Сигаретный дым смешивался с шёпотом в сумеречном салоне Арины Капитоновны. Ольга Литарина в тёмно-бордовом костюме наблюдала из-за фикуса за Мариной Шаниной. Та беседовала с двумя краснолицыми чиновниками, не замечая, что воздух вокруг подрагивает, зыбится.

Звенели бокалы, кто-то тихо играл на фортепиано Чайковского. Под потолками с дореволюционной лепниной голоса сплетались с музыкой, перемежаясь негромким смехом. Арина Капитоновна в тёмно-синем платье скользила между гостями — наполняла фужеры, поддерживала беседы, соединяла нужных людей.

Литарина прищурилась. Вокруг Шаниной разгоралась голубоватая аура, заметная лишь намётанному глазу. Мужчины рядом оживлялись, жестикулировали активнее. Заместитель министра с залысинами наклонился к уху девушки, и Ольга различила, как пульсирующее мерцание втягивает из него незримую субстанцию.

— Потрясающе, — прошептала Литарина. — Даже не осознаёт.

Марина держалась ровно — сдержанная улыбка, прямая спина, внимательный взор. Тёмно-русые волосы собраны строго, платье скромное. Но что-то неуловимое притягивало мужчин — безотчётно и властно. Ольга различала эту силу ясно.

Заместитель министра хохотал над собственной плоской шуткой, галстук съехал набок, физиономия пылала. Молодой очкарик с претензией на интеллигентность перебивал старшего, борясь за внимание Шаниной.

Литарина поставила бокал. Пора. Десятилетиями она выслеживала потенциальных суккубов, не подозревающих о своей сути. После гибели Клавдии в пятьдесят пятом их осталось так мало. Каждая новая сестра — сокровище для рода.

Вечер иссякал. Гости разъезжались. Чиновник с залысинами прощался с Мариной, удерживая её руку дольше приличного. Девушка мягко высвободилась, обещая встречу на следующей неделе.

— Обязательно, Мариночка, обязательно, — прогудел замминистра, покачиваясь. — Такая умница, такая красавица… и такое понимание международной обстановки!

Когда дверь за последним гостем закрылась, Шанина позволила себе расслабиться. Устало провела ладонью по волосам, размяла шею круговым движением головы. Голубоватое сияние вокруг поутихло, но не исчезло — тонкое, едва заметное, оно по-прежнему окутывало силуэт девушки.

Литарина подошла сзади, и Марина вздрогнула, услышав знакомый контральто:

— Вы прекрасно справились сегодня, Марина Петровна. Особенно с товарищем из министерства — нелёгкий собеседник.

Шанина обернулась, черты лица приняли деловое, непроницаемое выражение:

— Благодарю, Ольга Михайловна. Просто делаю свою работу.

— Думаю, нам стоит обсудить некоторые детали вашей… деятельности, — Литарина выдержала паузу, изучая реакцию собеседницы. — В кабинете хозяйки, если не возражаете.

В зрачках Марины мелькнуло что-то — то ли настороженность, то ли любопытство, но девушка согласно качнула головой:

— Конечно, Ольга Михайловна.

Прошли через опустевший салон, мимо хозяйки, пересчитывавшей выручку за вечер, и дальше по коридору, к тяжёлой дубовой двери в конце. Литарина отперла замок ключом, вынутым из внутреннего кармана пиджака, и пропустила Шанину вперёд.

Марина переступила порог и замерла. Кабинет поражал контрастами: строгие металлические шкафы, заполненные папками с грифами «Секретно», теснились рядом с антикварным секретером красного дерева. Ленин взирал с портрета прямо на морской шторм Айвазовского в золочёной раме на противоположной стене. Тяжёлые сливовые портьеры глушили уличные звуки.

— Присаживайтесь, — Литарина указала на кресло напротив стола, обошла столешницу и опустилась на хозяйское место.

Шанина села, сохраняя прямую осанку. Цепкий профессиональный взгляд скользил по собеседнице, пытаясь предугадать, к чему ведёт этот разговор.

Ольга несколько мгновений молча изучала девушку, затем встала, подошла к выходу и повернула ключ в замке. Щелчок в тишине прозвучал неожиданно громко. Вернулась к столу, но не села — осталась стоять, опираясь ладонями о полированную поверхность и глядя Марине прямо в глаза.

— Вы — суккуб, Марина Петровна, — проговорила Литарина тихо, но отчётливо. — Настоящий суккуб, даже не подозревающий о своей сути.

Лицо Шаниной застыло, пальцы невольно вцепились в подлокотники. Ольга видела, как менялся этот взор — от уверенности к полному непониманию, затем к острой настороженности.

— Простите, я не понимаю, о чём вы говорите, — голос Марины звучал бесстрастно, но чуть тише обычного.

Литарина усмехнулась — коротко, одними губами, не меняя холодного оценивающего выражения.

— Понимаете, Марина. И я это вижу. Вижу, как вы инстинктивно тянете жизненные силы из мужчин. Как они оживляются в вашем присутствии, а после испытывают странную опустошённость. Как вы подпитываетесь их витальной мощью, не отдавая себе отчёта.

— Это просто профессиональные навыки… — начала Шанина, но Ольга прервала её движением руки.

— Это гораздо больше. Я — такая же, как вы. Мы — существа, питающиеся сексуальной силой, но взамен дарящие удовольствие и мощь. Древние называли нас суккубами. Некоторые рождаются с этой способностью, но не знают о ней до определённого момента.

Марина молчала, побледнев. Пальцы стиснули подлокотники кресла. В голове проносились обрывки воспоминаний — странные ощущения во время близости с мужчинами, загадочный прилив сил после секса, когда партнёр, напротив, казался измотанным, способность понимать мужские желания на каком-то интуитивном, почти телепатическом уровне.

— Это невозможно, — выдохнула девушка наконец. — Ничего подобного не существует. Я — советский человек, материалист…

— Так говорят многие из нас, когда узнают правду, — губы Литариной тронула мягкая полуулыбка. — Сама когда-то не верила. Думала, что это просто физиологическая особенность. Пока тётя Клавдия не объяснила.

Ольга обошла стол и присела на подлокотник кресла, совсем близко к Шаниной.

— Вы чувствуете это, Марина. Связь между нами. Это не случайно. Суккубы распознают друг друга. И я могу помочь вам понять вашу сущность, научить контролировать способности. Сейчас вы питаетесь энергией мужчин бессознательно, берёте немного там, немного здесь. Но с правильной подготовкой сможете делать это осознанно, управлять процессом, усиливать эффект.

Шанина глядела на собеседницу широко распахнутыми глазами. Всё, что она считала выучкой — умение расположить к себе людей, интуитивное понимание их желаний, способность вызывать доверие, вдруг получило совершенно иное объяснение.

— Если… если предположить, что вы говорите правду, — Марина заговорила медленно, подбирая слова, — что это значит для меня? Что я должна делать?

— Вы должны присоединиться к нам, — отозвалась Литарина. — К сообществу суккубов, которое существует тысячи лет. Нас немного, особенно после… определённых событий пятьдесят пятого года. Каждая новая сестра для нас бесценна.

— И что для этого нужно?

— Пройти ритуал пробуждения. Ничего страшного или болезненного, — Ольга заговорила мягче, заметив смятение собеседницы. — Завтра отвезу вас в наше убежище. Там вы встретите других сестёр и пройдёте инициацию.

Шанина медленно склонила голову. Подготовка в органах подсказывала: соглашайся, проникай глубже, собирай информацию. Но что-то внутри, какая-то глубинная часть отзывалась на слова Литариной — безотчётно, тревожно и властно.

— Я согласна, — выговорила Марина, удивляясь твёрдости собственного голоса. — Хочу понять… Хочу узнать правду о себе.

— Прекрасно, — Ольга коснулась запястья девушки, и ту обдало жаром, разлившимся по телу от места прикосновения. — Завтра утром буду ждать вас у выхода из метро «Сокольники». Оденьтесь потеплее — поездка предстоит долгая.

Ночь прошла без сна. Марина ворочалась на узкой кровати в комнате, выделенной ей хозяйкой салона. Разговор с Литариной не отпускал — перемешивался с обрывками собственных воспоминаний о моментах, которые всегда списывала на особенности физиологии или психики.

Настало утро — промозглое, с низкими тучами и мелким колючим снегом. Марина надела тёплое пальто с меховым воротником, сапоги на толстой подошве и шапку-ушанку — наряд, далёкий от обычного элегантного стиля, но необходимый для февральской Москвы.

Литарина ждала её у выхода из метро, сидя за рулём серебристой «Волги» с номерами, начинавшимися на МОС.

— Садитесь, — распахнула пассажирскую дверцу. — Путь неблизкий.

Выехали из Москвы по Ярославскому шоссе. За окнами проплывал однообразный зимний пейзаж — серые панельные коробки спальных районов сменились заснеженными полями и перелесками. Шанина молчала, глядя на дорогу, и Ольга не нарушала эту безмолвную сосредоточенность.

Наконец машина свернула на просёлочную дорогу, ведущую в глубину леса. За массивными железными воротами, открывшимися без видимого механизма, среди сосен стоял двухэтажный каменный особняк. Литарина остановилась.

— Приехали. Добро пожаловать в наше убежище.

Марина разглядела почерневший от огня фундамент с трещинами, заполненными снегом.

— Дом Клавдии, — пояснила Ольга. — Сгорел в пятьдесят пятом. Мы отстроили заново на старом фундаменте — наша традиция.

В холле пахло травами и старыми книгами. Интерьер сочетал антиквариат с современными вещами, старинные зеркала соседствовали с абстрактными картинами, запрещёнными в СССР.

На втором этаже в гостиной их ждали пять женщин разного возраста, сидевших полукругом вокруг столика с чаем и серебряной шкатулкой в центре. Все обладали той же притягательностью, что и Литарина: Вера — седая, но с молодой подвижностью, Надежда — рыжеволосая, с веснушками, Любовь — юная, но с бездонными, какими-то то ли старыми, то ли мудрыми глазами, Софья — азиатка с грацией танцовщицы, Екатерина — смуглая, с тяжёлыми золотыми серьгами.

— Наша новая сестра, — представила Шанину Ольга. — Чистокровный суккуб, но непробуждённый.

Женщины обступили Марину, рассматривая с интересом и одобрением. От близости их тел по коже пробегали мурашки — лёгкие покалывания, похожие на статическое электричество.

— Потенциал огромный, — заметила Вера, обходя девушку кругом. — Давно не встречала таких сильных непробуждённых.

— Родовая линия чистая, — подтвердила Надежда. — Наверняка от ветви Клавдии, от тех, кто выжил после пятьдесят пятого.

— Нужно подготовить её к ритуалу, — вмешалась Литарина. — Время не ждёт.

Женщины повели Шанину через комнаты к круглому залу без окон в центре дома. Помещение было освещено десятками свечей, расставленных по периметру и в середине, где на полу был начертан символ — змея, свернувшаяся в форме восьмёрки.

— Разденься, — мягко попросила Любовь, помогая Марине снять одежду. — Полностью. Для ритуала необходим прямой контакт с телом.

Шанина разоблачилась без колебаний — сказалась выдержка, приобретённая на работе. Обнажённая, она встала в центре зала, наступив на символ змеи, окружённая шестью наставницами. От пола поднимался жар, наэлектризованный воздух потрескивал.

Женщины образовали круг и запели на незнакомом языке — гортанные звуки, неестественные паузы, неразличимые слова. Вскоре Марина ощутила пламень, расходящийся от низа живота по всему телу. Зрение изменилось — вокруг каждой из сестёр появилось сияние невообразимых цветов, а от соединённых ладоней к центру круга тянулись потоки незримой субстанции.

Литарина достала серебряный нож с рукоятью в форме змеи и надрезала ладонь. Тёмная, почти чёрная кровь капнула в чашу. То же сделали и остальные. Любовь протянула наполненную чашу Марине:

— Пей, сестра. Познай свою истинную сущность.

Марина приняла чашу и сделала глоток. Жидкость обожгла горло — не болью, а преображением. Тело сотрясли оргазмы, один за другим, мощнее и мощнее. Она выгнулась дугой, ступни судорожно сжались, а из горла вырвался звук — не стон, а первобытный, допотопный крик. С каждой новой волной наслаждения мир вокруг менялся — цвета становились ярче, звуки — глубже. Она услышала сердцебиение каждой женщины в круге, улавливала шорох мышей под половицами, дыхание деревьев за стенами. Потоки энергии стали зримыми — золотистые нити, пронизывающие всё вокруг.

А затем пришло понимание — ясное, окончательное. Тысячелетняя сущность в человеческом теле.

Последняя волна оргазма оказалась сильнее предыдущих. Мир вспыхнул ослепительным сполохом, затем погрузился во тьму. Шанина рухнула на пол, потеряв сознание.

Последнее, что удалось уловить перед тем, как провалиться в небытие, — слова Литариной, звучащие не в ушах, а прямо в сознании: «Добро пожаловать в братство, сестра. Теперь ты по-настоящему одна из нас».

***

Утренний свет просачивался сквозь тяжёлые шторы в кабинете Ордынцева на Старой площади. Георгий Савельевич перебирал документы с грифами «Секретно», бледные пальцы двигались с точностью, выработанной столетиями. За фасадом партийного чиновника скрывалось существо, помнившее ещё стрелецкие бунты.

Кабинет соответствовал статусу заведующего сектором ЦК — тяжёлый стол под зелёным сукном, тома Маркса и Ленина в шкафу, портрет Брежнева над столом, напротив входа, в углу — знамя отдела. На стене — фотографии: Ордынцев с Сусловым, с Брежневым. На всех снимках, сделанных с разницей в десятилетия, хозяин кабинета выглядел одинаково — ни морщин, ни седины.

Три телефона на приставном столике безмолвствовали, но Георгий Савельевич знал — скоро зазвонит крайний справа, выделенная линия для прямой связи с руководством.

Едва слышный стук в дверь уловил только обострённый слух инкуба. Посетителя узнал по запаху духов и отпечатку ауры, знакомому двадцать один год.

— Войдите, — бросил хозяин кабинета, выпрямляясь в кресле.

Створка двери отворилась, и на пороге возникла Ольга Литарина — в костюме цвета спелой сливы, волосы уложены в строгую причёску. Выглядела она на тридцать, хотя настоящий возраст приближался к пятидесяти. За спиной полковника мелькнула секретарша — немолодая особа с утомлённой миной — и тут же исчезла, плотно притворив дверь.

— Доброе утро, Георгий Савельевич. Разрешите доложить?

Ордынцев жестом предложил ей сесть, и Литарина опустилась в кресло, положив принесённую папку на колени.

— Ритуал пробуждения прошёл успешно. Марина Шанина — чистокровный суккуб с выдающимся потенциалом. Вера и Надежда считают, что это линия Клавдии.

Георгий Савельевич чуть нахмурился, но кивнул головой.

— Всплеск оказался невероятно мощным — золотое свечение, оргазмические волны, расширенное восприятие. Без прикосновений считывала сердцебиение. Способности проявились мгновенно: сразу перешла к визуальному распознаванию потоков, тогда как обычно нужно несколько ритуалов.

— А память? — спросил Ордынцев.

— Сохранена полностью, — уверенно отозвалась Литарина. — Новые знания гармонично вписались в прежние воспоминания.

Хозяин кабинета встал и подошёл к окну. За стеклом простирался двор здания ЦК: расчищенные дорожки, чёрные «Волги», охранники в шинелях.

— Ещё одна деталь, — продолжила Ольга тише. — При первой встрече Шаниной с неким Игорем Вячеславовичем зафиксировала аномальный импульс. Такое бывает только между неосознанными суккубом и инкубом.

Ордынцев резко обернулся. Пальцы стиснули авторучку — корпус треснул, чернила растеклись по коже, но инкуб не заметил.

— Какой ещё Игорь Вячеславович? — тон оставался ровным.

Литарина заметила, что привычная невозмутимость на мгновение покинула шефа. Зрачки, обычно холодные и непроницаемые, сверкнули нечеловеческим блеском — исконным, полным сдерживаемой ярости.

— Игорь Вячеславович Красин, — ответила Ольга, сохраняя хладнокровие. — Преподаватель из Историко-архивного института. Недавно посетил салон Арины и провёл ночь с Еленой Ставицкой. Я оказалась свидетелем его встречи с Шаниной и уловила… возмущение поля. Характерные вибрации.

Ордынцев вернулся к столу и белоснежным платком вытёр чернила с пальцев. Черты его лица окаменели.

— Думаешь, точно из наших? — тон будничный, но Литарина уловила напряжение.

— Проба характерная. В биографии пробелы — отец репрессирован, а сын преподаёт скользкие темы. Кто-то его прикрывает.

Георгий Савельевич постукивал ухоженными ногтями по столешнице. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.

— Бобков тоже им интересуется. Подписал санкцию на разработку. Ищут антисоветчину там, где нужно искать иное.

Литарина промолчала. Совпадение? Или Бобков что-то учуял? У некоторых в КГБ интуиция граничила со сверхъестественной.

— Встреться с ним. Проверь. Если инкуб — выясни род и покровителей.

— Уже организовала встречу у Арины. Он ценит русский авангард. Разговор завязался.

Ордынцев коротко наклонил голову. Литарина была ценна и как редкий суккуб, и как оперативник.

— Продолжай. Докладывай о каждом шаге.

У порога Ольга обернулась:

— Думаете, он связан с теми событиями?

Георгий Савельевич не ответил. Дождался, пока дверь за посетительницей закроется, затем из нижнего ящика стола извлёк папку с грифом «Совершенно секретно» и застыл над фотографией группы молодых людей в вечерних нарядах. На обороте снимка значилось: «1954. Гетеры».

***

Красин сидел перед нетронутым стаканом с коньяком. Рациональная часть мозга требовала прекратить эти визиты, иррациональная — тянула обратно.

Приближения элегантной женщины с бокалом мартини он не заметил.

— Простите за беспокойство. Вы ведь Игорь Вячеславович Красин? Автор работы о декабристских текстах?

Преподаватель поднял голову. Статья, опубликованная в малотиражном профессиональном издании, вряд ли могла быть известна случайному человеку.

— Да, это я. А вы?..

— Ольга Литарина, искусствовед. Позвольте присесть? Ваш подход к анализу политических текстов применим и к живописи того периода.

Красин жестом пригласил незнакомку сесть.

— В таком заведении редко встретишь ценителя исторических исследований.

Литарина усмехнулась — коротко, со значением.

— В Москве людей с хорошим вкусом встречаешь в самых неожиданных местах. Я здесь изучаю архивы хозяйки — у Арины удивительная коллекция документов эпохи модерн.

Разговор перешёл от любезностей к литературе. Ольга цитировала символистов, Красин забыл о настороженности. Слишком долго он не ощущал себя не преподавателем, а собеседником среди равных.

— Читали «Петербург» Белого? — спросила собеседница, подливая ему коньяк. — Там параллели с вашей статьёй о декабристах.

— Недооценённый роман, — оживился Красин. — Белый разрушает Петербург через революционное движение — от декабристов к террористам.

— Через нигилистов и народовольцев, — подхватила Литарина. — А ритмизированная проза — новый язык для описания исторических разломов.

Беседа перешла от символистов к супрематистам, от Блока к Маяковскому, от Соловьёва к Бахтину. Красин забыл о поисках Елены, увлечённый собеседницей, с которой можно говорить без страха обвинений в формализме.

— Уже поздно, — Ольга поднялась. — Продолжим завтра? В Парке Горького — выставка акварелей.

— Где встречаемся? — спросил преподаватель, удивлённый собственной готовностью.

— У главного входа. После полудня.

При прощальном рукопожатии от соприкоснувшихся ладоней жар разлился по руке преподавателя до локтя. Зрачки Литариной расширились — она отозвалась тем же. Кисти разъединились, но покалывание и жжение осталось. Красин невольно оглядел своё запястье, ожидая увидеть следы этого контакта.

— До завтра, — обронила Ольга с едва заметной полуулыбкой и направилась к выходу.

Красин остался стоять, растерянно провожая её глазами. Это было не влечение, не любопытство, не профессиональный интерес. Что-то более древнее, более глубокое — ощущение, что знал эту женщину всегда, хотя видел в первый раз.

***

Февральское солнце рассыпало бледные блики по заснеженным аллеям Парка Горького. Литарина стояла у главного входа, удивляясь собственному волнению. За долгие десятилетия она уже забыла, каково это — ждать кого-то с нетерпением, предвкушать встречу не из стратегической необходимости, а из внутреннего желания.

Поправила шапку из чернобурки, пригладила воротник пальто цвета чёрного кофе — вещь из закрытого распределителя, недоступная простым гражданам. Кисти в тонких кожаных перчатках слегка дрожали, и Ольга с раздражением отметила эту слабость, недостойную существа её возраста и опыта.

За спиной раздался знакомый баритон:

— Простите за опоздание. Задержался на кафедре.

Обернулась. Игорь Вячеславович в потёртом драповом пальто с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи, смотрел на неё с той лёгкой улыбкой, которая появляется у людей, неожиданно встретивших кого-то приятного. Снежинки таяли на седеющих висках историка, в руках он держал потрёпанный портфель, из которого торчали уголки книг и папок.

— Пустяки, — улыбнулась Литарина, протягивая ладонь для приветствия. — По московским меркам это не считается.

Когда их перчатки соприкоснулись, оба испытали тот же ток, что и накануне. Ладони разъединились, и они одновременно взглянули в лицо друг друга.

— Какой маршрут предлагаете? — спросил Красин, пытаясь скрыть неловкость. — К выставочному павильону сразу или сначала прогуляемся?

— Давайте пройдёмся, — Ольга указала в сторону центральной аллеи. — Такой редкий солнечный день в феврале грех проводить в помещении.

Они двинулись вглубь парка. Под ногами поскрипывал свежевыпавший снег, безупречно белый — редкость для Москвы с её автомобильными выхлопами и заводской копотью. Ветви деревьев, покрытые инеем, сверкали в лучах зимнего солнца. Воздух пах морозной свежестью и слегка — сладкой ватой от одинокого ларька, где продавец с красным носом лениво крутил барабан с сахаром.

Красин остановился, дыхание облачком повисло в морозном воздухе.

— Зимний парк по-своему прекрасен, — заметил историк, оглядывая заснеженные аллеи.

— Зима обнажает сущность вещей, — согласилась Литарина. — Не то что летняя суета.

— Вы говорите как философ, а не как искусствовед.

— А между ними есть граница? — она приподняла бровь. — Бердяев считал искусство способом преодоления падения мира.

— Вы читали Бердяева? — Красин не скрыл удивления. — Его работы в спецхране.

— У меня есть доступ, — уклончиво ответила собеседница.

Вышли к пруду. Тишина зимнего парка сменилась звонким смехом, скрипом коньков по льду, музыкой из репродуктора. Пар от дыхания катающихся на коньках смешивался с дымом от чебуречной.

— Не хотите присоединиться? — Литарина указала на каток.

— Двадцать лет не стоял на коньках, — рассмеялся Красин. — Опозорюсь на виду у всей Москвы.

— Я тоже не умею, — призналась Ольга, умолчав, что в прежние века катание не входило в навыки для дам её положения.

На льду молодой человек в вязаной шапке выписывал сложные фигуры перед девушками у бортика.

— Возможно, парень из олимпийской сборной, — заметил Красин. — Скоро Инсбрук.

Дорожка сузилась, вынуждая их идти почти впритык друг к другу. Литарина улавливала жар тела спутника даже через зимнюю одежду, и от этой близости по коже бежали мурашки — реакция, которой она сама не ожидала от себя.

Красин подхватил спутницу под локоть, когда та поскользнулась. Рука задержалась дольше необходимого.

— Простите. Рефлекс.

— Не извиняйтесь. Я предпочитаю падать метафорически.

Плечи соприкоснулись снова — намеренно. Молчание между ними было наполнено невысказанным.

— Что привело вас к Арине? — спросила Литарина. — Кажется, это не ваша среда.

— Старый друг затащил. Виктор Калинин из министерства культуры. Обещал полезные знакомства.

— И как, завели?

— Кроме вас — нет. Остальные… ярмарка тщеславия. Строители коммунизма превратились в карикатуру на дореволюционную знать. Другие лозунги, но те же пороки.

Он оборвал себя.

— Простите. Не стоит такое говорить малознакомому человеку с вашими… связями.

Литарина остановилась. В зрачках мелькнуло что-то вековое, нечеловеческое, но Красин заметил лишь необычную серьёзность.

— Вы можете говорить со мной всё, что думаете, — выговорила она тихо. И добавила с неожиданным ожесточением: — Всё.

На миг перед историком возникла другая Ольга — не номенклатурная дама, а существо, уставшее от многовековой игры.

— В истории меня всегда поражало, — заговорил Красин, ощущая непривычную свободу, — как мало меняется человеческое нутро. Те же страсти, те же грехи, что и много веков назад… только костюмы и лозунги новые.

— Вы заглянули в мои мысли, — Литарина горько улыбнулась. — За все годы никто не формулировал так точно то, что я сама думаю.

Они снова свернули на пустынную аллею. Разговор перетекал от философии к литературе, от политики к искусству с лёгкостью, характерной для близких душ. Красин говорил о своей тайной книге о революциях, о цензуре, не дающей высказать правду.

У перил над замёрзшей Москвой-рекой историк остановился:

— Иногда думаю, что пишу впустую, для потомков, которые никогда не прочтут. Но вспоминаю Чехова: «Если бы каждый на своей земле сделал всё, что может, как прекрасна была бы земля наша».

— Это особое мужество, — отозвалась Литарина, глядя на лёд, — делать важное без надежды на признание или даже на то, что кто-то увидит.

Их перчатки почти соприкасались на перилах. Зимнее солнце золотило снег. От реки тянуло холодом, но обоим было жарко.

— Вы необычная, — проронил Красин. — Я всю жизнь чувствовал себя чужим, чужаком среди людей. А с вами это проходит.

Неуверенно протянул ладонь и коснулся щеки Литариной, смахивая невидимую снежинку. Ольга замерла — не от неожиданности прикосновения, а от силы того, что оно вызвало. Её собственные чувства вырвались из-под контроля, захлестнули с мощью, какой она не испытывала со времён человеческой юности.

Красин медленно наклонился к спутнице. Последний луч солнца осветил обоих. Губы соприкоснулись — осторожно, нежно, почти целомудренно.

Для Литариной мир вспыхнул. Вокруг Красина развернулась яркая аура — глубокого синего цвета с алыми всполохами, окраска исконного инкуба, чья сила спала веками, не находя выхода. Биополя соприкоснулись, переплелись, создавая вокруг двоих незримый кокон мощи и притяжения. Ольга видела, как их энергии взаимодействуют, подпитывают друг друга, вместо того чтобы одна поглощала другую.

Она отстранилась первой, ошеломлённая. Сомнений не осталось: Красин — инкуб, причём высокой и чистой линии. Но как он мог всю жизнь не знать о своём естестве?

— Простите, — пробормотал Игорь, отступая. — Я не должен был…

— Не извиняйтесь, — Литарина сжала его запястье. — Вам нужно встретиться с одним человеком. Тем, кто понимает то, о чём нельзя говорить вслух. У него есть ответы на вопросы, которые вы задаёте себе всю жизнь.

— О чём вы? — Красин нахмурился.

— О вашем ощущении чуждости среди людей. О том, что происходит между нами, — она запнулась. — Это не случайно и не просто химия.

В глубине зрачков преподавателя мелькнул проблеск узнавания — что-то вековое, разбуженное контактом.

— С кем?

— С Георгием Савельевичем Ордынцевым из ЦК, — ответила Литарина, не отводя взора. — Важно не то, кто он по должности, а кто на самом деле. И кто вы.

— Когда? — спросил Красин после паузы.

— Прямо сейчас.

Он прикинул — ни лекций, ни дел — и согласился.

— Я готов.

Они покинули парк и сели в машину Литариной — всё ту же серебристую «Волгу» с привилегированными номерами. Пока ехали по московским улицам, погружённым в ранние зимние сумерки, Красин испытывал странное чувство, что его везут на встречу, предопределённую всей предшествующей жизнью.

Машина остановилась у внушительного здания на Кутузовском проспекте — серого монолита сталинской архитектуры с колоннами у входа и охраной у подъезда.

Охранники без вопросов пропустили Ольгу, почтительно склонив головы. На Красина бросили оценивающий взгляд, но останавливать не стали — Литарина была здесь достаточно известна, чтобы к её спутникам не придирались.

Лифт бесшумно поднял их на восьмой этаж. Просторный коридор с ковровой дорожкой привёл к массивной двери из тёмного дерева. Ольга нажала кнопку звонка.

Открыл сам Ордынцев — высокий, подтянутый мужчина неопределённого возраста, с правильными чертами и светлыми, почти прозрачными глазами. Костюм сшит явно не на советской фабрике, а выправка выдавала привычку к власти.

— Ольга, — хозяин позволил себе лёгкую улыбку. — И наш гость, — кивок в сторону Красина. — Проходите.

Квартира Ордынцева поразила историка контрастами. На первый взгляд — жильё высокопоставленного чиновника: строгая мебель, полки с собраниями сочинений классиков марксизма-ленинизма. Но при внимательном рассмотрении в обстановке проступало иное — старинный секретер в углу, явно дореволюционной работы, предметы, назначение которых было непонятно, книги на языках, которые преподаватель не мог определить.

И мелочи — незаметные обычному глазу, но очевидные для профессионала. Миниатюрная скульптура на полке, стилистически напоминающая этрусскую работу. Монета на письменном столе — римский динарий времён Августа. Брошь, приколотая к шторе, — с символикой раннего средневековья.

Эти предметы не были частью официальной коллекции — ни бирок, ни пояснений. Просто стояли на своих местах — обжитые, привычные, повседневные.

— Присаживайтесь, — Ордынцев указал на кресла вокруг низкого столика у окна с видом на вечернюю Москву. — Вина? Хванчкара, настоящая грузинская, не та подделка, что подают в «Арагви».

Не дожидаясь ответа, наполнил три бокала тёмно-рубиновой жидкостью. Красин машинально взял свой, пригубил — напиток действительно оказался превосходным, с насыщенным вкусом и характерной сладостью.

— Итак, Игорь Вячеславович, — начал хозяин, устроившись в кресле напротив, — Ольга рассказала мне о ваших исследованиях. Весьма необычный взгляд на связь между Французской и Русской революциями. Особенно смелые параллели между якобинским и красным террором.

Красин напрягся. О содержании неопубликованных работ знали единицы — несколько близких друзей и коллег, которым он доверял.

— Не волнуйтесь, — Ордынцев махнул рукой. — Здесь можно говорить свободно. В этих стенах нет ушей КГБ, поверьте моему опыту. Они думают, что знают всё, но им известна лишь та часть реальности, которую мы позволяем им видеть.

Он сделал глоток вина, не сводя с гостя пристального взора.

— Но я хочу поговорить не о вашей работе, а о вас. Скажите, вы никогда не задумывались, почему студентки так тянутся к вам? Почему после близости с вами они ощущают странную опустошённость?

Выражение лица Красина изменилось — недоумение сменилось шоком, затем гневом.

— Что вы себе позволяете? — он резко поставил бокал, хванчкара плеснула через край на скатерть. — Какая близость?! О чём вы вообще говорите?

Литарина сидела молча, наблюдая за обоими. Лицо её оставалось непроницаемым.

— Я говорю о вашей истинной сути, Игорь Вячеславович, — невозмутимо продолжил Ордынцев. — О провалах в памяти после особенно интенсивных контактов с женщинами. О загадочной власти над студентками, которые готовы ради вас на всё, хотя вы никогда сознательно не пользуетесь этой властью. О тяге к поглощению эмоциональных токов окружающих.

Красин побледнел. Провалы в памяти, влияние на женщин, ощущение насыщения после особенно эмоциональных лекций — всё это было правдой. Он всегда объяснял это перегрузками, иногда — действием алкоголя. Но никогда не связывал в единую картину.

— Что вы хотите сказать? — голос его дрогнул.

— Вы — инкуб, — просто ответил хозяин квартиры. — Как и я.

Красин рассмеялся — нервно, недоверчиво.

— Какой ещё инкуб? Средневековые суеверия! Я — историк, учёный!

— А я — сотрудник ЦК КПСС, — с иронией парировал Ордынцев. — Должен быть образцовым коммунистом-атеистом. И тем не менее… — он сделал паузу, и Красин с ужасом заметил, что глаза хозяина квартиры начали медленно меняться, становясь полностью серебристыми, без радужки и белка, — мы оба знаем, что реальность гораздо сложнее официальных доктрин.

Историк вскочил, опрокинув кресло. Рванулся к выходу, но не смог сдвинуться с места — невидимая преграда возникла на пути.

— Сядьте, Игорь Вячеславович, — спокойно промолвил Ордынцев, и Красин снова ужаснулся, обнаружив, что его тело само повинуется этой команде. Ноги подкосились, и преподаватель тяжело опустился обратно в поднятое Литариной кресло. — Так будет удобнее. Я не причиню вам вреда. Напротив, предлагаю знание. Понимание того, кто вы есть на самом деле.

Красин переводил взгляд с Ордынцева на Литарину и обратно. Что это? Кошмарный сон? Розыгрыш? Или начало безумия?

— Инкубы и суккубы существуют столько же, сколько само человечество, — продолжал хозяин, глаза которого постепенно возвращались к человеческому виду. — Мы — параллельная ветвь эволюции, если хотите. Существа, питающиеся витальной силой — сексуальной, эмоциональной, творческой.

Некоторые из нас знают о своём естестве с рождения, другие — как вы — проводят десятилетия в неведении, считая себя обычными людьми с некоторыми особенностями.

— Если бы не встреча с Ольгой, — Ордынцев указал в сторону безмолвствовавшей гостьи, — вы могли бы прожить всю жизнь, так и не узнав правды. Но она — суккуб, поэтому распознала в вас родственное начало.

Красин посмотрел на Литарину так, словно видел в первый раз.

— И вы… тоже?

— Я суккуб, — тихо отозвалась Ольга. — Противоположность инкуба. Мы не поглощаем жизненные токи, а отдаём. Но это не делает нас слабее.

— Это безумие, — пробормотал Красин, проводя ладонью по лбу. — Не могу…

— Вспомните свою жизнь, — перебил Ордынцев. — Здоровье, несмотря на перегрузки. Влияние на женщин. Восстановление после близости. Всё складывается, не так ли?

Красин безмолвствовал. Да, всё складывалось. Загадочные явления жизни вдруг обрели логику. Внутри что-то шевельнулось — глубокое, нераспознанное.

— Если это правда… чего вы хотите?

Ордынцев улыбнулся — в первый раз искренне.

— Предлагаю вам место в роду. Это древний и могучий род. Обучу контролировать способности. У вас огромный потенциал, требующий наставничества.

Красин взглянул на Литарину. В её глазах была надежда, страх, печаль и… то чувство, возникшее между ними в парке.

— А если я откажусь?

— Ваше право, — пожал плечами хозяин. — Я не тюремщик. Можете уйти и забыть этот разговор. Но ваша сущность всё равно проявится, и без подготовки, без знания это будет болезненно. Для всех.

Красин сидел, опустив глаза, рассматривая свои запястья — вены, шрам от лабораторного эксперимента. Неужели они принадлежат существу из легенд?

— Мне нужно подумать, — сказал он медленно.

— Конечно. Но недолго. События развиваются быстро. Скоро понадобится каждый из нас, особенно такой одарённый, как вы.

Их взоры встретились, и Красин ощутил притяжение к этому человеку — глубинное, безотчётное, древнее — старше любых клятв и договоров.

— Хорошо, — выговорил наконец преподаватель. — Я согласен на… инициацию, или как вы это называете. Хочу знать правду о себе. Всю правду.

— Мудрое решение, — Ордынцев встал, протягивая гостю ладонь. — Добро пожаловать в род, Игорь Вячеславович. Добро пожаловать домой.

Когда их ладони соприкоснулись, Красин ощутил тот же жар, что и при контакте с Литариной, только во много раз сильнее. Нечто заключённое между ними — без слов, без бумаг, на уровне самой сущности.

Ольга смотрела на это рукопожатие, и в зрачках её отражалась внутренняя борьба. Веками она служила Ордынцеву, выполняла приказы, была инструментом. Но чувства к Красину — настоящие, неподдельные — вступали в противоречие с многовековой преданностью. В кои-то веки она не знала, куда повернёт дорога.