Глава 8

— Демоны! Показались! — прокатился крик и Фриц Грубер — встал, расправил затекшие плечи, с сожалением потянулся за пикой, поднял ее вертикально, чтобы было удобно стоять. Поправил шлем, оглянулся по сторонам. Узкое ущелье, между отвесными скальными стенами — тусклая полоса металла. Остатки Третьего Пехотного Полка Его Величества Короля Арнульфа. Перед ними, воткнутые в землю стальными упорами — стоят щиты. Над ними — колышется лес из пик. Теперь только сделать пару шагов вперед, приперев щиты ступней и коленом, поставив ступню боком, так чтобы придерживать щит все поверхностью голени… а потом — воткнуть нижний упор пики в землю. И как только враг приблизится — опуститься чуть ниже, направив острие пики вперед и вверх. За твоей спиной другие — выставят свои пики прямо. И любой, кто осмелится подойти ближе — будет наколот на острия пик Третьего Пехотного как бабочка на булавку.

Но пока… пока нужно было стоять и держать пики вертикально, так меньше устаешь. Направить их вперед и вверх — только по команде. Иначе в самый нужный момент руки ослабнут… нужно беречься. Тем более что в животе только-только стала согревать сытная каша и в сон клонит. Чертовы демоны, проклятое семя, не могли пару часов подождать?

— Сомкнуть строй! Пики вверх! — надрывается сержант: — стоять ровно!

Фриц стоял и смотрел.

Сперва — пыль. Бурая, тяжёлая, она поднималась над дальним концом ущелья как грозовое облако, только шла не сверху, а снизу, от земли, и росла, ширилась, заполняя пространство между скальными стенами. Солнце ещё пробивалось поверху, высвечивая верхний край пылевой стены — рыжий, почти золотой — но внизу, у земли, было уже темно. Как будто сумерки пришли раньше времени. Как будто кто-то задёрнул занавес.

Потом — звук.

Не сразу. Сперва — вибрация. Она шла через подошвы сапог, через кости голеней, через колени — и Фриц почувствовал, как задребезжал наконечник пики, мелко, едва заметно. Щит, воткнутый упором в землю, тоже подрагивал — он видел, как мелкие камешки рядом с упором шевелятся, перекатываются. Земля дрожала.

А потом дрожь стала звуком. Низким, утробным, на самой границе слышимости — как будто далеко-далеко, за горами, за горизонтом, кто-то бил в огромный барабан. Бум. Бум. Бум. Нет — не бум. Без пауз. Сплошной гул, и в нём — тысячи отдельных ударов, слившихся в один бесконечный рокот.

— Матерь Божья… — прошептал кто-то в строю. Тот же голос, что и всегда. Фриц не стал оборачиваться.

Пылевое облако приближалось. Ползло по ущелью, как наводнение — тяжело, неотвратимо. И в нём — шевелилось.

Фриц прищурился. Глаза слезились от пыли, которую ветер уже нёс им в лицо — сухой, горький, с привкусом чего-то кислого, чего-то неправильного. Он моргнул. Ещё раз.

Потом — увидел.

Первая волна вынырнула из пыли — низкие, приземистые тени, серые на сером. Бежали быстро, стелясь по земле, прижимаясь к камням. Размером с крупную собаку, может чуть больше, на четырёх лапах, и лап этих было слишком много — или ему казалось? Нет. Не казалось. У некоторых — шесть. У некоторых — что-то другое, не лапы, а… нет, лучше не смотреть.

Бежали молча. Не было слышно ни воя, ни визга. Только стук когтей по камню — частый, дробный, как будто кто-то сыпал горох на железный лист. Десятки. Сотни. Они заполняли дно ущелья от стены до стены, перетекая через камни, через рытвины, через всё.

Далеко, пока они были далеко — сотни шагов. Может пять, может шесть… едва можно различить отдельные тени, но всю массу… всю массу было видно очень хорошо.

— Держать строй! Пики — вверх! — рявкнул сержант. Рявкнул без надобности, все и так стояли в строю, все и так держали пики вертикально, никто не позволил бы сейчас себе сесть или опустить пику. Потому что тяжелая панцирная пехота жива только до тех пор, пока держит строй. Но крик сержанта — успокаивал. Когда он рычал «Держать строй!» — на какое-то мгновение казалось, что все в порядке, все так как надо.

За мелкими бегущими тенями — появились средние. Крупнее. В холке — человеку по пояс, некоторые — по грудь. Эти бежали тяжелее, массивнее, и Фриц видел — или ему казалось, что видел — как под их серой шкурой ходят мышцы, толстые, тугие, перекатываются как канаты под мокрой тряпкой. Головы опущены. Пасти открыты. Что-то капало с нижних челюстей — тёмное, тягучее.

За средними — третья волна. Ещё в пыли. Ещё не видно. Но земля дрожала сильнее, и Фриц понял — там, в пыли, что-то большое. Что-то, от чего земля ходит ходуном.

Облако пыли и серые тени — все ближе.

Строй молчал. Фриц слышал дыхание — слева, справа, сзади. Частое, рваное. Кто-то скрипел зубами. Кто-то тихо, монотонно шептал молитву — быстро-быстро, глотая слова. Лудо стоял рядом и молчал — только побелевшие пальцы на древке пики выдавали. Йохан сопел. Новенький — за спиной, во второй линии — не издавал ни звука, затих так, что Фриц даже подумал, что тот задохнулся, задержал дыхание так что помер… не в силах терпеть — оглянулся. Нет, живой, стоит сзади, пучит глаза, на лбу — бисеринки пота, лицо бледное, ни кровинки. Ну… ничего. Живой и ладно.

Фриц повернулся назад и увидел их глаза. Мелкие, тусклые, как бусины, утопленные в складках серой плоти. Без зрачков. Без блеска. Без ничего. Он видел такие глаза у рыб, дохлых, на рыночном прилавке — плоские, мёртвые. Только эти рыбы бежали на него. Со скоростью лошади.

Ближе.

Запах. Он ударил как стена — кислый, тяжёлый, гнилостный, но не гниль, не падаль, а что-то другое, чему не было названия. От него скрутило желудок, и каша запросилась обратно. Фриц стиснул зубы. Сглотнул.

— Пики — товсь! — голос сержанта, и Фриц — на одном вдохе, не думая, руками, которые помнили сами — шагнул вперёд, прижал щит ступнёй и коленом, всей поверхностью голени, воткнул нижний упор пики в утоптанную землю и опустил наконечник — вперёд и вверх. Рядом — десятки таких же. Стальная щетина над стеной щитов. Перед противников вырос лес из острой стали. Хладное железно встало на защиту Бутылочного Горлышка.

Ближе.

Арбалетчики дали залп из-за спин. Сухой треск — тридцать, сорок арбалетов разом. Болты ушли в серую массу и пропали. Как иголки в подушку. Несколько мелких кувыркнулись, покатились — задние пробежали по ним не замедляясь. Не заметив.

Ближе.

Ну, где же там маги — промелькнуло в голове, сперва должны ударить маги, а не арбалетчики, демоны уже слишком близко…

Сто шагов. Может меньше. Фриц видел передних — видел, как мелкие прижимаются к земле, поджимают задние лапы, готовятся к прыжку. За ними — средние, с опущенными головами, с костяными наростами на лбах. Тараны. Живые тараны. Сейчас врежутся в щиты и…

Земля перед строем — треснула.

Не разверзлась — именно треснула, как корка на хлебе, как лёд на реке в первый весенний день. Трещина пробежала поперёк ущелья — от стены до стены — быстро, с сухим хрустом, и из неё повалил жар. Фриц почувствовал его лицом, как будто кто-то распахнул дверцу кузнечного горна прямо перед ним, в двадцати шагах.

Трещина засветилась. Сперва — тускло, тёмно-красным, как угли в костре. Потом — ярче.

И из неё — встала стена. Огонь поднялся вертикально — ровный, плотный, сплошной — как занавес, как парус, как крепостная стена, только из чистого пламени. От пола ущелья до… Фриц задрал голову. Огненная стена выросла на два, а то и на три человеческих роста. Языки пламени лизали скальные стены по бокам и камень шипел, темнел, покрывался сетью мелких трещин. Жар бил в лицо даже отсюда — с двадцати шагов. Волосы на руках встали дыбом и скрутились. Он отвернул лицо, прикрывшись латной перчаткой. Казалось, даже металл шлема нагрелся мгновенно — не обжигал ещё, но Фриц чувствовал тепло.

Огонь ревел. И первая волна мелких тварей влетела в неё на полном ходу.

Затормозить они уже не могли — задние напирали, и те, что были впереди, просто вошли в огонь как в воду. И сразу же — вспыхнули. Мгновенно, разом, без крика — серые тела стали чёрными, потом — белыми, потом — рассыпались в белый пепел, тут же унесенный потоком воздуха, как в горнило.

Средние — затормозили. Фриц видел сквозь пламя — размыто, нечётко, как через закопчённое стекло — как крупные туши упёрлись лапами в землю, задрали головы, заметались. Давка. Напирающие сзади толкали передних в огонь, передние упирались, разворачивались, кусали задних. Визг — наконец-то визг, высокий, тонкий, пронзительный — пробился сквозь рёв пламени.

Строй выдохнул. Кто-то — нервно рассмеялся, кто-то выкрикнул что-то подбадривающее и явно непристойное в адрес магов.

— Тихо! — рявкнул сержант. — Стоять! Это не конец!

Стена огня бледнела — не гасла, а именно бледнела, как будто кто-то убавлял фитиль в лампе. Белый цвет ушёл, остался оранжевый, потом тёмно-рыжий, и пламя стало ниже — два роста, полтора, один. Демоны за стеной зашевелились, задвигались, некоторые уже перепрыгивали через угасающее пламя, обжигая лапы и шипя, но перепрыгивали — живые, злые, голодные.

А из пыли за ними выходила третья волна — крупные, те самые, от которых дрожала земля. Фриц увидел первого и горло сдавило. Размером с доброго быка, на шести толстых ногах, покрытый костяными пластинами — серыми, грязными, как старая черепица. Голова массивная, низко посаженная, без глаз, только пасть — широкая и плоская, а в ней ряды тупых костяных отростков, не клыки даже, а жернова. Такая тварь на пику насадится и по инерции ещё пару шагов пройдёт, прежде чем сдохнет. Если вообще сдохнет.

За первым — второй, третий, целый десяток. Шли тяжело и мерно, не торопясь, и земля вздрагивала под каждым их шагом.

Стена огня просела до колена. Средние уже перешагивали через неё, один из крупных двинулся вперёд прямо сквозь умирающее пламя — огонь облизал костяные пластины и погас, оставив только чёрные подпалины.

Фриц стиснул древко до боли в пальцах. Ну же, маги, давайте, ну!

Одна секунда, другая, третья — и ничего не происходило.

А потом он услышал голос.

Не крик и не команду — голос, женский, низкий и ровный, и шёл он не из-за спины, а отовсюду разом. Из воздуха, из камня, из земли под ногами. Одно-единственное слово на языке, которого Фриц не знал, но от которого что-то внутри, глубже мыслей и глубже страха, узнало и сжалось в тугой комок.

Он поднял голову.

Небо над ущельем открылось — как будто синева была тканью, и кто-то огромный и неспешный прожёг в ней дыру. Круглую, с оплавленными краями, которые светились багровым, как металл, только что вынутый из горна. Кольцо ширилось, пульсировало, дышало, и воздух вокруг него задрожал, заплыл маревом. Запахло озоном — резко, чисто, и после всей демонской вони этот запах показался почти приятным.

Из дыры в небе упал первый огненный шар — размером с тележное колесо, с дымным золотым хвостом, который тянулся за ним как шлейф свадебного платья. Летел он не быстро и не медленно, а как-то лениво, вальяжно даже, словно ему некуда было торопиться.

Он ударил в гущу тварей, туда, где средние и крупные сбились в давку за угасающей стеной — и земля вздрогнула от глухого тяжёлого удара, как будто великан саданул кулаком в подушку. Вспышка — оранжевая, с белым ядром, ослепительная — Фриц зажмурился слишком поздно, и перед глазами поплыли цветные пятна. Волна горячего воздуха толкнула в грудь, тёплая и плотная, как ладонь.

Когда он проморгался, на месте удара дымился чёрный оплавленный кратер шагов десять в поперечнике. Ничего живого в нём не осталось — только по краям горели свернувшиеся в комки туши, и от них шёл жирный чёрный дым.

Второй шар он увидел краем глаза — золотая полоса справа, дымный хвост. Удар, вспышка, ещё один кратер — дальше, шагов на сто, в глубине ущелья. Один из крупных, тот, что шёл первым, с костяными пластинами, принял удар прямо в спину. Пластины лопнули, и тварь развалилась — не разорвалась, а именно развалилась, как глиняный горшок, который уронили на каменный пол. Дымящиеся оплавленные куски разлетелись в стороны, ближайших мелких забрызгало кипящей чёрной жижей, и они заметались с визгом.

Третий, четвёртый, пятый — они сыпались один за другим, и Фриц перестал отслеживать каждый по отдельности. Из багрового кольца в небе, которое ширилось и пульсировало, летели золотые шары, оставляя за собой дымные хвосты, и каждый бил в землю с тем же глухим утробным звуком. И Фриц вдруг понял, что это тот самый ритм, та самая вибрация, которую он чувствовал через подошвы сапог в самом начале — только теперь она шла не от демонов, а с неба.

Шестой, седьмой, восьмой — последний ушёл далеко за поворот, и оттуда прилетел гулкий удар с эхом, которое заметалось между стенами ущелья и долго не хотело затихать. Потом девятый и десятый, они ложились кучно, группами по два-три, и каждая группа выжигала на дне ущелья чёрную проплешину, в которой уже ничего не шевелилось.

На пятнадцатом ударе Фриц сбился со счёта и перестал считать. Просто стоял и смотрел, вцепившись в древко пики, которая ему больше не была нужна.

Ущелье горело от стены до стены. Кратеры сливались друг с другом, образуя сплошное поле чёрного оплавленного камня. Туши горели разным огнём — где-то жёлтым, почти домашним, где-то белым, злым и жадным, а где-то синим, тихим, и от этого синего шёл особенный жар, от которого трескалась скала на стенах ущелья.

Дымовой столб поднимался над всем этим — чёрный, тяжёлый, жирный. Он закрыл солнце, и стало сумеречно, и в этих сумерках огни кратеров светили как фонари в ночном городе.

Шары перестали падать так же внезапно, как начали. Багровое кольцо в небе сжалось, потускнело и растворилось — медленно, неохотно, как будто нехотя возвращало небу его обычный цвет. Синева затянула дыру, и через минуту над ущельем было просто небо и просто облака, как будто ничего не случилось.

Треск пламени, шипение, где-то далеко за поворотом одинокий слабеющий визг и потрескивание камня — горячего, расширившегося, лопающегося от жара. Запах горелого мяса, горелой кости и чего-то ещё, тошнотворного и сладковатого, от чего кашу в желудке опять свернуло, и Фриц сплюнул в сторону, стараясь не дышать носом.

Строй стоял и молчал, и в этом молчании не было облегчения — только оторопь.

Лудо медленно повернул голову и посмотрел на Фрица. Глаза круглые и белые, рот приоткрыт, а на лице — копоть, или тени от пламени, уже не разобрать.

— Это что сейчас было? — спросил он, и голос у него был как у человека, которого разбудили посреди ночи, но зачем именно — забыли сказать.

Фриц не ответил, потому что смотрел назад — туда, откуда пришёл огонь.

Четыре женщины в круге, нарисованном на земле белым мелом. Три молодые — одна, рыжая, пошатнулась, упёрлась руками в колени, и её рвало прямо на камни. Вторая, тёмноволосая и прямая как жердь, стояла неподвижно, только руки мелко тряслись, и она прижимала их к бёдрам, пытаясь унять дрожь. Третья, невысокая, светловолосая, тяжело дышала, лицо блестело от пота — но держалась на ногах.

А в центре круга стояла магистр. Та самая, в грязной хламиде, с растрёпанными волосами. Она медленно опускала руки — так медленно, как будто на каждой висело по мешку с песком. Воздух вокруг неё до сих пор дрожал и плыл. Лицо у неё было белое, не бледное, а именно белое, как мел на школьной доске. Из носа до подбородка тянулась тёмная полоска крови, и она не вытирала её, может быть, не замечала. Глаза были открыты, но Фриц не был уверен, что она видит хоть что-нибудь и что она вообще сейчас здесь, с ними.

— Мать честная, — прохрипел кто-то за спиной, — это один маг так может?

— Четыре, — поправил сержант. Голос у него сел, захрип, и он откашлялся, прежде чем продолжить. — Четыре мага. И одна из них — архимаг. Элеонора Шварц. Выжигающая Словом. Вот она, сука, — сила магии… нам бы такую в полк.

Фриц перевёл взгляд обратно на ущелье — на чёрное, дымящееся, мёртвое ущелье, в котором минуту назад шевелились тысячи тварей. А теперь там был только пепел, и ветер нёс его к ним — серый, лёгкий, жирный, — и он ложился на шлемы, на плечи, на щиты, как тёплый снег.

— Стоять в строю, — сказал сержант, уже тихо, почти нормальным голосом. — Это первая волна, будут ещё.

Фриц кивнул, хотя сержант обращался не к нему. Поправил шлем, перехватил пику, стряхнул пепел с наплечника. Пехота умеет ждать — этому учат в первую неделю. Ждать, стоять и маршировать. Ах да… еще копать. Но это уже после боя…