Вчера хоронили товарища. Сегодня ехали на свой Угол по тряской разбитой дороге и пели яростные веселые песни.
В кузове гулял ледяной ветерок, гремели какие-то доски. На бортах, изнутри, было написано: НЕ КУРИТЬ! НЕ СОРИТЬ!
Не курили. Не сорили. Сидели плотной темной кучкой и орали песни. Сидели по ходу спиной. Дорога прямо от заднего борта кузова стреляла вдаль, и мелькала, и уходила, и не была интересной.
Справа серая полоса деревьев, слева серая полоса деревьев. Правда, еще глубже влево чернели мачты электролинии ЛЭП-500. Они ее строили. В пятницу это случилось. Вырвался якорь и с визгом прошел мимо них провод, пожалев троих. Четвертого, Витьку Семенова, девятнадцатилетнего парнишку, свалил. Хоронили Витьку в поселке Постоянном, или, как кто-то выразился, на центральной усадьбе.
Небольшой кучкой (вся бригада пятнадцать человек, но было меньше) прошли за гробом по центральной улице Гидростроителей. Было холодновато, немного зябли. Потом в столовке Витькин отец, который прилетел по телеграмме, сказал:
— Вы все мне сыновья. Хорошие вы мои… Золотые ребятки. — И, подымая стакан, сказал, забывшись: — Выпьем за здоровье моего Вити!
Ребят оставили ночевать до понедельника в красном уголке общежития, и всю ночь они молча пили водку. Пили до утра, складывая пустые бутылки под трибуну. За Витькино «здоровье» пили. Утром шли на машину. Кто-то попытался еще пропеть:
— Эх-ха! Схоронили мы тебя…
Ему положили руку на плечо:
— Кончено. Мы сейчас не… Понимаешь? Все! Воскресенье кончилось. А сейчас мы не… Понимаешь?
И весело запели. Два часа езды до поворота на родной десятый Угол. Там их встретит прораб Карпыч.
«Приехали, — скажет. — Так вот, братки, сегодня надо вон те опоры. Позарез, понимаете?.. Так-то».
«Ясно», — скажут они. И один за одним уйдут туда, где в голубое небо, чистое, негрозное, взлетают легкие опоры, устремляясь за горизонт.
А для тебя, родная, есть почта полевая…
Вот так всю дорогу они и пели песни. Как поют, уходя на фронт.