В кабинете Арины Капитоновны догорал февральский день. В полутёмном коридоре, устланном выцветшим ковром и заставленном пыльной мебелью с фарфоровыми безделушками, Елена остановилась у порога кабинета. Марина передала ей указание хозяйки: явиться немедленно, по важному делу. Девушка поправила одолженное тёмно-синее платье и постучала — три коротких удара костяшками пальцев.

— Входи, — сухо произнесла Арина Капитоновна. Кабинет был просторным, массивная мебель из тёмного дерева подчёркивала строгость обстановки. За письменным столом сидела хозяйка — бледное лицо, чёрное платье с белым воротником, волосы туго собраны в пучок. Дым сигареты смешивался с парфюмом.

— Проходи, детка. У меня для тебя поручение, — начала хозяйка. — Клиенты довольны твоей работой, особенно Валентин Петрович из «Внешторга», который просил встреч только с тобой.

Елена кивнула, не выражая никаких эмоций, но в памяти ожили прикосновения и запах одеколона этого «клиента».

— Сегодня вечером будет другой гость. Игорь Вячеславович Красин из Историко-архивного института, — сказала Арина и подала девушке фотографию. — Ваш преподаватель. Мне нужно узнать, с кем он общается за рубежом, какие темы обсуждает, кто из студентов ему помогает и через кого получает иностранные материалы.

Елена стиснула пальцы. Это был мужчина, в которого она была давно и тайно влюблена.

— Вы думаете, он…? — прошептала девушка.

— Я ничего не думаю, — отмахнулась Арина. — Ты будешь с ним говорить, располагать к доверию. Спрашивай про конференции, западных коллег, любимых студентов. Выпьете вина. Мужчины любят, когда ими восхищаются. Ты умна и красива — он не устоит.

Она достала лист с именами французских и английских историков, а также темами для разговора и флакон духов.

— Подучи всё это, — добавила безапелляционно. — Ты должна производить впечатление компетентной. От успеха встречи зависит твоё будущее.

Елена сжала кулаки, вонзив ногти в ладони, но тихо ответила:

— Я сделаю всё, что смогу.

— Хорошо. Он придёт к вечеру. Для него это сюрприз.

Девушка вышла, держа в руках фотографию, лист и флакон духов.

В тесном кабинете Историко-архивного института пахло старой бумагой и пылью. За запылёнными окнами тускнел зимний свет, на столе в беспорядке лежали книги, папки и журналы — только сам Красин мог найти среди них нужную страницу. Историк склонился над рукописью с дневниками участника подавления восстания, делая пометки, когда раздался настойчивый стук.

— Войдите, — сказал он, снимая очки.

Вошёл Виктор Калинин, крупный, в кашемировом пальто, старый друг, ныне — чиновник из министерства культуры.

— Всё корпишь над рукописями? — засмеялся он, сбрасывая пальто. — Давай отдохнём по-мужски: разговоры, вино, интеллигентные собеседники… и интересные женщины.

Красин пожал плечами:

— Не до этого. Хотел сегодня закончить статью.

— Ты себя загоняешь, — покачал головой Виктор. — А время идёт! Когда ты отдыхал «для себя», а не на конференции? — он наклонился ближе. — Есть место, где собираются литераторы, художники, зарубежные атташе. Мне недавно французский коллега предлагал встретиться в неформальной обстановке. Тебе ведь полезно расширить круг общения?

Красин замялся. Отвлечься от рукописей и поговорить с иностранцем без официальных «кураторов» казалось заманчивой возможностью.

— Кто там бывает? — наконец спросил историк.

— Писатели из спецхрана, художники, иностранцы, уставшие от официальной пропаганды. Машина ждёт внизу. Я тебя обратно привезу.

Игорь Вячеславович взглянул на незаконченный текст, потом на друга.

— Ладно. Но ненадолго.

Сложил бумаги, убрал их в папку, надел пальто и шарф. Виктор нетерпеливо постукивал туфлёй у лифта.

— Я уж думал, не дождусь тебя, — усмехнулся Калинин.

— Надеюсь, не пожалею о потраченном времени, — ответил Красин, заходя в лифт.

Квартира Арины Капитоновны встретила гостей теплом и мягким мерцанием хрустальных люстр. Издалека доносились звуки вальса Шопена — кто-то негромко играл на фортепиано. Игорь Вячеславович замер на пороге. Пространство этого жилища казалось невозможно большим для московских стандартов — за прихожей тянулась анфилада комнат, где каждый предмет мебели и каждая деталь интерьера говорили о связях и возможностях хозяйки.

— Проходи, не стесняйся, — подтолкнул его в спину Виктор. — Арина Капитоновна не любит, когда гости застывают на пороге.

Официант в белой рубашке с чёрной бабочкой бесшумно возник рядом, предлагая на подносе бокалы с янтарной жидкостью. Красин механически взял один, но пить не стал, продолжая растерянно озираться.

Гостиная была обставлена с той тщательной небрежностью, которая выдаёт большие деньги и безупречный вкус. Старинные кресла с бархатной обивкой, потёртой временем, но оттого лишь более ценные. На стенах — настоящие масляные полотна в тяжёлых рамах, а не репродукции из «Огонька», которыми довольствовалась рядовая интеллигенция. Персидские ковры на полу заглушали звуки шагов. Редкие книги в стеклянных шкафах — дореволюционные издания с золотыми корешками.

В этом пространстве перемещались человек двадцать, не меньше. Мужчины в костюмах, пошитых на заказ или привезённых из-за границы. Женщины в изящных нарядах, с профессиональным макияжем и укладками, созданными умелыми руками парикмахера.

Красин сделал глоток — настоящий французский коньяк, не суррогат из гастронома — и почувствовал, как жидкость обжигает горло.

— Виктор Степанович, рад вас видеть! — раздался густой баритон, и к ним подошёл полный мужчина с красным от жары лицом и седыми бакенбардами. — А это, должно быть, знаменитый историк, о котором вы рассказывали?

— Да, Семён Аркадьевич, знакомьтесь — Игорь Красин, — Виктор подтолкнул друга вперёд. — Игорь, это Семён Аркадьевич Ненароков, заместитель главного редактора издательства «Прогресс».

— Очень приятно, — Красин пожал протянутую руку, отметив тяжёлый перстень на безымянном пальце нового знакомца. — Хотя боюсь, Виктор преувеличивает мои заслуги.

— Не скромничайте, дорогой мой, — Ненароков похлопал его по плечу. — Ваша статья о якобинской диктатуре и её влиянии на революционные процессы в России произвела фурор в определённых кругах. Особенно ваш анализ культа личности… — замредактора издательства многозначительно понизил голос, — от Робеспьера до наших дней.

Игорь Вячеславович похолодел. Эта статья существовала только в черновике, который он никогда не публиковал, понимая, что подобные параллели могут привести к серьёзным последствиям. Каким образом заместитель главного редактора «Прогресса» мог о ней знать?

Историк бросил вопросительный взгляд на Виктора, но тот уже разговаривал с какой-то блондинкой в откровенном наряде, склонившись к ней и нашёптывая что-то на ухо. Красин остался один и стал медленно перемещаться вдоль стены, рассматривая гостей.

И тут он остановился.

Елена стояла в другом конце зала, у окна с тяжёлыми портьерами. Тёмно-синее платье подчёркивало белизну кожи и стройную фигуру. В руке — фужер с шампанским, к которому, кажется, она не притронулась. Профиль, освещённый мягким светом настенного бра, был чистым и безупречным.

Первым чувством Красина было удивление. Его ученица Добровольская — здесь? На светском вечере среди замминистров и иностранных дипломатов? Обычная студентка третьего курса, тихая, старательная. Потом Красин присмотрелся. Платье — не студенческое, явно одолженное, дорогое. Фужер, к которому она не прикасается, — явно не гостья здесь, а часть обстановки. И поза — не скованность новичка, впервые попавшего в незнакомую компанию, а выжидательная неподвижность человека, которому назначена роль. Историк переключил внимание на остальных женщин в зале. На их платья, отрепетированную лёгкость, с которой они общались с немолодыми мужчинами. И понял.

В этот момент что-то заставило Елену обернуться. Их взоры встретились через заполненный людьми зал. На её лице отразились замешательство, страх и ещё какое-то чувство, более сложное, которому Красин не мог найти определения.

Стыд и отвращение поднялись в нём разом. Ему, преподавателю, бывший однокурсник устроил встречу со студенткой в притоне для высокопоставленных чиновников. Неужели Виктор не знал, что здесь бывают юные студентки?

Красин резко развернулся, пробормотав что-то о срочных делах, и направился к выходу. Но Калинин уже стоял рядом, крепко ухватив его за локоть.

— Ты куда собрался, Игорёк? — голос звучал дружелюбно, но хватка была железной. — Вечер только начинается. Да и неудобно перед хозяйкой.

— Я не могу здесь оставаться, Витя, — прошипел Красин. — Ты видишь, кто там? Моя студентка! Что она подумает? Как я буду смотреть ей в лицо на лекциях?

— А с каких пор тебя волнует, что подумают студентки? — усмехнулся Калинин, но во взоре холодно блеснуло предостережение. — Не дури, Игорь. Это было бы невежливо. Нас ждут.

Он кивнул в сторону группы людей, среди которых Красин узнал не только Ненарокова, но и заместителя министра культуры. Калинин растянул губы в ухмылке, но в ней читалось предупреждение.

— Какого чёрта, Виктор? — Игорь Вячеславович перешёл на шёпот. — Что всё это значит? Зачем ты меня сюда притащил?

— Расслабься и получай удовольствие, старик, — Калинин сжал его локоть ещё крепче. — Здесь собрались влиятельные люди, интересующиеся твоими работами. Не упускай шанс.

Красин хотел было возразить, но в этот момент услышал за спиной мягкий, знакомый голос:

— Игорь Вячеславович, позвольте налить вам коньяку?

Он медленно обернулся. Елена стояла перед ним с хрустальным графином и пустым бокалом. На лице — спокойная маска, только в зрачках тлело внутреннее смятение. Она двигалась уверенно, с отточенной грацией, хотя Красин помнил, что ещё недавно эта девушка краснела, когда он вызывал её к доске.

— Лена… — заговорил было преподаватель, но студентка едва заметно покачала головой, и Красин замолчал.

— Вы позволите? — обратилась она к Виктору с безукоризненной светской приветливостью. — Я украду у вас Игоря Вячеславовича на минутку. Мне так хочется поговорить с ним об истории Французской революции.

— Конечно, конечно, — расплылся в довольной гримасе Калинин, отпуская руку историка. — Наслаждайтесь беседой.

Елена жестом пригласила Красина следовать за собой в небольшую нишу у окна, где стоял диванчик, отгороженный от остальной комнаты китайской ширмой с изображениями райских птиц и цветущих деревьев. Здесь было тише, неяркое освещение создавало ощущение уединения.

— Что вы здесь делаете? — выдохнул Красин, когда они оказались одни.

— То же, что и вы, Игорь Вячеславович, — ответила девушка с горькой усмешкой, наполняя бокал коньяком. — Расширяю круг знакомств.

Он заметил, как подрагивают её руки, хотя голос оставался ровным. Глаза её подозрительно блестели, словно девушка собиралась заплакать, но держалась она так, будто всё происходящее — в порядке вещей.

— Вы… давно здесь? — спросил преподаватель.

— Достаточно, — Елена сделала неопределённый жест. — Выпейте, Игорь Вячеславович. Здесь отличный коньяк. Арина Капитоновна получает его напрямую из Армении, без посредников. Такого не найти даже в закрытых распределителях для членов ЦК.

Красин машинально сделал глоток. Напиток действительно был превосходным — мягкое, обволакивающее тепло разлилось по телу, притупляя чувство стыда и неловкости.

— Лена, я должен объясниться… — заговорил он снова, но девушка покачала головой.

— Не нужно, Игорь Вячеславович. Давайте притворимся, что мы просто случайно встретились на светском рауте. Поговорим о чём-нибудь… нейтральном. О вашей работе, например. Как продвигается статья о якобинцах?

Историк удивлённо посмотрел на неё:

— Откуда вы знаете про эту статью? Я никому о ней не рассказывал.

— Вы упоминали на одной из лекций, — быстро ответила Елена, отводя глаза. — Когда говорили о влиянии французской революционной мысли на декабристов.

Красин нахмурился. Он не помнил, чтобы затрагивал эту тему на лекциях. Но, возможно, подвела память — последние месяцы он работал без передышки, часто путая, что и кому говорил.

Девушка подлила ему ещё, и он опрокинул содержимое бокала, спрятав за его хрустальными стенками смущение.

— Ваша точка зрения на революционный террор очень интересна, — продолжала студентка, сохраняя безупречно светский тон. — Особенно параллели между французским Комитетом общественного спасения и ВЧК раннего периода.

Теперь Красин был уверен, что никогда не обсуждал это в институте — слишком опасная аналогия, даже в эпоху относительной оттепели. Откуда Добровольская могла узнать о его исследованиях? Неужели кто-то из ближайшего окружения…

— Вы очень много знаете, — заметил историк, пристально вглядываясь в собеседницу.

— Я многим интересуюсь, — ответила она с мягкой полуулыбкой. — Кстати, я слышала, вы получили материалы от Пьера Дюваля? Атташе по культуре французского посольства, верно? Он сейчас в Москве?

Красин почувствовал, как кровь отхлынула от щёк. Его контакты с Дювалем были строго конфиденциальными. Официально они познакомились на приёме в честь выставки французских импрессионистов, потом несколько раз встречались в кафе «Националь» — якобы для обсуждения возможностей культурного обмена. На самом деле Дюваль передал ему несколько книг и микрофильмов с материалами по истории революции, которые были недоступны в СССР.

— Не понимаю, о чём вы говорите, — историк постарался, чтобы голос звучал спокойно. — Я встречался с месье Дювалем пару раз на официальных мероприятиях, не более того.

— Конечно, — Елена кивнула с пониманием и снова плеснула коньяка в его бокал. — Я просто слышала, что дипломат привёз интересные книги из Парижа. В том числе мемуары Троцкого, изданные во Франции.

Красин едва не поперхнулся. Это была правда — среди материалов, которые передал ему Дюваль, были именно эти мемуары, запрещённые в СССР. Но откуда студентка могла то знать?!

— Вы пьёте слишком быстро, Игорь Вячеславович, — заметила Елена заботливо. — Давайте я принесу вам закусить.

Не дожидаясь ответа, она поднялась и скрылась за ширмой, оставив преподавателя в замешательстве. Алкоголь затуманивал сознание. Сколько он уже выпил? Три бокала? Четыре? Счёт потерялся. Непонятный вечер, непонятное место, непонятная студентка Добровольская — ничего не складывалось в единую картину.

Через пару минут она вернулась, фарфоровая тарелка в руках поблёскивала под люстрой. Чёрная икра, копчёная осетрина, маринованные грибы — всё плыло перед глазами Красина, расплываясь, теряя очертания. Он моргнул, пытаясь сфокусировать зрение.

Елена поставила тарелку на столик и села рядом, чуть ближе, чем раньше — он ощутил запах каких-то нежных духов. Девушка молчала, глядя на него с едва заметной полуулыбкой. Тишина между ними сгустилась.

— Вы так много знаете о моей работе, — наконец произнёс Красин, накалывая на вилку кусочек рыбы. — Интересуетесь историей революции?

— Очень, — она кивнула, не сводя с него внимательного, изучающего взгляда. — Особенно тем, как вы находите… редкие источники.

Историк пытался сосредоточиться, но мысли расползались. Виктор был прав — он слишком давно не отдыхал, не расслаблялся. А здесь — приятная музыка, хороший коньяк, красивая девушка рядом… Почему бы не поговорить откровенно?

— Хотя, знаете, — продолжил Красин, понизив голос до полушёпота, затем оборвал себя на полуслове и огляделся. Ногти нервно постукивали по краю хрустального бокала. Он сделал ещё глоток и заговорил уже совсем другим тоном: — В институтской библиотеке неплохая подборка по официальной историографии. Вполне достаточно для студенческих работ.

Елена слушала, время от времени подливая ему напиток. Её ладонь иногда будто случайно касалась его запястья, выражение на лице становилось всё теплее по мере того, как собеседник говорил всё откровеннее. Она смеялась над шутками, восхищалась его смелостью, поддакивала, когда историк критиковал советскую цензуру.

— А вы читали Солженицына? — спросила она неожиданно.

— Конечно! — слишком громко ответил Красин, и Елена мягко тронула его за плечо, призывая говорить тише. — «Один день Ивана Денисовича» официально публиковали при Хрущёве.

Игорь Вячеславович уже плохо соображал, что говорит и кому. Мир размывался, только лицо Елены оставалось чётким — бледное, с блестящими глазами и выражением, которое не удавалось разгадать.

Когда они вышли из гостиной, звуки вечеринки отдалились — гул разговоров, звон посуды, приветственные возгласы остались за спиной. Елена шла впереди, спина прямая, плечи расправлены, походка механическая, выверенная. Красин следовал за ней неуверенными шагами, время от времени задевая локтем стену коридора, с мутным, расфокусированным взором. Узкий проход вёл в глубину квартиры — к комнатам с плотно закрытыми дверями, за которыми скрывалось настоящее предназначение «интеллектуального салона». Только сейчас, почувствовав на себе любопытные, понимающие, оценивающие взгляды, преподаватель осознал, куда его привели и что должно произойти.

Елена остановилась перед одной из дверей. Пальцы замерли на бронзовой ручке, стиснув металл. Глубоко вдохнула, толкнула створку и, не оборачиваясь, движением головы пригласила Красина войти.

Комната встретила их полумраком и тишиной. Тяжёлые бордовые шторы на окнах были плотно задёрнуты, не пропуская ни света уличных фонарей, ни шума вечернего города. Единственное освещение давал торшер с шёлковым абажуром — неяркий, тёплый круг на стене. Широкая кровать под тёмным покрывалом занимала почти всё пространство. На тумбочке — графин с водой, бутылка и два хрустальных стакана, пепельница и коробка папирос.

Когда дверь за ними закрылась, Красин замер посреди комнаты. Огляделся — медленно, с нарастающим пониманием того, где оказался.

— Елена, что вы здесь делаете? — вырвалось у него, и в голосе сквозила искренняя боль.

Девушка не ответила. Щёлкнул выключатель торшера, освещение стало ещё мягче, ещё сумеречнее. Елена подошла к столику у стены, налила янтарного напитка в стаканы — себе совсем немного, ему полстакана.

— Выпейте, Игорь Вячеславович. Вам станет легче.

— Легче? — он попытался усмехнуться, но вышло жалко. — Что будет легче? Понимать, что я оказался в борделе со своей студенткой?

Елена протянула стакан, и Красин взял его, не отрывая от неё неподвижного, тяжёлого взгляда. Девушка заметила, что галстук у него развязался, верхняя пуговица рубашки расстегнулась, а в выражении лица появилась та беспомощность, которая бывает у людей, утративших опору.

— Пейте, Игорь Вячеславович, — повторила она мягче. — Завтра всё это будет казаться дурным сном.

Он послушался, опрокинул стакан, осушив его одним глотком. По телу разлилось тепло.

— Зачем вы здесь? — снова спросил, садясь на край кровати, потому что ноги уже плохо держали. — Такая умная девочка… талантливая… Зачем?

Елена не ответила и на этот раз. Сердце колотилось, но внешне она оставалась спокойной. Сглотнула, пряча за спину подрагивающие ладони. Когда-то она представляла их первую близость в его квартире с книжными полками до потолка. Она сидела бы в кресле, поджав под себя ноги, слушая, как он читает Блока…

В реальности же она стояла в полутёмной комнате борделя, а её кумир смотрел на неё помутневшим, хмельным взором. Она чувствовала тошноту и одновременно возбуждение — и ненавидела себя за это.

Пальцы потянулись к застёжке. Девушка медленно расстёгивала пуговицы платья — одну за другой. Красин наблюдал за ней с выражением человека, осознающего, что падение уже свершилось. Елена сняла платье через голову — ткань мягко зашуршала. Под ним оказались простые белые бюстгальтер и трусики — Арина говорила, что мужчины из академической среды предпочитают скромность. «Не надевай ничего вызывающего, — наставляла хозяйка. — Интеллектуалы любят сами раздевать своих студенток».

— Не надо, — выдохнул Красин, но в голосе уже не было твёрдости. — Елена, ты не должна этого делать.

Девушка смотрела на него сверху вниз — седеющие виски, усталые черты, затуманенный алкоголем взор. Преподаватель больше не казался ей недосягаемым небожителем интеллектуального Олимпа — просто одинокий мужчина с непомерным самомнением и мелкими слабостями. Один из многих.

— Так нужно, — сказала она тихо и расстегнула бюстгальтер.

Маленькие упругие груди с розовыми сосками обнажились. В зрачках Красина мелькнуло восхищение, вожделение, стыд — всё разом — и тут же скрылось за пеленой хмеля.

— Ты… — выдохнул он, не сводя взора с обнажённого тела. Ладонь дрогнула, потянулась к её груди, но замерла на полпути. Он сглотнул, попытался заговорить, но с губ сорвался только хриплый вздох. Взгляд метался между её лицом и обнажённой белизной кожи — последние остатки достоинства боролись с желанием.

Елена слушала его невнятное бормотание, и внутри нарастало странное чувство — горечь, жалость и злорадство одновременно. Вот он, тайная любовь, мечта бессонных ночей — сидит на краю кровати, хмельной, с расстёгнутой рубашкой, силясь совместить научные достижения студентки с молодым обнажённым телом.

Она подошла ближе, встала между его раздвинутых колен, положила ладони на плечи. Расстегнула ещё несколько пуговиц на его рубашке, ощутив кончиками пальцев горячую кожу, покрытую редкими волосками. От Красина пахло табаком и тем особым запахом научных кабинетов, который въедается в одежду и волосы после многих лет, проведённых среди книг и рукописей.

Ладони преподавателя — горячие, подрагивающие — поднялись, нерешительно коснулись её талии. Скользнули выше, к грудям, неловко сжали их. Елена прогнулась в пояснице, имитируя возбуждение.

— Ты такая красивая, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. — Такая… необыкновенная. Я замечал тебя на лекциях… всегда замечал…

— Я знаю, — отозвалась девушка, помогая ему снять рубашку. — Я тоже… всегда обращала на вас внимание.

Не ложь, но и не вся правда. Да, выделяла среди других преподавателей. Да, восхищалась его умом, знаниями, смелостью. Но в её воображении, в мечтах о нём всё было по-другому — совсем иначе.

Она легонько толкнула его в грудь, и Красин упал спиной на кровать. Елена склонилась, расстегнула ремень, помогла стянуть брюки. Трусы. Носки. Обнажённое мужское тело — бледное, с мягким животом и тонкими ногами — выглядело беззащитным.

Она гладила его, сжимала, массировала — каждый жест отработан. Губы целовали — шею, ключицы, живот. Выполняла все действия, вспоминая наставления Арины: «Главное — создать иллюзию страсти. Они все хотят верить, что ты от них без ума. Стони погромче, закатывай глаза, говори, какой он сильный и как тебе хорошо».

В какой-то момент Елена поняла, что перестала чувствовать собственную плоть. Наблюдала за происходящим отстранённо: вот снимает трусики, вот ложится рядом, вот направляет мужскую ладонь себе между ног… Каждое движение отработано, каждый жест выверен заранее.

Красин пытался быть нежным — насколько позволяло его состояние. Шептал какие-то слова — о её красоте, о том, как давно мечтал о ней, о том, какая она особенная, не похожая ни на кого. Обычные слова, которые мужчины говорят женщинам в такие моменты. Но голос звучал искренне, с ноткой удивления, как будто он сам не верил тому, что происходит.

Его руки скользили по ней — иногда неловко, иногда причиняя боль. Историк не знал её тела, не понимал, что нравится именно ей. Да и откуда ему знать? Они были знакомы как преподаватель и студентка, как люди из разных миров.

— Ты такая нежная, — бормотал он, пытаясь приласкать, вызвать ответное желание. — Такая молодая… такая прекрасная…

Елена автоматически отзывалась — постанывала, выгибала спину, закусывала губу. Плоть реагировала на ласки, даже когда внутри всё оставалось холодным. Чувствовала чужое возбуждение, упирающееся в бедро, горячее и настойчивое.

— Я хочу тебя, — выдохнул Красин, нависая над ней. — Хочу всю… целиком…

Колено вклинилось между её бёдер. Елена зажмурилась. Не так это должно было случиться, не так… Почему именно здесь, в этой затхлой комнате, с хмельным мужчиной, которого уважала, которым восхищалась, но которого никогда по-настоящему не знала?

Он вошёл в неё резко и неловко — Елена невольно сжала зубы. Ощущение было знакомым — заполненность и давление внутри, но не боль. Красин замер, пытаясь справиться с нахлынувшим, а девушка смотрела в потолок поверх его плеча, подстраиваясь под ритм.

— Лена… — выдохнул ей в ухо. — Господи, Лена…

А потом задвигался — сперва медленно, затем всё быстрее и резче. Без ритма, без такта, будто забыл всё, что знал о женском теле. Кровать под ними скрипела, изголовье ударялось о стену.

Девушка глядела в потолок сквозь полуприкрытые ресницы. Различала трещины в штукатурке, паутину разводов от старой протечки, тёмное пятно в углу. Её спасительное пятно… Именно эти детали помогали отстраниться от происходящего, сохранить крупицу себя нетронутой.

Одна трещина особенно привлекала внимание — длинная, извилистая, тянувшаяся от карниза через весь потолок и терявшаяся за плафоном люстры. Давно ли она здесь? Какова причина? Усадка дома? Ремонт соседей сверху? Просто старость здания? А может, когда-то протекала крыша, вода просачивалась сквозь перекрытия, постепенно разрушая штукатурку…

Эти мысли помогали не думать о мужчине, который хрипел и стонал над ней, о горячих ладонях на бёдрах, о чужой плоти внутри. О том, что происходящее — её выбор, её решение. О том, что она предаёт и его, и себя.

— Да… да… — срывалось с мужских губ, темп ускорялся. — Ты такая… такая…

Фразу закончить уже не мог. Толчки стали судорожными, дыхание сбилось. Ещё несколько резких усилий — и Красин замер, вжимаясь в неё всем телом. По тому, как он вздрогнул, как протяжно застонал, Елена поняла — всё закончилось.

Несколько мгновений он лежал на ней, тяжёлый и обмякший, потом скатился в сторону. Грудная клетка высоко вздымалась, пот блестел на лбу и висках. Влажные пряди прилипли ко лбу.

— Это было… потрясающе, — выдохнул, глядя вверх перед собой. — Ты потрясающая.

Елена ничего не ответила. Повернув голову, она видела его профиль — крупный нос с горбинкой, впалые щёки, морщинки вокруг рта. Эти черты когда-то казались ей благородными. Теперь различала в них только усталость и поражение.

Потянулась рукой вниз. Стоила ли информация о французском атташе этой ночи? И что теперь? Продолжать расспросы? Или дать ему выспаться и приняться за дело утром?

Эти мысли проносились в голове, пока Красин рядом проваливался в тяжёлый хмельной сон. Дыхание стало ровнее, глубже. Он повернулся на бок, лицом к стене, и вскоре послышался тихий храп.

Елена лежала рядом, уставившись в трещины на потолке. В комнате стоял запах секса, спиртного и пота. Где-то далеко, за закрытой дверью, слышались приглушённые звуки вечеринки — музыка, смех, звон посуды. Жизнь продолжалась, а для неё нечто оборвалось безвозвратно. Внутри — пустота, не телесная, а та, что поселяется, когда у тебя отнимают то, чем ты дорожила.

Она лежала долго, прислушиваясь к его ровному храпу и собственным мыслям. Наконец, убедившись, что Красин крепко спит, осторожно сползла с кровати, набросила халат и, держась за стену, вышла из спальни. Под ногами скрипел паркет — тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы. Не торопясь, прошла по коридору, миновала кухню, где на столе стояли фужеры и недопитые бутылки.

За последней дверью коридора была ванная — узкая, с кафельными стенами и старой чугунной ванной с облупившейся эмалью. Елена включила лампу. Яркий белый удар по зрению после сумрака спальни. Замерла перед зеркалом. В отражении — бледное, осунувшееся лицо с припухшими покрасневшими веками, спутанные пряди, красные пятна от поцелуев на шее и ключицах. Кто эта женщина с потухшим взглядом и горькой складкой у рта?

Она залезла в ванну, повернула вентили — горячая вода полилась обжигающими струями из душевой лейки на гибком шланге. Схватила жёсткую мочалку и выдавила на неё половину флакона жидкого мыла. Принялась тереть кожу — плечи, грудную клетку, живот, бёдра. С особой тщательностью — между ног, где ещё ощущалось его липкое тепло.

Казалось, можно смыть всё — стереть следы чужих прикосновений, запах, ощущение чужого присутствия. Тёрла сильнее и сильнее, пока кожа не покраснела и не стала гореть. Но с каждым движением мочалки чувство осквернённости только росло — оно сидело глубже, чем могла достать вода.

Когда внутренняя поверхность бёдер стала саднить до жжения, Елена остановилась. Прислонилась лбом к холодной плитке, позволяя горячей воде стекать по спине. Ни слёз, ни чувств не осталось в измученном теле — только пустота и понимание, что прежней она уже не будет. Не сможет смотреть Красину в лицо на лекциях, не сможет слушать его рассказы о Франции с прежним трепетом. Девичья влюблённость сгорела вместе с последней иллюзией.

Она выпустила воду из ванны, вытерлась жёстким полотенцем, снова взглянула на собственное отражение. Глаза были сухими, но в них появилось нечто новое — твёрдость, решимость, холод.

С этим Елена и вышла из ванной. Прошла через тёмный коридор, мимо закрытых дверей гостиной, где всё ещё кто-то разговаривал и смеялся, и, не оглядываясь, вернулась в спальню.

На скомканной постели продолжал храпеть Красин. Предстояло лечь рядом, дождаться утра и продолжить игру. Но прежде нужно было похоронить навсегда ту наивную девушку, влюблённую в своего преподавателя. Потому что в новом мире, в котором отныне жила Елена, для той девушки места не осталось.