Он сидит посреди котлована у входа в столовую и продает кедровые орешки. Прямо от него спуск к строящемуся зданию ГЭС, а выше (нужно придерживать шапку, когда задираешь голову) черная полоса эстакады, воткнутой в оба берега. За желтоватыми в деревянной опалубке блоками уже не видно Падунских порогов, только небо разрезано на голубые куски и вправлено в квадратные проемы между опор. Зато позади, вниз по течению, белое поле Ангары, неближние, в ярких пятнах снега горы, плавающие в размытом воздухе, и опять небывалой ширины небо. Такое обширное, без боков и крыши, целое море воздуха бледновато-холодного, весеннего и невесомого.

Но человек не смотрит вокруг. Он сидит на приступочке и вроде дремлет, щурясь от прямого солнца. Перед ним мешок коричневых орехов. В орехи воткнут стаканчик, маленький, — настолько, насколько можно выбрать среди граненых. Нехитрая уловка всех рыночных торговцев.

Рабочие подходят, удивляются ему, спрашивают: «Сколько?» Иногда покупают. Кажется, он здесь единственно прочное, среди шумов, гудков и торопливых парней в измазанных робах. Он никуда не спешит, изредка считает измятые рубли, аккуратно расправляя их. Желтое безразличное лицо его похоже на гладенький разглаженный рубль. А ребята, топча сапогами и толкаясь, высыпают из столовки и наталкиваются на него. Шарят по карманам, извлекая на ладони крошки и мелочь.

— Дядя, отчего такие дорогие орешки в Сибири? — спрашивают девушки.

— Они труда требуют, — ласково говорит он. — Вам как, барышни, сдачу: беленькими или черненькими?

Справа по дороге месят грязь со льдом торопливые машины, обдавая его сизым дымком. Краны вразноголоску резко свистят наверху.

— Времени, труда стоят; — договаривает он кому-то. — На вьючных везли, да лошадь, вишь, пала, пришлось платить… Вам сколько, стаканчик?

От плотины опять идет гул. Гремит бадья. Орет паровозик на малой эстакаде. Вверх как будто бы беспорядочно многоэтажно громоздятся блоки, словно закупоренные белые кубики дней.

Ребята подставляют, не торгуясь, карман и лезут на верхотуру. Отсюда деталей уже не рассмотреть, только подножие кажется бортом большого корабля. Да он, тот продавец, черное пятнышко, словно ракушка прилипла к борту. А так красота. Сами поднялись до нее. И просторы, и нетающая Ангара, и синий густой воздух. А ракушка внизу все меньше и меньше. Еще один блок, — пожалуй, и ее совсем не будет видать.