В кабинете заведующего сектором ЦК по работе с братскими партиями стояла тишина, которая приходит в правительственные здания после полуночи. Георгий Савельевич Ордынцев сидел в кожаном кресле, не шевелясь. Единственным источником света была настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывавшая на лицо причудливые тени. Здание давно опустело, но усталости в его облике не чувствовалось — только сосредоточенность и внутренняя собранность, отличающая существ, для которых человеческое понятие времени не имеет привычного значения.

За окнами шестиэтажного здания дореволюционной постройки на Старой площади простиралась ночная Москва — огни светились в февральской темноте. Где-то там спали или не спали те, кого хозяин кабинета считал пищей и инструментами одновременно. Медленно поднятая рука прошлась по идеально выбритой щеке. Он прислушался к собственным ощущениям. Время кормления ещё не пришло, но голод уже начинал пробуждаться.

Ордынцев открыл верхний ящик стола и извлёк оттуда небольшой ключ с затейливой бородкой. Каждое движение было выверено и точно. Встал, подошёл к сейфу, замаскированному под обычный шкаф, и отпер замок. Внутри, за стопками материалов с грифами «Секретно» и «Для служебного пользования», находилась неприметная папка из потёртой кожи. На корешке — вытисненная золотом цифра «1955». Ни названия, ни пометок.

Достал её и вернулся к столу. Мягко, почти любовно провёл ладонью по переплёту, затем раскрыл и вынул тонкую картонную обложку с надписью «Совершенно секретно» и кодовым названием «Гетера».

Первым, что бросилось в глаза, был групповой снимок. Девушки в вечерних платьях с бокалами шампанского в руках, улыбающиеся в объектив. Позади них — мужчины в строгих костюмах, с характерным выражением снисходительной власти на лицах. Карточка, поднятая двумя пальцами, приблизилась к свету.

— Первая группа, — тихо прозвучало в пустом кабинете, и звук показался странным — слишком глубокий, слишком гулкий для человеческого голоса. — Мои первые девочки.

Отложив групповой снимок, Ордынцев перебрал остальные. Индивидуальные портреты, небрежные кадры встреч с высокопоставленными лицами, постановочные — из театра и концертного зала. Но под ними скрывались другие — те, что никогда не покидали этой кожаной папки. Интимные сцены, запечатлевшие членов Политбюро и правительства в компрометирующих ситуациях. Заведующий сектором не спешил, внимательно просматривая каждый кадр, заново переживая события двадцатилетней давности.

Тогда, в 1955 году, фамилия Ордин официально сменилась на Ордынцев — заявление в ЗАГС, анкеты, паспорт, терпеливое ожидание в очереди среди простых смертных — и внутренняя усмешка над абсурдностью ситуации. Эта земля помнилась ему ещё со времён, когда Иван Васильевич венчался на царство. За столетия его имя сменялось — Орловский, Ордин, теперь Ордынцев. Каждый раз — новые документы, новая легенда, но то же лицо в зеркале. После смерти Сталина власть дробилась. Центральный аппарат лихорадило от интриг, напоминавших дворцовые перевороты XVIII века.

Карточки легли по стопкам — методично, привычно. Каждое лицо, каждая история хранилась в памяти безупречно. Вот Маленков — грузный, с обрюзгшим лицом и влажным от пота лбом, на коленях у него — молодая балерина Большого театра. Вот Каганович — сухой, жилистый старик, обнажённый по пояс, рядом две девушки из кордебалета. Вот Куусинен — финские черты искажены страстью, пальцы впиваются в бёдра молодой певички.

Компромат, аккуратно собранный и переданный в нужные руки, стал одним из инструментов в борьбе за власть. Хрущёв был умён — понимал ценность такой информации и умел ею пользоваться. Не гнушался грязными методами, если они приносили результат. А Ордынцев просто делал то, что делал всегда, — манипулировал людьми через похоть, тщеславие и страх. Разница была лишь в масштабах и политическом контексте.

Особое удовольствие доставляли воспоминания о том, как удалось сокрушить могущественного Маленкова, передав Хрущёву пакет компрометирующих материалов. Ничто так не подрывало авторитет партийного функционера, как свидетельства морального разложения. А Маленков был особенно падок на юных блондинок с голубыми глазами — символ арийской чистоты, так дико смотревшийся в контексте коммунистической идеологии. Девушек подбирали для него лично — свежих, невинных на вид, тщательно проинструктированных, как доставить наибольшее удовольствие и одновременно выведать сокровенные тайны.

Губы Ордынцева изогнулись в холодной улыбке. В мире людей ничего не менялось веками — одни и те же слабости, одни и те же страсти. Менялись только декорации да способы маскировки вечных пороков под добродетели. В Риме он развращал сенаторов, в средневековой Европе — кардиналов и королей, в царской России — министров и фаворитов. Теперь вот — партийных секретарей и членов ЦК.

Из-под картонной обложки появился ещё один конверт, запечатанный сургучной печатью с едва заметным символом — змеёй, свернувшейся в форме восьмёрки. Сургуч сломался нажатием большого пальца, и содержимое легло на стол. Это были снимки иного рода — мрачный деревянный дом в подмосковной Мамонтовке, окружённый голыми зимними деревьями. Старуха с седыми волосами и неестественно светлыми глазами сидит, привязанная к стулу, лицо искажено яростью и болью. Рядом с ней — молодая женщина без сознания, лежащая на полу. И вокруг них — странные фигуры в чёрных костюмах, с лицами, скрытыми в тени.

— Клавдия, — прошептал он, и кончик пальца скользнул по изображению старухи. — Древний враг.

Последний кадр в серии был особенно ценен — крупный план: Клавдия в момент смерти. Зрачки широко раскрыты, в них застыла неистовая ненависть и обещание мести. Этот взор ему был знаком — взор существа, подобного ему самому, но из противоположного клана. Суккубы и инкубы — вечные антагонисты.

Клавдия была сильна. Слишком сильна для своего возраста даже по меркам их народа. Её клан столетиями противостоял его собственному, вёл подрывную деятельность, пытаясь ограничить влияние инкубов. Она создала сеть своих «питомцев» — людей, насыщенных сексуальной энергией суккубов, которая давала им силу и влияние. В то время как его подопечные после контакта слабели, теряли волю, полностью подчинялись, — её, напротив, обретали мощь и новые возможности.

Тот день в 1955 году до сих пор стоял перед его внутренним взором. Мамонтовка, старый дом Клавдии, построенный ещё в конце девятнадцатого века. Снег скрипел под ногами, от печи тянуло дымом, а выстрелы мешались с криками агентов КГБ. Растерянность на лицах оперативников, столкнувшихся с чем-то, что не укладывалось в их материалистическое мировоззрение.

А потом — Клавдия с искажённым от ярости ликом. Мощь, которую невозможно было не почувствовать. И слова, которые она выдохнула ему в лицо: «Ты думаешь, что победил? Мы древнее твоего клана, мы были здесь до вас и будем после! Моя кровь найдёт тебя, где бы ты ни был!»

Последнее, что мелькнуло перед глазами прежде, чем дом охватило пламя, — Ольга, племянница Клавдии, без сознания на полу. Молодая, с невероятным потенциалом. Главная добыча — не просто суккуб, а редкая разновидность, способная не только давать энергию, но и забирать её у себе подобных.

Отложив карточки Клавдии, Ордынцев нашёл другую — Ольга Литарина, уже не та девушка без сознания, а женщина с непроницаемым выражением лица. Этот портрет был сделан позже, когда она уже работала под его началом, возглавив систему «гетер» после устранения предыдущего куратора, Софьи Августовой.

— Моё лучшее творение, — тихие слова повисли над разложенными карточками. — Моя маленькая предательница.

Вспомнились долгие месяцы обработки — психологической, физической, энергетической. Сопротивление поначалу, крики по ночам, когда Ольга вспоминала тётку. Постепенное подчинение, принятие новой реальности, нового места в иерархии.

Теперь Литарина руководила всей женской линией. Официально — полковник КГБ, руководитель отдела по работе с иностранцами, хотя начинала в 1955-м майором, едва влившись в систему после той ночи в Мамонтовке. На практике — глава борделей высшего класса, где клиентов обслуживали не просто красивые девушки, а специально обученные агенты влияния. А главное — она была энергетическим проводником, уникальным суккубом, способным передавать энергию, собранную другими.

Он размял шею круговым движением — человеческая оболочка иногда причиняла неудобства. Отложив карточки, Ордынцев потянулся к отдельной стопке бумаг на краю стола.

Досье с пометкой «Проект М» содержало планы по созданию симметричной организации — не женщин для мужчин, а мужчин для женщин. Идея родилась не случайно. В высших кругах жёны членов ЦК и других высокопоставленных чиновников имели собственные амбиции, секреты, жажду влияния. И потребности, которые далеко не всегда могли удовлетворить стареющие мужья, занятые государственными делами.

Наброски проекта, отчёты по подбору персонала, списки потенциальных клиенток. Всё было готово, не хватало лишь одного — политической защиты. Для женских салонов такая защита существовала годами — сначала благодаря поддержке Хрущёва, потом через связи в КГБ и аппарате ЦК. Но мужской бордель мог вызвать неприятные вопросы даже в циничном мире советской номенклатуры.

Он задумчиво постукивал пальцами по столешнице. Нужен был сильный покровитель — не просто член Политбюро, а человек, способный в будущем занять главный пост. Ни Андропов, ни Черненко не годились — первый был слишком проницателен, второй суетливо ловил каждое слово Брежнева, чтобы превратить его в директиву. Нужен был человек с доступом к власти, но без официального поста.

В сознании возникло лицо Галины Леонидовны — дочери генсека, женщины с ненасытной жаждой удовольствий и влияния. Её окружение из циркачей, богемы и подпольных торговцев бриллиантами подходило для задуманного идеально.

Красным карандашом Ордынцев вывел на полях: «Бурятцев → Галина». Бывший солист цыганского театра «Ромэн», ныне — артист Большого театра и любовник дочери генсека. Идеальный посредник — тщеславный, жадный до денег и влияния, с прямым доступом к постели Галины Леонидовны. Дочь Брежнева находилась под постоянным наблюдением КГБ, и именно эта опасность делала игру увлекательнее.

В здании ЦК давно стихли последние шаги. Пора было переходить к действиям.

Материалы легли обратно в папку в прежнем порядке: групповые карточки «гетер», индивидуальные портреты, компрометирующие кадры партийных деятелей. Последними — фото Клавдии и Ольги. Задержался на них взглядом чуть дольше обычного. Всё вернулось в кожаный переплёт с цифрой «1955», переплёт — в сейф, на прежнее место за стопками секретных бумаг. Замок щёлкнул, дверца закрылась.

Вернувшись к столу, Ордынцев выключил лампу. Кабинет погрузился в темноту, лишь через неплотно задёрнутые шторы просачивался слабый свет уличных фонарей. В полумраке в его облике на мгновение проступило нечто нечеловеческое, не животное — иное, принадлежащее существу, которое лишь притворяется одним из людей.

Голод, едва ощутимый в начале ночи, теперь настойчиво требовал насыщения. Он надел пальто, подхватил портфель и вышел в дверь.

Фойе Большого театра сияло электрическим светом и хрустальными люстрами. Георгий Савельевич, прислонившись к мраморной колонне, с выученной вежливостью наблюдал за гостями. Костюм, скроенный с нездешней тщательностью, выделялся среди советской парадности, а бокал шампанского в руке почти не пустел. Вокруг жёны партийных чиновников демонстрировали эксклюзивные платья и драгоценности, мужчины в тёмных костюмах обсуждали перестановки в Политбюро, урожайность и предстоящий матч по хоккею, бросая украдкой взоры на балерин.

Оркестр тихо играл Чайковского, официанты в белых перчатках предлагали гостям шампанское и бутерброды с красной икрой. Ордынцев отметил заместителя министра культуры с громко смеющейся женой, редактора «Правды» с парижанкой и посла Восточного блока, тоскующего в поисках собеседника, знающего немецкий.

Наконец появился Борис Бурятцев — высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица и чуть раскосыми глазами, уверенно прорезающий толпу. Десятилетний обмен услугами и информацией сделал их надёжными приятелями, а дар солиста располагать к себе женщин высшего света — особенно одну — превратил его в ценный актив Ордынцева. Заведующий сектором ЦК чуть шевельнулся, их взгляды пересеклись, и певец плавно направился к нему.

— Георгий Савельевич! Какая встреча! — баритон Бурятцева звучал глубоко и насыщенно, с модуляцией, которую оставляют годы вокальной работы. — Не ожидал увидеть вас здесь, думал, вы в Праге на конференции.

Они обменялись рукопожатием. Ладонь артиста была крепкой, сухой, а в глазах притаилось настороженное любопытство. Ордынцев знал это выражение — так держится человек, который понимает, что встреча не случайна, но ещё не знает, что за ней последует.

— Вернулся вчера, — сказал он в ответ с той лёгкой полуулыбкой, которая никогда не достигала глаз. — Чехи шлют приветы, особенно Кубиш из оперного театра. Говорит, вашего Бомелия из «Царской невесты» два года назад до сих пор вспоминают как откровение.

Лицо Бурятцева смягчилось от удовольствия — баритональный тенор был предметом его особой гордости.

— Кубиш? Дирижёр, невысокий такой, лысеющий? — он провёл рукой по собственной густой шевелюре с лёгким самодовольством. — Да, помню его. Хороший музыкант, хоть и не из первого ряда. Как Прага? Всё такая же красивая и нетронутая?

— Всё такая же, — короткий кивок. — Кстати, вас там вспоминали не только за вокальное мастерство, но и за широту интересов. Кубиш сказал, вы нашли общий язык с местными коллекционерами.

Артист на мгновение посерьёзнел. Быстро огляделся по сторонам, убедился, что никто не слышит, и понизил тон до интимного полушёпота, которым обычно исполнял камерные арии:

— Да, было дело. Чешское стекло — моя слабость. Антикварное, разумеется.

Оба знали, что речь шла не о стекле. Бурятцев, пользуясь статусом известного артиста и защитой высокопоставленной покровительницы, занимался тем, что в советских газетах называлось «спекуляцией валютными ценностями», — перепродавал антиквариат и ювелирные изделия, часто вывозя их за границу во время гастролей.

— Понимаю вашу страсть, — Ордынцев пригубил шампанское. — Красивые вещи — удел избранных натур. Кстати, о красивых вещах… — он выждал, пока мимо пройдёт группа иностранных гостей. — Как поживает наша общая знакомая? Всё так же увлечена… коллекционированием?

Бурятцев хмыкнул, принимая условный язык, на котором они говорили о Галине Леонидовне Брежневой — дочери генерального секретаря ЦК КПСС, чьи аппетиты к роскоши были хорошо известны в узких кругах московской элиты.

— Наша приятельница в прекрасном расположении духа, — ответил певец, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака пачку «Мальборо». — Коллекция растёт, как и положено у увлечённых людей. Но… — он оглянулся и заговорил тише, — всё труднее находить подходящий товар. Интересные вещи требуют интересных затрат.

Ордынцев выслушал — именно то, что ожидалось. Принял предложенную сигарету, хотя обычно не курил, и они отошли к одному из высоких окон, где можно было говорить свободнее, не привлекая внимания.

— Я размышлял о новом предприятии, которое могло бы заинтересовать нашу приятельницу, — начал заведующий сектором, выдыхая ароматный дым и глядя не на собеседника, а на огни вечерней Москвы за стеклом. — Предприятие особого рода, для избранных женщин с утончённым вкусом. Вы знаете о тех салонах, которые я курирую?

Бурятцев затянулся, выпустил дым тонкой струйкой и медленно кивнул головой. Разумеется, он знал о борделях для партийной номенклатуры и иностранных гостей. Ходили слухи, что он сам иногда пользовался их услугами, хотя и с осторожностью — покровительница не терпела соперниц.

— Наслышан, — ответил коротко.

— Так вот, — продолжил Ордынцев, — я подумываю о создании зеркальной структуры. Для дам из высшего круга, которые не всегда получают должное внимание от занятых государственными делами супругов.

Бурятцев чуть вздрогнул, зрачки расширились. Торопливо оглянулся по сторонам. В другой ситуации он мог бы счесть такой разговор провокацией, тщательно спланированной органами. Но за десять лет научился доверять безошибочному чутью Ордынцева на то, что можно и чего нельзя обсуждать даже в стенах Большого театра.

— Это… — артист запнулся, подбирая слова, — смелая идея. Очень смелая.

— Но перспективная, — Ордынцев позволил себе лёгкую ухмылку. — Особенно с точки зрения финансов. Женщины из определённого круга готовы платить за качественный сервис не меньше, а иногда и больше мужей. Особенно, если гарантирована полная секретность.

Солист молчал, обдумывая услышанное. Ордынцев видел, как за этим неподвижным лицом мелькают расчёты — цифры, риски, возможная прибыль, политические последствия. Бурятцев был не только артистом, но и дельцом, умевшим распознавать выгоду.

— И вы считаете, что наша приятельница может заинтересоваться таким проектом? — спросил он наконец.

— Я считаю, что ей стоит об этом узнать, — ответил Ордынцев. — В конце концов, мы говорим о человеке с отличным вкусом и деловой хваткой. О женщине, которая ценит красоту во всех её проявлениях.

Бурятцев затушил сигарету в стоящей неподалёку пепельнице и задумчиво потёр подбородок. Мысленно он уже излагал идею высокопоставленной любовнице, просчитывая её реакцию.

— Галина Леонидовна всегда ищет новые развлечения, — сообщил он полушёпотом, едва различимым даже вблизи. — Особенно в последнее время, когда её… скажем так, творческая энергия не находит должного применения.

— И новые источники дохода, — добавил Ордынцев с едва уловимой иронией в голосе. — Особенно такие, которые не привлекают лишнего внимания.

На мгновение между ними установилось полное взаимопонимание — состояние, когда слова становятся излишними. Бурятцев медленно склонил голову в знак согласия.

— Возможно… — начал он осторожно, — она найдёт время встретиться с вами. В неофициальной обстановке, разумеется.

— Разумеется, — эхом отозвался Ордынцев. — Я в вашем распоряжении в любое удобное для неё время.

Певец снова огляделся. Приём был в самом разгаре, никто не обращал внимания на двоих мужчин у окна.

— Я постараюсь организовать встречу в загородном доме, — сказал он наконец. — Там безопасно и комфортно для обсуждения таких вопросов. Дайте мне пару дней.

— Конечно, — Ордынцев слегка кивнул. — Буду ждать вашего звонка.

Официант с подносом шампанского проплыл мимо, и оба машинально взяли по бокалу, хотя ни один не чувствовал жажды — просто поддерживали видимость светского разговора на приёме.

Ордынцев окинул взором кружащихся в центре зала гостей поверх плеча собеседника. За десятилетия он научился различать не только лица и имена, но и невидимые нити влияния, связывающие людей в этом зале. Кто с кем спит, кто кому должен, кто кого ненавидит, притворяясь лучшим другом.

— Кстати, — Бурятцев прервал его размышления, — вы упомянули «качественный сервис». Это… ну, понимаете, Галина Леонидовна любит детали. Захочет знать всё — кто, как, где.

— О, я готов предоставить полную информацию, — Ордынцев растянул губы в безупречно-вежливой гримасе. — Включая демонстрацию персонала. Думаю, она оценит уровень подготовки наших сотрудников.

Разговор прервался появлением супруги министра культуры, пожелавшей представить Бурятцеву иностранного гостя. Певец извинился, пообещав связаться с Ордынцевым через пару дней, и растворился в толпе, моментально преображаясь из заговорщика в блистательного артиста, рассыпающего комплименты направо и налево.

Ордынцев допил шампанское у окна, окидывая зал холодным расчётливым взглядом. Первая часть плана выполнена.

Через день раздался звонок. «Наша приятельница примет вас в субботу. Заеду в пять», — сухо сообщил Бурятцев, избегая лишних слов даже по защищённой линии.

В субботу серебристый «Мерседес» остановился у подъезда. Бурятцев за рулём — тёмно-синий костюм, голубая рубашка, сдержанный галстук. Золотой перстень-печатка на мизинце, подарок Галины Леонидовны, поблёскивал при поворотах руля.

Всю дорогу по Рублёвскому шоссе молчали. Свернув на лесную дорогу, подъехали к воротам с охраной. Двое в штатском, с заметными очертаниями оружия под пиджаками, тщательно проверили машину и документы.

За воротами открылся дачный участок, скрытый от посторонних глаз высоким забором и плотно насаженными елями. Двухэтажный дом с мезонином сочетал сталинский ампир с архитектурой хрущёвской эпохи.

— Приехали, — Бурятцев заглушил двигатель и вынул ключи на брелоке с трёхлучевой звездой из замка зажигания. — Она уже здесь, с утра. И не одна.

Ордынцев вышел из машины и ощутил знакомое покалывание в кончиках пальцев. Литарина здесь. Возможно, не одна.

Охранник у двери, узнав Бурятцева, пропустил их внутрь без единого слова. Дом встретил ароматом дорогих духов, сигарет и жаром растопленных печей. Где-то переговаривались женщины — один тембр властный и звонкий, другой низкий, воркующий.

Миновав холл с шубами на вешалке и гостиную с потрескивающим камином, мужчины вошли в столовую. За безупречно сервированным столом — хрусталь, серебро, фарфор с золотым кантом — сидела хозяйка дачи. Галина Брежнева — плотная женщина средних лет, увешанная золотом, в неуместно ярком бирюзовом платье — нетерпеливо постукивала длинным ногтем по бокалу.

— Наконец-то! — воскликнула она, взмахнув рукой так, что браслеты звякнули. — Я уж думала, вы заблудились в лесах и буераках! Борис, ты же знаешь, как я не люблю ждать.

Бурятцев поспешил к ней, почтительно склонился, целуя руку, шепча комплименты. Ордынцев сдержанно наклонил голову и сел напротив.

— Прошу прощения, Галиночка, — Бурятцев виновато развёл руками. — Движение на Рублёвке… сама понимаешь.

— Конечно-конечно, — отмахнулась она. — Здравствуйте, Георгий Савельевич. Борис мне много о вас рассказывал. Говорит, у вас интересное предложение?

— Благодарю за приглашение, — Ордынцев сохранил дистанцию в интонации. — Действительно, есть деловое предложение, которое может вас заинтересовать. Но сначала позвольте…

Через полчаса в столовую вошли три женщины. Ордынцев поднялся.

— Позвольте представить, Галина Леонидовна. Ольга Литарина, — он указал на женщину в строгом костюме цвета тёмного бургундского вина, чьи волосы были гладко зачёсаны в балетной манере. — Марина Шанина, — кивнул в сторону тёмно-русой гостьи с холодной, почти нордической красотой и внимательным взором серо-голубых глаз. — И Кристина Попова, — представил он шатенку с живыми чертами лица, одетую с той продуманной элегантностью, которая была недоступна обычным советским женщинам.

Галина Леонидовна окинула всех троих изучающим взглядом, задержавшись на Марине. Присутствие молодых стройных и красивых женщин явно не подняло ей настроения — на лице появилось нетерпеливо-недовольное выражение.

— Я слушаю, — она жестом предложила Ордынцеву наполнить бокал. — Но учтите, моё время дорого стоит.

Ордынцев сделал глоток коньяка и приступил к изложению:

— Уверен, вы наслышаны о моей… скажем так, организации, — начал заведующий сектором, не отводя взора от Галины Леонидовны. — Мы обеспечиваем досуг определённому кругу людей уже много лет. Наш сервис высоко ценится за качество и, что особенно важно, за закрытость.

— О, да, — хозяйка дачи хмыкнула, бросив мимолётный взгляд на Литарину. — Наслышана. И кое-кто из моих знакомых очень хвалит ваших сотрудниц.

— Мы поддерживаем высокие стандарты, — последовал сдержанный наклон головы. — И сейчас планируем расширение — создание симметричной структуры, ориентированной на женскую клиентуру.

Галина Леонидовна подалась вперёд, заинтересованно прищурившись.

— Продолжайте.

— Речь идёт о салоне, где дамы из высшего круга могли бы получать внимание, которого им, возможно, не хватает дома, — Ордынцев говорил спокойно, будто обсуждал план строительства нового санатория. — С гарантией полной закрытости, разумеется. И с персоналом соответствующего уровня.

— И при чём тут я? — длинные накрашенные ногти нетерпеливо постучали по столешнице. — Не думаете же вы, что мне нужны услуги такого заведения?

— Что вы, — Ордынцев позволил себе лёгкий изгиб губ, намекающий на почтительную улыбку. — Я предлагаю партнёрство. Пятидесятипроцентную долю в предприятии. С соответствующими дивидендами и правом влиять на политику заведения.

Галина откинулась на спинку стула, оценивающе изучая собеседника. Снова скользнула взглядом по Литариной, затем по Кристине и Марине.

— Мне нужно знать всю схему, — заявила наконец, проведя ногтями по полированному дереву. — Всё до мельчайших деталей. Я не вкладываюсь в предприятия, механизма которых не понимаю.

Ордынцев жестом попросил у Литариной портфель. Открыв, извлёк тонкое досье и разложил бумаги перед Галиной Леонидовной.

— Здесь полная схема, — пояснил, указывая на первый лист с организационной диаграммой. — Устройство салона, принципы работы, финансовые потоки. Всё продумано до мелочей.

Хозяйка дачи погрузилась в изучение с сосредоточенностью, которая удивила бы многих, знавших её лишь как взбалмошную прожигательницу жизни. Задавала точные вопросы, требовала пояснений, уточняла детали — особенно финансовые.

— А кто будет непосредственно руководить этим салоном? — спросила наконец, откладывая листы.

— Кристина Попова, — Ордынцев указал на шатенку лёгким жестом. — У неё есть опыт в подобных делах. А помогать будет Марина Петровна, — он слегка наклонил голову в сторону Шаниной. — Перспективный сотрудник с аналитическим складом ума.

Галина Леонидовна пристально рассматривала обеих, но задержала взгляд на Марине. Было что-то в этой холодной, сдержанной красоте, что притягивало особое внимание.

— Такие, как она, редкость, — Галина Леонидовна не сводила глаз с Шаниной. — Умеет держать язык за зубами и при этом выглядит безупречно. Мужчины на таких слетаются сами.

Марина выдержала этот пристальный осмотр с профессиональным спокойствием, хотя Ордынцев заметил, как на мгновение напряглись мышцы её шеи — единственный признак внутреннего дискомфорта.

— Спасибо за оценку, Галина Леонидовна, — Марина держала интонацию ровно. — Стараюсь соответствовать стандартам организации.

— И скромная к тому же! — хозяйка дачи фыркнула с удовольствием. — Хорошо, вижу, кадры подобраны со вкусом. Это обнадёживает.

Она снова пролистала бумаги, остановившись на странице с финансовыми показателями.

— Прогнозы прибыли впечатляют, — заметила. — Но насколько они реалистичны? В Москве не так много женщин, которые могут себе позволить подобные услуги.

— Вы удивитесь, Галина Леонидовна, — вступила Литарина. Её тон звучал мягко, но с убедительностью, которая была результатом не только природного дара, но и сверхъестественных способностей суккуба. — Жёны высокопоставленных чиновников, актрисы, певицы, иностранки из дипломатических миссий… Многие испытывают потребность в особом внимании, которое не могут получить дома.

— И готовы за это платить, — добавил Ордынцев. — Хорошо платить. Особенно за гарантию надёжности и абсолютной закрытости.

Галина Леонидовна задумчиво покрутила на пальце массивное кольцо с крупным бриллиантом. Наконец подняла глаза.

— Хорошо, — сказала. — Я согласна. Но при определённых условиях.

— Слушаю вас, — Ордынцев слегка наклонил голову.

— Во-первых, я хочу лично утверждать каждого сотрудника. Никаких случайных людей, — она выразительно посмотрела на Кристину, и та подтвердила молчаливым согласием. — Во-вторых, полный контроль над финансовыми потоками. Без моего ведома ни одна копейка не должна уходить налево.

— Безусловно, — согласился Ордынцев.

— И наконец, — Галина Леонидовна подалась вперёд, понизив голос, хотя в комнате были только свои, — я хочу полного отчёта о каждом клиенте. Кто, когда, зачем. Вы понимаете, о чём я.

Ордынцев понимал. Информация такого рода была даже ценнее денег — особенно для дочери генерального секретаря, чьё положение «при дворе» во многом зависело от того, что она знала о сильных мира сего.

— Это можно организовать, — подтвердил заведующий сектором. — Но с одной оговоркой: информация остаётся только у нас. Никаких посвящённых со стороны.

Галина Леонидовна хмыкнула.

— Естественно, мой дорогой. Я умею хранить секреты.

Деловая часть встречи была завершена. Бурятцев предложил отметить успешные переговоры, и вскоре стол заполнился яствами, которые редко можно было увидеть даже на кремлёвских приёмах — икра трёх видов, балык, заливное из осетрины, привезённые из-за границы деликатесы, фрукты не по сезону. Разговор перешёл на нейтральные темы — последние премьеры Большого театра, гастроли зарубежных артистов, сплетни из жизни московской элиты.

Марина сидела тихо, впитывая каждую деталь. Ордынцев отметил её холодные серо-голубые глаза, не упускающие ничего. Хороший агент. И потенциально сильный суккуб.

После застолья Галина Леонидовна отвела Ордынцева к окну. За стеклом февральский сад застыл в белом безмолвии.

— Я понимаю, что за этим стоит нечто большее, чем бордель для богатых дамочек, — сказала она, не отрывая взгляда от тёмного силуэта беседки.

— Что вы имеете в виду?

— Я слышала, что вы… не совсем обычный человек, — мимолётная тень страха скользнула по её лицу и тут же погасла. — Что знаете людей, которых уже нет в живых… Мне всё равно, кто вы, — продолжила, отвернувшись от окна, — пока держите слово. Но если обманете… У меня тоже есть связи. И не только среди живых.

— Я никогда не обманываю партнёров, — последовал тихий ответ. — Это плохо для дела.

Она коротко кивнула и вернулась к гостям, мгновенно превратившись в радушную хозяйку.

Ордынцев остался у окна. Даже за столетия жизни среди людей они всё ещё были способны его удивлять.

Хлопья мокрого снега таяли на плечах Марины. Шла быстро, со стороны — обычная женщина, спешащая укрыться от непогоды. Годы работы в органах научили не привлекать внимания, но замечать всё. Улица пуста, редкие прохожие прячут лица от ветра.

Сумочка прижата локтем — внутри блокнот с шифрованными записями. Информация не ждёт: дочь Брежнева вступила в игру.

Марина сделала крюк через двор, вышла на соседнюю улицу. У каждого автомата останавливалась, проверяя обстановку. Первая будка — слишком на виду. Вторая — занята пьяным. Третья подходила: тупик, тусклый свет.

Опустила двухкопеечную монету. Набрала номер — медленно, без ошибок. Трубка пахла табаком и чужими духами. Слушая гудки, наблюдала за улицей.

— У телефона, — раздался знакомый голос.

— Синица на связи, — сказала негромко, но чётко.

Небольшая пауза — Родионов соблюдал инструкции: три секунды молчания, проверка линии.

— Слушаю, Синица, — в его интонации сквозила усталость.

— В игру вступила дочь генсека, — быстро заговорила Марина, вглядываясь в пустынную улицу сквозь заиндевевшее стекло. — Ордынцев хочет через неё создать мужские притоны для жён высокопоставленных чиновников. Полное отзеркаливание схемы. Пятьдесят процентов участия.

На том конце провода — ни звука. Только дыхание Родионова. Значение этой информации оба понимали отлично. Дочь генерального секретаря — это не высокопоставленный чиновник. Это черта, пересекать которую в СССР не мог никто.

— Кто ещё был на встрече? — наконец спросил капитан.

— Ордынцев, Литарина, Попова, Бурятцев из Большого театра, — перечислила Марина. — Встреча на даче под Москвой, место незнакомое, но явно правительственное. Охрана по периметру, спецсвязь.

— Ясно, — тон Родионова стал жёстче. — Что с операцией по Красину? Она в курсе?

— Нет, об этом не говорили. Но Галина Леонидовна выдвинула условие — полная информация обо всех клиентах. Они приняли.

Снова ни звука на том конце линии. Марина чувствовала, как напряжённо работает мозг капитана. Если раньше речь шла о разоблачении притонов, курируемых Ордынцевым, то теперь вмешались силы, которых не мог коснуться даже КГБ.

— Понял, — наконец отозвался Родионов. — Жди дальнейших указаний. Продолжай внедрение согласно плану.

— Есть, — ответила она коротко.

— Береги себя, Синица, — неожиданно добавил он, и в словах промелькнула тревога. — Не рискуй напрасно.

— Постараюсь, — она почти улыбнулась. — Конец связи.

Марина выждала десять секунд и вышла из будки. Улица пустовала, снег густел, размывая свет фонарей. Подняв воротник и поглубже натянув шапку, двинулась в сторону от дома Арины Капитоновны. Стандартная процедура — никогда не возвращаться тем же путём.

После нескольких пересадок в метро убедилась: хвоста нет. Пальцы на сумочке подрагивали от напряжения. Разговор с Родионовым обнажил всю опасность её положения.

У знакомого подъезда расправила плечи, вдохнула морозный воздух, возвращая себе облик аспирантки. Тающие на ресницах снежинки мешали видеть, но не вытирала их — слёзы вредят легенде.

Родионов сидел перед Андроповым с прямой спиной. Ждал, пока тот дочитает рапорт о вмешательстве Галины Брежневой в операцию «Гетера».

Андропов читал медленно, без эмоций. Только резкие движения пальцев, перебирающих страницы, выдавали напряжение. Закончив, снял очки и принялся протирать стёкла белоснежным платком — подчинённые знали: в такие моменты нужно молчать.

— Дочь генсека, значит, — сухо бросил председатель, не отрываясь от протирания. — Галина Леонидовна собственной персоной.

Родионов подтвердил коротким кивком головы.

— Вы понимаете, что это значит?

— Да, — ответил капитан ровно. — Операцию придётся свернуть.

Андропов надел очки, и за стёклами сверкнуло что-то стальное.

— Нет, продолжим. Ответственность на мне.

Он встал из-за стола и подошёл к окну, всматриваясь в площадь Дзержинского:

— Странный человек этот Ордынцев. Мы давно в органах, чувствуем, когда что-то не вписывается.

— Иногда случаются явления, которые объяснить материалистически сложно, — согласился Родионов.

Председатель сдержанно хмыкнул:

— Именно. Инкубы, суккубы — Терняев о них говорил?

— Да, но я думал, это фантазии спившегося офицера.

— Не совсем. У нас есть засекреченные досье на таких существ. Ордынцев — один из них. Не стареет уже двадцать лет, рядом с ним люди становятся… другими, словно выпитыми изнутри. А за ним тянутся странные смерти.

Родионов побледнел.

— Почему же мы не устраняем угрозу?

— Потому что у него покровители во властных структурах. Большинство тех, кто принимает решения, так или иначе связаны с его организацией. А с дочерью Брежнева его позиции укрепились ещё больше.

Андропов помолчал.

— Но теперь шанс есть. Объединить женские и мужские притоны в одну систему — слишком заметно. И скандал с Галиной может обрушить всё. Если докажем, что вредит интересам государства, его уязвимость станет очевидной.

— А Елена Добровольская? — осторожно спросил Родионов.

— Пешка, — сухо отрезал председатель. — Её должны защищать в разумных пределах, не ставя под угрозу главную цель.

Он вернулся к столу:

— «Синица» остаётся на месте. Собирайте доказательства, каждую деталь. Операция — моё личное поручение, начальник управления не в курсе. При любых новостях — только ко мне.

Родионов поднялся:

— Есть, товарищ председатель.

Андропов проводил его к двери:

— И будьте осторожны. Мы имеем дело с силами, которых нет в наших учебниках.

Родионов вышел. Пустая приёмная, только дежурный офицер вытянулся у двери. Коротко ему кивнув, он удалился по коридору.

Облегчение и тревога смешались. Андропов подтвердил — Ордынцев действительно нечеловеческое существо. КГБ знает, но бессильно. А теперь ещё и Галина.

В зеркале лифта отразилось его собственное лицо с тенями под глазами и складкой между бровями. Раньше провал грозил увольнением. Теперь — чем-то, чему и названия не подберёшь.

Холодный ветер площади Дзержинского ударил в лицо. Родионов поднял воротник, спрятал ладони в карманы. До метро — несколько минут ходьбы. Завтра придётся перекраивать всю операцию.