В тесной ванной комнате в квартире Арины Капитоновны Марина Шанина стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Тусклый свет лампы под потолком делал лицо желтоватым, а тёмные круги под глазами — заметнее. Три недели без нормального сна, в постоянном напряжении оставили след. Тушь на ресницы, помада на губы — каждый штрих давно стал частью образа, который приходилось поддерживать с первого дня в этих стенах.

Она подправила макияж, причесала волосы — и вот уже из зеркала на неё смотрела молодая женщина с прямыми тёмно-русыми волосами, уложенными в модную причёску — объёмную у корней, с завитыми кончиками, падающими на плечи. Строгие скулы, серо-голубые глаза, чуть раскосые, придававшие облику нечто кошачье. Черты лица нельзя было назвать красивыми в классическом смысле, но они запоминались — и при правильном макияже, нужной одежде, верном настрое позволяли казаться именно той, кого в ней хотели видеть: умной собеседницей для профессора-международника, искренне восхищённой поклонницей для стареющего режиссёра, понимающей утешительницей для уставшего от власти чиновника. При этом она помнила о своей задаче: выявить связи в сети подпольных притонов для партийной элиты.

Поправив ворот блузки из тонкого крепдешина, купленной на первый «гонорар» — слово, которое даже мысленно заключалось ею в кавычки, Марина вспомнила наставление хозяйки: «Клиенты любят свежесть, деточка, но со вкусом. Никакой вульгарности. Ты не уличная девка, ты — особенная девушка».

За эти недели пришлось научиться улыбаться мужчинам, которых видела впервые, говорить комплименты их галстукам и часам, слушать бесконечные рассказы о командировках и жёнах, переставших понимать. Научиться определять, когда клиент хочет просто выговориться, а когда ему нужна имитация любви. Не вздрагивать от прикосновений и сохранять на лице выражение заинтересованности, даже когда хотелось блевать от отвращения.

И за это же время удалось узнать о структуре коррупции в высших эшелонах власти больше, чем за всю предыдущую службу в органах. Имена, должности, связи, потоки валюты, каналы ввоза контрабанды — всё это всплывало в непринуждённых разговорах после секса, когда мужчины, расслабленные и благодарные, становились болтливыми.

По вечерам, запершись в своей маленькой каморке, Марина лежала на кровати с закрытыми глазами, перебирая и систематизируя в памяти каждое услышанное слово, каждую интонацию, каждую оговорку. Мысленно соединяла имена с датами, места с событиями, выстраивая в голове сложную схему связей. Раз в три дня звонила Родионову по условному телефону из автомата на углу Большой Бронной, передавая всё одной шифрованной фразой: «Бабушка чувствует себя лучше, но беспокоится о погоде».

С каждым днём картина прояснялась: салон Арины Капитоновны — лишь малая часть огромного механизма, проникшего во все сферы государственного аппарата. Механизма, ключевые фигуры которого оставались в тени, позволяя таким, как хозяйка, принимать на себя все риски.

Подведя глаза тонкой стрелкой, Марина отступила на шаг, оценивая результат. Годится. Не слишком броско, но достаточно, чтобы взгляд стал выразительным, запоминающимся.

Дверь в ванную распахнулась без стука — в этих стенах понятие частной жизни существовало условно. В дверном проёме стояла хозяйка — невысокая, подтянутая, с гладко зачёсанными назад седыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Оглядела Марину с головы до ног — оценивающе, хватко, по-хозяйски.

— Хорошо выглядишь, деточка, — в интонации смешивались одобрение и собственническая гордость. — Но не переборщи с глазами. Сегодня тебе предстоит особенная встреча.

Марина опустила карандаш, развернулась. За недели, проведённые в притоне, она изучила малейшие изменения выражения немолодого лица хозяйки: морщинки вокруг глаз сейчас складывались в особый рисунок — так бывало, когда речь шла о действительно важном госте.

— Мы поедем в одно место, — Арина понизила голос, пальцы нервно сжали косяк двери. — Тебя хотят видеть.

Рука с карандашом для бровей застыла на полпути. Лицо Марины оставалось спокойным, но в уголках губ появилось напряжение.

Хозяйка улыбнулась, обнажив безупречные зубные протезы, слишком ровные и белые для её возраста.

— Ольга Михайловна Литарина, — имя было произнесено так, будто одно оно должно было оставить неизгладимое впечатление. — Она… курирует наше заведение на самом высоком уровне. И не только наше. Очень важная персона.

Литарина. Имя, неоднократно мелькавшее в расследовании Родионова. Бывшая актриса театра Вахтангова, полковник КГБ, руководитель операции «Гетера» — разветвлённой паутины притонов, действовавшей под прикрытием ведомства. Дело двадцатилетней давности, всплывшее снова в связи со смертями врачей. Волнение удалось скрыть — ни один мускул не дрогнул.

— Я готова, — просто ответила Марина, закрывая тюбик с помадой.

— Возьми с собой необходимое, — последовал кивок в сторону косметички. — Мы едем к ней. Литарина предпочитает… свою территорию.

Через несколько минут они уже спускались по обшарпанной лестнице подъезда. Марина шла следом за Ариной Капитоновной, отмечая, как неуверенно хозяйка ступает на высоких каблуках — редкий признак волнения, которого та обычно себе не позволяла.

У подъезда их ждала чёрная «Волга» с затемнёнными стёклами — неофициальная служебная машина, которую за годы работы в органах привыкаешь распознавать безошибочно. За рулём сидел мужчина средних лет с военной выправкой и непроницаемой миной казённого водителя, привыкшего не замечать пассажиров и не слышать разговоров.

Женщины сели на заднее сиденье. Арина едва заметно кивнула головой, и машина тронулась, влившись в поток транспорта на вечерней московской улице. Салон пах кожей сидений и табаком — шофёр, судя по всему, курил, когда оставался один.

Марина смотрела в окно на вечернюю Москву. Мимо проплывали серые фасады домов с редкими неоновыми вывесками гастрономов, очереди у табачных киосков, женщины в потёртых демисезонных пальто, и лишь одна выделялась ярким болоньевым плащом цвета морской волны — предметом зависти и шепотков за спиной. На перекрёстке милиционер в тулупе с поднятым воротником и меховой шапке с опущенными ушами замёрзшими руками регулировал движение, пропуская колонну одинаковых «Волг», оставлявших за собой клубы выхлопа в морозном воздухе. Свернули на проспект Калинина, где сквозь заиндевевшие витрины «Берёзки» едва просматривались силуэты импортных товаров. Впереди сквозь падающий снег проступил знакомый контур высотки на Котельнической — серый монолит с жёлтыми окнами, где в тепле обитала партийная элита.

— Ольга Михайловна живёт здесь много лет, — негромко обронила Арина, заметив, куда направлен взор спутницы. — Особые апартаменты для особых людей.

Кивок. Марина знала, что в таких домах селили номенклатуру, известных артистов, учёных с мировым именем — и тех, кто обеспечивал безопасность режима.

Машина остановилась у массивной арки парадного входа. Они вышли на обледеневший тротуар, кутаясь в пальто под порывами морозного ветра. Снежинки кружились в свете фонарей, оседая на волосах и одежде. От реки тянуло стылой сыростью и запахом промерзшего камня.

Вестибюль встретил их гулкой тишиной и запахом полироля. Консьержка оторвала взгляд от вязания, близоруко прищурилась и коротко кивнула головой Арине, показывая, что узнала. Лифт — просторный, с зеркалом и деревянной панелью — мягко понёс наверх.

Коридор, устланный ковровой дорожкой, приглушал звук шагов. Тяжёлые деревянные двери с латунными номерами хранили за собой частную жизнь людей, вершивших судьбы страны. Арина остановилась перед одной из них — без номера. Нажала кнопку звонка.

Дверь открылась почти бесшумно. На пороге стояла женщина — на вид не больше тридцати, с идеальной осанкой и таким пронизывающим взглядом, от которого по спине Марины пробежал холодок. Шёлковый халат тёмно-вишнёвого цвета, перехваченный поясом на талии, подчёркивал стройную фигуру. Причёска безупречна, макияж свежий — не домашний вид, а состояние постоянной готовности.

— Арина Капитоновна, добрый вечер, — низкий бархатистый голос сопровождался лёгким наклоном головы. Потом внимание переместилось на Марину, и в зрачках на мгновение мелькнул интерес. — А это, должно быть, Марина. Проходите.

Они вошли в просторную прихожую с зеркалом в тяжёлой раме и мебелью, которая никогда не продавалась в советских магазинах. Обстановка дышала достатком — не кричащим, но от этого не менее очевидным.

Хозяйка провела их в гостиную — просторную, строгую комнату с тремя высокими окнами в глубоких нишах, сквозь которые были видны огни ночной Москвы. Тяжёлые бархатные портьеры были наполовину задёрнуты. На стене — одна картина: пейзаж, подлинник, в простой раме. Книжные полки от пола до потолка. Персидский ковёр приглушал шаги. Всё было хорошим, добротным — и при этом ничего лишнего: жилище женщины, привыкшей к дисциплине, а не показной роскоши.

— Присаживайтесь, — хозяйка сделала жест в сторону дивана. — Арина, ты — как всегда? Коньяк с лимоном?

Хозяйка салона почтительно кивнула. Марина отметила перемену: обычно властная и самоуверенная, сейчас Арина Капитоновна держалась робко, почти заискивающе.

— А вам? — Литарина повернулась ко второй гостье. — Что предпочитаете?

— То же, что и Арина Капитоновна, если можно, — отозвалась Марина, пристально разглядывая хозяйку.

Теперь, когда первое впечатление улеглось, можно было рассмотреть получше. Кожа слишком гладкая, без единой морщинки, глаза яркие, без возрастной тусклости. И всё же что-то — внутренняя зрелость, глубина — говорило о прожитых годах, гораздо старшем возрасте, чем можно было предположить по внешности.

— Я — полковник Ольга Михайловна Литарина, — представилась женщина, разливая коньяк по хрустальным стаканам и опуская в каждый дольку лимона. Движения были точными, выверенными — ни единого лишнего жеста. — Но вы можете называть меня Ольгой.

Протянув напиток гостьям, хозяйка села в кресло напротив, поджав под себя ноги с непринуждённостью, выдававшей артистическое прошлое.

— Арина рассказывала о вас, — продолжила Литарина, не сводя глаз с Марины. — Говорит, вы стали настоящей находкой для салона. Деловой подход, аналитический ум, умение расположить к себе гостей… Редкое сочетание качеств.

Марина сделала глоток армянского коньяка — настоящего, а не поддельного из магазина. Алкоголь обжёг горло, но она не позволила себе поморщиться.

— Спасибо, — ответила просто. — Я стараюсь хорошо делать свою работу.

Ольга улыбнулась — одними губами, в глазах по-прежнему мерцало холодное любопытство.

— Скромность украшает женщину, — заметила хозяйка. — Но не стоит преуменьшать свои достоинства. Особенно, когда тебя оценивают.

В гостиной воцарилось молчание. Арина Капитоновна нервно поглаживала хрустальный бок стакана сухими пальцами в кольцах, переводя взгляд с Литариной на Марину и обратно. Хозяйка продолжала изучать гостью — не с вульгарным интересом клиента, а с холодной оценкой руководителя, рассматривающего кандидата на важную должность.

— У меня к вам деловое предложение, — наконец прозвучало после того, как хрустальная ёмкость была отставлена на журнальный столик. — Вернее, не у меня, а у организации, которую я представляю.

— Я слушаю, — Марина выпрямилась, сохраняя на лице сдержанный интерес.

Литарина встала и подошла к окну. На фоне огней ночного города её силуэт выглядел чётким, графичным. Повернулась:

— Вы когда-нибудь задумывались о балансе? О том, что в мире всё стремится к равновесию?

Вопрос прозвучал странно — философски абстрактно, не вязался с обстановкой и ситуацией. Лёгкая складка между бровями Марины выдала её замешательство.

— Мужчины и женщины, — продолжила Ольга, не замечая реакции гостьи. — Инь и Ян. Власть и подчинение. Всё в этом мире существует в паре, в балансе. Чтобы механизм работал гармонично, все элементы должны уравновешивать друг друга.

Она вернулась к креслу, но не села в него — ладони легли на резную спинку.

— Мы создали новое направление нашего… дела, — она слегка усмехнулась при подборе слова. — Мужской салон для женщин определённого круга. Для жён членов ЦК, дипломатов, высокопоставленных чиновников. Женщин, которые слишком долго оставались в тени своих мужей, истосковались по вниманию, по чувству собственной ценности.

Марина невольно подалась вперёд. Это была новая информация — о таком направлении операции «Гетера» Родионов не упоминал.

— И вам нужны… сотрудники? — она попыталась подобрать нейтральную формулировку вопроса.

— Нет, — покачала головой Литарина. — Сотрудники есть. Нам нужен куратор. Женщина с аналитическим складом ума, с пониманием психологии, с организаторскими способностями. Кто-то, кто сможет отбирать кандидатов, обучать их, контролировать их работу, анализировать собранную информацию. Кто-то… вроде вас.

Вновь опустившись в кресло, хозяйка взяла бокал и пригубила.

— Руководит мужским направлением Кристина Попова, — продолжила Ольга. — Возможно, вы слышали о ней? — она приподняла бровь, заметив отсутствие реакции. — Нет? Окончила медицинский с отличием, хотя сейчас числится во «Внешторге». — Литарина сделала паузу, словно взвешивая, сколько можно раскрыть информации. — Красивая женщина, умная. Но ей нужна помощница. Вы будете работать вместе.

Марина слушала, стараясь не выдать волнения. Это был редкий, возможно, единственный шанс проникнуть глубже в паутину, выйти на самый верх.

— Это… неожиданное предложение, — лёгкая растерянность прозвучала в её голосе. — Я благодарна за доверие, но…

— Вам кажется, что не справитесь? — перебила Ольга с едва уловимой насмешкой. — Поверьте, я умею оценивать людей. Вы — именно та, кто нам нужен.

Хрустальный стакан звякнул о столешницу, Литарина наклонилась вперёд, глядя в упор:

— Мы расширяем сферу влияния. Этот проект курируется на самом высоком уровне. Баланс энергий — не просто красивая фраза. Мы слишком долго делали ставку только на женскую линию. Пришло время уравновесить чаши весов.

Арина Капитоновна едва заметно вздрогнула при этих словах. Марина уловила это движение, отметив про себя, как изменились интонации хозяйки квартиры — речь стала одновременно почтительной и странно интимной, будто подразумевался кто-то близкий, чьё имя не решались назвать вслух.

— Я согласна, — сказала она коротко, понимая, что долгие раздумья будут выглядеть подозрительно. — Когда приступать?

Ольга расслабилась — на губах проступила улыбка, выдающая удовлетворение человека, чей замысел осуществляется точно в соответствии с задуманным.

— Завтра. Я пришлю машину к дому Арины Капитоновны к десяти. Вас доставят в наши новые апартаменты на Фрунзенской набережной. Там встретитесь с Кристиной, познакомитесь с персоналом, вникнете в детали. А жить продолжите у Арины, — жест в сторону хозяйки салона. — Так будет… удобнее для всех.

Литарина поднялась, показывая, что разговор окончен.

— А теперь выпьем за успех нашего предприятия, — она долила коньяка в стаканы всем троим. — За равновесие сил. За нашу маленькую империю, которая растёт с каждым днём.

Чокнулись. Хрусталь издал чистый, звенящий звук. Марина сделала глоток, ощутила тепло, растекающееся по телу, и продолжила наблюдать за Литариной — женщиной удивительной красоты, которая, если верить документам, должна была выглядеть намного старше. Женщиной, которая двадцать лет назад была связана с загадочными смертями «гетер», а теперь возглавляла структуру, которую когда-то боялась.

Марина взглянула на хозяйку квартиры, неожиданно встретившись с ней взглядом, и невольно внутренне поёжилась — где-то за лёгкой улыбкой, в глубине этого выверенно бесстрастного взора мелькнуло то, что Терняев описывал в показаниях, — нечеловеческий блеск, древний голод, скрытый за маской изысканной светской дамы. Свечение существа, живущего по иным законам.

Но страх нельзя было показывать. Её губы тронула ответная улыбка, потом она сделала последний глоток и одним движением поставила пустой стакан на столешницу — жест человека, принявшего решение и готового идти до конца.

Здание Первого главного управления КГБ СССР располагалось в новом комплексе в Ясенево — серый монолит из стекла и бетона, спрятанный за высоким забором и рядами стройных сосен. Владимир Александрович Крючков сидел за массивным письменным столом, просматривая документы, когда раздался стук в дверь — три коротких удара — знакомая манера Филиппа Денисовича Бобкова, начальника Пятого управления, отвечавшего за борьбу с идеологическими диверсиями. Хозяин кабинета поморщился, отложил бумаги и расправил плечи. Визиты Бобкова редко приносили хорошие новости, особенно в последнее время.

— Войдите, — сказал он нейтральным тоном, заранее отрепетированным.

На пороге появился невысокий человек, с седеющими волосами, зачёсанными назад, с хватким прищуром глубоко посаженных глаз. Черты хранили непроницаемость, выработанную годами службы. Костюм сидел безукоризненно, в руке — тонкая чёрная папка без опознавательных надписей.

— Здравствуй, Владимир Александрович, — Бобков вошёл, плотно затворив за собой дверь. — Не помешал?

— Здравствуй, Филипп Денисович, — Крючков сделал жест в сторону кресла. — Садись. Чаю?

Начальник Пятого управления отрицательно покачал головой, затем подошёл к окну, проверяя, закрыты ли жалюзи, хотя всё здесь было настроено на максимальную безопасность — от толщины стен до технических средств защиты от прослушки. Маленькая демонстрация недоверия — первый ход в игре, которую вели руководители двух ведомств.

— Хорошая погода сегодня, — взор гостя был обращён на заснеженный лес за стеклом. — Чистый воздух. Не то что в центре.

Крючков знал привычку коллеги начинать разговор с нейтральных тем, прежде чем перейти к делу. За кажущейся старомодной вежливостью скрывался расчёт опытного психолога, умевшего подбираться к собеседнику исподволь. Но и хозяин кабинета был не лыком шит.

— У нас в Ясенево всегда хорошая экология, — отозвался он. — Потому и выбрали это место — формально в черте города, но вдали от центра, среди лесов. Дышится легче.

Бобков наконец опустился в кресло напротив, положив чёрную папку на край стола. Глаза за стёклами очков выражали настороженное внимание.

— Как Екатерина Петровна? — поинтересовался Филипп Денисович, упоминая жену начальника разведки. — Здоровье в порядке?

— Спасибо, всё хорошо, — прозвучало в ответ. — Как твои?

— Не жалуются, — лёгкая полуулыбка тронула губы Бобкова. — Хотя, знаешь, дети растут. Со своими проблемами, заботами.

Крючков наклонил голову. Ритуал вежливости был соблюдён, теперь можно переходить к сути. Выжидательная пауза, показывающая готовность слушать.

Начальник Пятого управления положил руку на чёрный картон папки, но не спешил раскрывать. Пальцы, короткие и сильные, с ухоженными ногтями, слегка постукивали по гладкой поверхности.

— Владимир Александрович, — произнёс негромко, — мы с тобой давно знакомы. С тех самых пор, как ты был помощником Андропова. Я всегда ценил твой аналитический ум и… гибкость в решении сложных вопросов.

Хозяин кабинета позволил себе сдержанный кивок, оставив слова гостя без комментариев. Бобков славился умением находить слабые места собеседника и использовать их. «Гибкость» — слово с двойным смыслом: признание мастерства и одновременно — напоминание о компромиссах, на которые приходилось идти ради карьеры.

— Пятое, как ты знаешь, отвечает за борьбу с идеологическими диверсиями, — продолжил визитёр. — В последнее время активность наших врагов усилилась. Особенно в научной и творческой среде. Диссиденты, антисоветчики… Они стали осторожнее, изобретательнее. Не оставляют улик, действуют через посредников. Традиционные методы наблюдения уже недостаточно эффективны.

Последовало молчание, дающее время осмыслить сказанное. В комнате слышалось лишь приглушённое гудение вентиляции.

— Мне известно о трудностях вашего ведомства, — сдержанно отозвался Крючков. — Но я не совсем понимаю, чем Первое главное может помочь. Наша сфера ответственности — внешняя разведка, а не внутренние дела.

Бобков едва заметно дёрнул уголком рта. В этом движении сквозило понимание: собеседник лукавит, знает больше, чем говорит.

— У Первого главного есть определённые… ресурсы, — сказал он прямо, не отводя взгляда. — Специфические каналы получения информации. Неофициальные агентурные структуры. В частности, салонная сеть под руководством Ольги Михайловны Литариной.

Начальник разведки не изменился в лице, но пальцы его незаметно сжались. Притоны для номенклатуры формально находились под контролем его службы, хотя на деле это была серая зона, где пересекались интересы нескольких ведомств. Механизм, существовавший десятилетиями, удобный для всех причастных и потому живучий.

— Боюсь, ты ошибаешься, Филипп Денисович, — тщательно подбирая слова ответил он. — Ольга Михайловна занимается совершенно официальной деятельностью. Социально-культурное обеспечение иностранных делегаций, организация приёмов и встреч…

Бобков остановил его жестом:

— Давай не будем, Владимир Александрович. Мы оба знаем, чем на самом деле занимается товарищ Литарина и её сотрудницы. Я не осуждаю, отнюдь. Все большие страны используют подобные методы. Японцы со своими гейшами, американцы… У нас просто своя специфика, с учётом идеологических особенностей.

Он откинулся в кресле, наблюдая за реакцией собеседника. Крючков сохранял на лице каменную маску, хотя внутри всё кипело от раздражения. Непереносимо, когда кто-то так открыто толкует о секретных операциях, пусть даже этот человек имеет допуск к совершенно секретной информации.

— К чему ты клонишь, Филипп Денисович? — спросил он напрямую. — Если у твоего ведомства есть претензии к работе наших подразделений, давай обсудим это официально. С участием руководства.

— Никаких претензий, — примирительно поднял руки Бобков. — Напротив, я высоко ценю эффективность салонной работы Литариной. И хотел бы воспользоваться этими возможностями для решения одного деликатного вопроса.

Обложка чёрной папки наконец раскрылась. Внутри лежала стандартная учётная карточка с фотографией мужчины — интеллигентные черты с высоким лбом, живые глаза за стёклами очков, тонкие губы, сжатые в напряжённой полуулыбке.

— Игорь Вячеславович Красин, — Бобков развернул карточку так, чтобы собеседнику было удобнее читать. — Преподаватель Историко-архивного института, специалист по документам периода Гражданской войны. Тридцать четыре года, член партии с шестьдесят второго. Научные работы публиковались в СССР и за рубежом, благодаря чему имеет разрешение на переписку с иностранными коллегами.

Крючков пробежал глазами строки. Типичный советский интеллигент с типичной биографией. Преподаёт, публикует статьи, ездит на конференции. В молодости был активистом, с возрастом поутих.

— И что с ним не так?

Вопрос был риторический: раз человеком заинтересовалось Пятое управление — значит, есть подозрения в антисоветской деятельности.

Бобков извлёк несколько фотографий. На них Красин беседовал с иностранцами — в кафе, в фойе какого-то института, в парке.

— Вот это, — палец указал на высокого блондина в светлом плаще, — атташе по культуре посольства Франции Жан-Пьер Дюваль. Племянник министра образования. Связан с французскими спецслужбами. А этот, — палец передвинулся на другой снимок, где Красин стоял рядом с седовласым мужчиной у книжного магазина, — профессор Оксфорда Джеймс Уилсон. Куратор нескольких антисоветских издательских проектов.

Крючков рассмотрел снимки. Ничего предосудительного — обычные академические контакты, которые не запрещены, особенно для человека, чьи работы публикуются на Западе.

— Это ещё не доказывает…

— Не доказывает, — согласился Бобков. — Но есть и другое. На его территории проводятся регулярные встречи с аспирантами и коллегами, на которых обсуждаются сомнительные исторические темы. Недавно мы перехватили самиздатовскую брошюру о репрессиях тридцатых годов. Графологическая экспертиза предполагает, что текст мог быть написан Красиным.

— Предполагает, но не доказывает, — заметил Крючков.

— Верно. Доказательств пока недостаточно для открытия дела. Мы могли бы провести обыск, найти улики… но тогда потеряем возможность отследить связи. А по нашим данным, Красин — лишь одно звено. Через него идёт распространение антисоветских материалов в академической среде.

Из той же папки появился ещё один лист — список фамилий. Студенты, аспиранты, преподаватели из разных вузов Москвы.

— Круг влияния обширен. Но нам нужны более конкретные доказательства, прежде чем мы сможем действовать официально.

Крючков начал понимать, куда клонит собеседник, но решил уточнить:

— Чего именно ты хочешь от меня, Филипп Денисович? У вас есть агентурная база, оперативники для слежки, возможности для прослушки…

— Всё это есть, — подтвердил Бобков. — Но недостаточно. Красин осторожен. Знает методы наблюдения, умеет выявлять слежку. Возможно, получил инструкции от западных коллег. Формально его поведение безупречно, придраться не к чему.

Помедлил, затем выговорил то, ради чего пришёл:

— Нам нужен другой подход. Более… интимный. Человек, который мог бы сблизиться с ним на личном уровне. Войти в доверие. Узнать о его истинных взглядах, связях, планах.

— Агент влияния, — Крючков наклонил голову. — Стандартная практика. Внедрите молодого сотрудника в качестве аспиранта или лаборанта…

— Пробовали, — Бобков отрицательно покачал головой. — Не сработало. У него безошибочное чутьё на наших людей. Нюхом чует погоны. Нужен кто-то… иного рода.

Глаза собеседников встретились, и Крючков увидел то, чего и ожидал: Бобков хотел использовать одну из девушек Литариной для вербовки Красина. Не просто для сбора информации, а для создания компромата, привязки через постель и последующего шантажа.

— То есть, ты предлагаешь… — Крючков намеренно оборвал фразу, чтобы визитёр выговорил это сам.

— Я предлагаю проверить его особым образом, — ответил Бобков вполголоса. — Использовать естественные слабости человека для получения необходимых сведений. И одновременно создать основу для дальнейшего сотрудничества… или давления, если потребуется.

Крючков откинулся на спинку кресла, сохраняя бесстрастную мину, хотя внутри нарастало раздражение. Бобков вторгался в чужую сферу влияния, пытался использовать чужие ресурсы для собственных целей. Это нарушало неписаные правила взаимодействия между службами.

Но одновременно было ясно, что прямой отказ невозможен. Филипп Денисович — влиятельная фигура, близкая к верхушке. Его подразделение занимается борьбой с диссидентами, что сейчас в приоритете. Конфликт с ним может иметь серьёзные последствия.

— Я ценю доверие, Филипп Денисович, — Крючков взял дипломатичный тон. — Но использование наших… специальных возможностей для внутренних операций — это нарушение протокола. Салонная сеть Литариной создавалась для работы с иностранцами, для добывания информации от зарубежных источников.

— Формально — да, — с лёгкой ухмылкой парировал собеседник. — Но мы оба знаем, что её услугами пользуются и наши товарищи. Члены ЦК, руководители министерств…

— Это другое, — сдержанно покачал головой начальник Первого главного управления. — Социально-бытовое обслуживание партийного руководства — одна из функций. Но использование девушек для оперативной работы внутри страны…

— Владимир Александрович, — Бобков наклонился вперёд, положив ладони на столешницу, — давай говорить прямо. У тебя есть ресурс, который может помочь в деле государственной важности. У нас есть информация, что Красин связан с подготовкой материалов, порочащих советскую власть. Материалов, которые могут быть использованы западными спецслужбами в информационной войне против СССР.

Крючков молча обдумывал ситуацию. Бобков явно не собирался отступать. И если явился лично — вопрос действительно серьёзен. Или за этим стоит что-то ещё.

— Кто стоит за этим запросом? — спросил напрямую. — Ты сам? Или есть указание сверху?

Бобков секунду помедлил, решая, сколько информации можно раскрыть собеседнику.

— Есть заинтересованные лица на самом верху, — уклончиво ответил он. — Людей беспокоит растущая активность диссидентов. Особенно после Хельсинкского акта. Наши соглашения о правах человека используются против нас. Нужно действовать на опережение.

Хозяин кабинета понимающе наклонил голову. За расплывчатым «заинтересованные лица» могло скрываться всё что угодно — от указания Андропова до личной инициативы Бобкова, прикрытой авторитетными именами. Но в любом случае отказ мог быть воспринят как нелояльность.

— Хорошо, — согласился он после паузы. — Я поговорю с Литариной. Но учти — это исключение, а не правило. И в дальнейшем подобные запросы должны идти через официальные каналы, с письменным обоснованием.

— Разумеется, — на лице Бобкова проступило заметное облегчение. — Исключительный случай. И я ценю твоё понимание.

Папку он закрыл и протянул Крючкову:

— Здесь всё, что нам известно о Красине. Привычки, маршруты, круг общения. Обрати внимание на психологический профиль — у него слабость к образованным молодым женщинам, интересующимся историей. Периодически заводит романы со студентками и аспирантками. Один из методов распространения влияния, кстати.

Крючков принял документы, чувствуя глухое раздражение. Не к объекту разработки — мало ли среди советской интеллигенции таких преподавателей с двойным дном. К тому, что придётся задействовать одну из девушек Литариной для грязной работы. Девушек, которые по факту контролируются не его службой, а куда более влиятельными и опасными силами, о которых не принято говорить вслух.

— Пусть одна из ваших девочек поработает с ним, — бросил Бобков, поднимаясь. — Желательно умная, с гуманитарным образованием. Красин любит интеллектуальные беседы перед… более тесным общением.

Крючков тоже встал. Визит подходил к концу, и хозяин кабинета был этому рад.

— Мои люди свяжутся с твоими для координации, — ответил сухо.

— Отлично, — протянул руку Бобков. — Владимир Александрович, мы делаем общее дело. Защищаем советскую власть от врагов — внешних и внутренних. Иногда это требует… нестандартных решений.

— Понимаю, — Крючков пожал ему руку — крепко, но без лишних эмоций.

Посетитель направился к выходу, но у самого порога остановился:

— И ещё кое-что. Если информация подтвердится, и Красин действительно активно занимается антисоветской деятельностью… будет хорошо, если твои люди помогут создать необходимую доказательную базу. Компромат соответствующего рода.

— Мы работаем в рамках закона, Филипп Денисович, — напомнил хозяин кабинета.

— Разумеется, — ухмыльнулся гость. — И закон на нашей стороне. Уголовный кодекс предусматривает наказание за антисоветскую агитацию и пропаганду. Статья семьдесят.

С этими словами он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Крючков остался один. Взгляд задержался на чёрной обложке папки, лежащей на краю стола, и смутное беспокойство шевельнулось внутри. Что-то в этой истории было не так. Бобков явно не договаривал, преследовал какие-то свои цели помимо служебных.

Раскрыл папку, ещё раз вгляделся в фотографию Красина. Обычные интеллигентные черты человека, каких тысячи в московских НИИ и вузах. Но было во взоре этого преподавателя что-то, намекающее на знание — большее, чем положено советскому гражданину.

«Придётся подключать Литарину, — мелькнула мысль. — Пусть подберёт подходящую девушку».

Обложка папки захлопнулась. Ладонь прошлась по лицу. Желваки на скулах непроизвольно сжались, выдавая внутреннее напряжение.

Февраль 1976 года выдался на редкость холодным даже по московским меркам. Конспиративная квартира на Кузнецком мосту, несмотря на работающее отопление, сохраняла промозглость пустующего помещения. Родионов сидел за столом, застеленном выцветшей клеёнкой, и поглядывал на вход — Марина задерживалась, что было на неё непохоже. Потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился. Здесь даже чай казался безвкусным — стандартный грузинский сорт без характерного аромата.

Капитан встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшую спину. Обстановка в квартире была скудной: стол, два стула с выцветшей обивкой, чайник на плите. Чисто, безлико, ничего лишнего — помещение, которое не должно запомниться случайному посетителю.

Три коротких звонка — условный сигнал. Отложив бумаги, он бесшумно подошёл к двери, глянул в глазок. Марина. Отпер, пропуская женщину внутрь. Снег таял на её пальто, образуя тёмные пятна на сером драпе. Она сбросила шапку — растрёпанные волосы упали на плечи, придавая ей непривычно юный вид. Щёки горели от мороза.

— Прошу прощения за задержку, Степан Дмитриевич, — произнесла она шёпотом, быстро оглянувшись на лестничную клетку, прежде чем замок защёлкнулся. — Пришлось петлять. Кажется, за мной был хвост.

Родионов принял объяснение без дополнительных вопросов. Чутьё Шаниной на слежку не подводило.

— Чайник на плите, — бросил он, возвращаясь к столу. — Заварка в жестянке. Отогрейся.

Она благодарно кивнула, прошла на кухню, а через несколько минут вернулась с двумя чашками свежего чая. Села напротив. В тусклом свете настольной лампы черты девушки казались осунувшимися, под глазами залегли тени.

— Не спала? — задал он вопрос, фиксирующий очевидное.

— Поспишь тут, — её губы тронула горькая усмешка. — В каморке, которую мне выделила хозяйка, стены из бумаги. А за ними… — она не закончила, но Родионов понял. За стеной находилось пристанище Елены.

— Как она? — спросил он негромко, хотя к докладу это не имело прямого отношения.

— Держится, — ответила Марина коротко. — Но с каждым днём… Вы знаете, что происходит с девушками в этой паутине, Степан Дмитриевич. Сначала ломаются физически, потом — морально. К концу недели будет уже…

Повисла тяжёлая пауза. За окном проехала машина, на мгновение осветив помещение полосой света от фар. Родионов достал из начатой пачки сигарету, постучал фильтром по столешнице — привычный жест, выдававший напряжение.

— Расскажи о встрече с Литариной, — наконец, откладывая сигарету незажжённой, попросил он. — Всё, до мельчайших деталей.

Шанина поставила чашку на клеёнку, выпрямила спину — переключилась на служебный доклад.

— Арина Капитоновна повезла меня в высотку на Котельнической набережной. Вход с охраной, апартаменты без номера на одиннадцатом этаже.

Она описала жилище Ольги: строгая обстановка, одна картина на стене, книжные полки. И главное: хотя по документам Литариной за сорок, выглядит не старше тридцати.

— Ухоженная, элегантная, глаза ясные. Ни единой морщины. Время её не коснулось.

Родионов черкнул пометку в блокноте.

— Что она предложила конкретно?

— Должность куратора в новом проекте. Называется «мужской салон для жён номенклатуры». По сути — зеркальное отражение притона Арины, только с мужчинами, обслуживающими женщин из высшего круга. По словам Литариной, это создаёт «баланс энергий», — последние слова девушка сопроводила лёгкой усмешкой. — Рассуждала о мире как о единении противоположностей — Инь и Ян, мужское и женское. Странная философия для полковника КГБ.

— Для человека — да, — пробормотал капитан, вспоминая показания Терняева. — А Кристина Попова? Что о ней узнали?

— Вот это самое интересное. Литарина представила её как руководителя мужского направления. Когда я спросила об опыте, обронила: «Медицинский институт с отличием, а теперь какая-то должность во "Внешторге"». И тут же хмыкнула: «Странное сочетание, не правда ли? Хирург, торгующий станками из ГДР». Но глаза оставались холодными. Ясно, что должность — прикрытие.

Родионов нахмурился. Информация о Поповой добавляла новый элемент в расследование. Если Кристина была подругой Анны и теперь работает в паре с Литариной — круг замыкается.

— Ты согласилась на предложение?

— Конечно. Завтра за мной приедет машина и отвезёт на Фрунзенскую набережную, где расположен новый салон. Там встречусь с Кристиной и получу инструкции.

— Отлично, — капитан поднялся, подошёл к окну, раздвинул шторы, вглядываясь в заснеженную улицу внизу. — Это наш шанс проникнуть глубже. Но риск возрастает многократно.

Он повернулся к Марине.

— Знаешь, после разговора с Терняевым я много думал… Что, если он не сумасшедший? Что, если все эти рассказы о суккубах, инкубах и нестареющих существах — правда?

Марина уставилась на него с недоумением человека, услышавшего нечто настолько дикое, что непонятно, как реагировать.

— Степан Дмитриевич, вы серьёзно? Нечисть, нестареющие существа? Мы с вами образованные советские люди, материалисты. Даже говорить о таком…

— А как ты объяснишь, что Литарина не стареет двадцать лет? Что женщины, связанные с ней, умирают от странных сердечных приступов? — он шагнул ближе, сказал вполголоса: — Я видел заключения врачей по Ставицкой и другим. Формулировки одинаковые, но симптомы… Такого не бывает при обычных заболеваниях.

— Возможно, какой-то неизвестный науке вирус, — неуверенно предположила Марина. — Или яд, который не обнаруживают при вскрытии. Существует множество научных объяснений…

Родионов тяжело опустился на стул напротив неё.

— Я тоже пытался объяснить всё рационально. Но потом прочитал блокнот Терняева. Подробные записи об этих… существах: повадки, способы питания, методы защиты и уничтожения, — он помедлил, затем добавил тише: — Один из способов — менструальная кровь суккуба как единственное оружие против инкуба.

Шанина слегка отстранилась, поражённо глядя на него.

— Это звучит как средневековое суеверие, Степан Дмитриевич. Если мы начнём верить в подобное, чем мы будем лучше тёмных крестьян, которые верят в домового за печкой?

Родионов устало потё переносицу.

— Когда отбрасываешь невозможное, то, что остаётся, и есть истина — вне зависимости от того, насколько она невероятна, — сказал он задумчиво и, поймав удивлённый взгляд Марины, добавил: — Артур Конан Дойл, «Знак четырёх». И в этом есть рациональное зерно.

Девушка посмотрела на него пристально, изучающе — серьёзен ли? Убедившись, что вполне серьёзен, покачала головой:

— Я не могу принять это. По крайней мере, пока не увижу своими глазами что-то, чего наука объяснить не в состоянии. Но независимо от природы этих существ — людей или… кого-то ещё, организация реальна, и угроза для десятков невинных девушек, включая Елену, — тоже. На этом мы и должны сосредоточиться.

Родионов согласно наклонил голову.

— Действуем по плану. Завтра ты встречаешься с Кристиной, изучаешь структуру мужского салона, собираешь информацию о клиентках, особенно о жёнах членов ЦК, которые могут быть связаны с Ордынцевым. Но главное — выясни, где и когда будет проходить общее собрание руководителей. Нам нужно взять их всех одновременно, иначе операция провалится.

Марина поднялась, одёрнула жакет.

— Разрешите идти, Степан Дмитриевич? Мне нужно вернуться к Арине до полуночи, иначе заподозрят неладное.

— Иди, — коротко бросил Родионов. — Связь через условный телефон. Если что-то срочное — экстренный канал. В случае непосредственной угрозы немедленно выходи из игры, не дожидаясь завершения операции.

Она позволила себе лёгкую улыбку:

— Беспокоитесь обо мне, товарищ капитан?

— Как о ценном агенте, — ответил он сухо, но во взгляде мелькнуло то, что выходило за рамки служебного беспокойства.

Марина накинула пальто, надела шапку, бросила мимолётный взгляд в маленькое зеркало у выхода.

— Что вы думаете о словах Литариной насчёт баланса энергий? — обернулась неожиданно. — Может быть, в этом что-то есть? Не в мистическом смысле, а… в понимании того, что мир устроен из противоположностей?

Родионов какое-то время молча разглядывал её.

— Я думаю, что когда две противоположности сталкиваются, случается либо война, либо любовь, — проговорил наконец. — Будь осторожна, Марина Петровна.

Она кивнула, не совсем понимая скрытый смысл его слов, но чувствуя их важность. Повернула ключ в замке, вышла, тихо захлопнув дверь за собой.

Капитан остался один. Вернулся к столу, машинально перебирая бумаги. Взор упал на то, что ещё не успел просмотреть, — служебная записка из архива с грифом «совершенно секретно». Заголовок гласил: «О закономерности смертей врачей Четвёртого управления в периоды активности лиц, проходящих по делу "Гетера"».

Он придвинул лампу ближе и начал читать. За окном падал снег, покрывая ночную Москву и скрывая следы тех, кто двигался в темноте по своим тайным делам.