Я предложил ему сыграть в шахматы. Он согласился. Молоденький рабочий, почти мальчишка. Белолицый и беловолосый.

Прошли два дня после трагической смерти их друга, люди не говорили, не вспоминали, но как-то с трудом входили в обычные нормы жизни. Вечером зимовье непривычно затихало, все разбредались, рано ложились спать.

Он тоже лег, и ворочался, и мучился, и вздыхал, в который раз встал попить. Я предложил:

— Сыграем, что ли…

— Сыграем, — сразу согласился он.

Не хватало обеих королев и пешек. Королев мы заменили спичечными коробками, а пешки — пиленым сахаром. Вероятно, он поначалу не очень думал о шахматах, потому что легко отдавал мне фигуры. Но, вероятно, я тоже мало думал о них, потому что так же просто отдавал свои. Он удивился, когда выиграл, и предложил еще партию.

За окном стучал мотор переносной станции, над столом горела лампа-киловатка без абажура. Огромная, яркая, теплая. Она мне пекла затылок. Мы опять принялись за фигуры, но наши коробки-королевы чаще брались не для хода, а для того, чтобы зажечь папироску. Мы часто курили.

Я смотрел на партнера и думал, как тяжело ему испытать здесь, на этом рабочем Углу, такие изгибы. Первый труд верхолаза, первая дружба, первая смерть. А может, не потому называется Угол, что изгибается трасса и ставятся крепче опоры, а потому, что жизнь этих ребят делает изгиб к настоящему и люди становятся крепче.

Парнишка выиграл опять и неудивленно сказал:

— Вишь как! А ведь я второй раз в жизни играю.

Он как-то шумно, легко вздохнул, бросился в кровать и уснул сразу. Собирая фигуры, я подумал: наверное, для меня это была не вторая, а тысяча вторая партия. Пожалуй, из всех, что я играл, самая трудная.