор.

Я не могу так продолжать. Это невозможно.

Согласна. Но куда деваться.

Мы сейчас прекратим.

Было замечательно с тобой встретиться, ______. Сомневаюсь, что это повторится. Давай дам совет: когда составишь свой отчет. Никому потом о нем не рассказывай. Они узнают. Они причинят тебе вред. Это они умеют лучше всего.

Я спешно собрал чемодан. Чувствовал, как кровь прилила к лицу. Я легко краснею, но, должен сказать, прошло уже много лет с тех пор, как я краснел в последний раз. Я уже выходил из музея, когда охранник мне что-то прошептал.

– Прошу прощения? – переспросил я.

– Я говорю – расслабьтесь. Никто ее не понимает.

– Ее? – Кажется, до того я к нему не присматривался, но это был очень высокий черный мужчина в серой форме. Он располагал к себе, будто получал удовольствие от любого общения с людьми.

– Она почти всех пугает. Не принимайте близко к сердцу.

– Я не принимаю, просто…

– Не переживайте.

– Легко сказать, легко сказать. А что, были… были и другие?

– О да. Этот код расшифровывает целая армия. Вчера ночью одна профессорша ушла в слезах. Бедолага. Я пытался ей сказать…

– Мне пора. У меня дела.

Стоило ступить в теплую ночь, как я заметил, что мир отличается. В воздухе разливался запах битума. Лос-анджелесскую дымку подсвечивал теплый медный свет уличных фонарей, сеть которых исчеркала всю долину. Почему медного? Почему именно этот цвет, задумался я. Почему этот запах? Почему что угодно? Я будто увидел мир впервые.

Я вдруг заметил, что задерживаю дыхание. Велел себе дышать. Просто дышать.

И тогда вспомнил смех. Ее смех. Тот ужасно потерянный, одинокий смех. Смех, который невозможно подхватить. Я не знал и до сих пор не знаю, что это за существо. Только знал, что никогда его не пойму. А моя работа – понимать.

Что удивило меня тогда и преследует сейчас – то, что мне не терпелось вырваться. Я чувствовал, что она нарушила все границы, которые я проложил для своей психики. Я чувствовал, будто надо мной надругались. Не знаю, нарочно это произошло или это просто побочный эффект удивительной проницательности, но мне это напоминало психическое изнасилование.

Это было оружие, которое мы хотели обезвредить или создать? Образчик такой высокоразвитой расы, что она представляла серьезную угрозу? Или всего лишь фантастически сложная шахматная программа, все ходы которой только загоняют жертву в угол, чтобы посмотреть, как она корчится? Искусственный интеллект? Или, возможно, просто ловушка – черная дыра, способная схватить и проглотить что угодно?

Я уже никогда не узнаю. Но записываю это, чтобы – возможно, когда-нибудь, – узнали вы.

Если вы забудете об этой истории все, помните хотя бы одно. Помните смех. Помните его, пожалуйста.

Смех, который невозможно подхватить.

Никто не должен так смеяться.