Олег висел, ухватившись за медный провод руками на тридцатидвухметровой высоте. Мы стояли внизу. Мы не крикнули, не побежали на помощь, когда это случилось. Да и куда бежать, когда человеческая жизнь поделилась на какие-то неуловимые мгновения. Долгие, как путь до звезд, и короткие, как путь до смерти. Мы так и остались стоять, хотя в минуту падения в каждом из нас взорвалась какая-то замораживающая бомба и сухой ледок захрустел в крови, заставил окаменеть.

До этого все шло нормально. Олег вешал изолятор — серебристую гирлянду, похожую на цветок. Мы его собирали на земле, чашечка к чашечке, в каждой килограмм двенадцать, а потом вместе с проводом подняли на высоту.

Стоял голубой март, высокие снега становились рыхлыми, серыми от мокрой облетевшей коры. Деревья потяжелели, а на дороге хрустела грязь со льдом. Но наверху, над высоковольтной мачтой, витал белый острый ветерок.

Олег наклонился, сидя верхом на консоли и удерживаясь одним равновесием, совершенно доверяя ему, стал закреплять поднятый цветок. Я только подумал: дурак, привязался бы на цепь. Но тут же снова подумал, что это сильно бы мешало работе. Олег любил говорить, а затем так говорили и мы: «Без цепи ловчее, если нет двух вещей: начальства и головной боли». Но когда сам работаешь наверху, оно так и получается, а когда смотришь…

Олег никого не пустил закреплять последний изолятор на нашей линии. В своей кепочке и распахнутой брезентовке он проследил за подымающимся проводом в блестящих солнечных подтеках, потом быстро полез, цепляясь за конструкции, и стал Олегом в миниатюре, далекой фигуркой, врезанной в небо. Балансируя на узкой консоли, он прошел в рост до конца ее и стал крепить изолятор. Я уже знал, что цепь он не привяжет, но опять подумал: «Дурак, привязался бы…»

Он сбросил верхонки, которые мешали ему, и опрокинулся над нами. Что он видел? Землю над головой, тяжелую, оглушающую размером, готовую свалиться на него. Мы также повисали, мы знали, с землей ничего не случится, только надо помнить о ней и меньше о себе.

Вчера был воскресный день, и мы ездили в Братск. У каждого были свои дела. Олег же, мы знали это, ездил к Томке из двадцать первого общежития. Мы посидели в новом ресторане, выпили вина, правда в меру, потом пошли на танцы в женское общежитие. Кто-то подрался. В группу, раздвигая всех, вошел Олег, и сразу все кончилось. Сам Олег никогда не дрался, хотя мог бы, наверное, каждого из нас, как в кресло, посадить в свою огромную ладонь.

…Теперь Олег болтался на руках. Мы смотрели, как он пытается подтянуться на ходком, качающемся проводе, и сами напрягались, словно помогая ему. Нога, обутая в тяжелый унт, прошла мимо, и он весь обмяк, повисая на руках. Он висел теперь неподвижно, видимо собираясь с силой. Мы видели: он посмотрел на нас, потом вверх, на небо. Видел ли он нас, думал ли он о весне или Томке, которой он вчера собирался делать предложение… Он говорил утром:

— Последний цветочек подарим, глядя на весну, и… Ни на какие другие больше линии, буду в УГЭ механиком. Семья, братцы!

Олег снова дернулся и, сжимаясь в комок, как-то яростно, а может, отчаянно стал заваливаться набок, занося ногу. Мы знали, что он делает. Если не сможет сейчас зацепиться, пропал наш Олежка… В таком положении не удержаться и секунды. Но он зацепился. Теперь он карабкался вверх и часто подносил к губам правую руку: наверное, проколол тросом. Да что рука, рука заживет, и мы еще потанцуем на его свадьбе, уж будьте спокойны, наш Угол умел это делать. Вот Олег ухватился за железную мачту, подтянулся и встал на провод ногой.

Еще чуть-чуть — и он сел на железку и посмотрел вниз. Все.