Елена сидела на краю постели в маленькой, со вкусом обставленной комнате в квартире Арины Капитоновны. Руки её заметно подрагивали, и она спрятала их под складками тёмно-синего платья, купленного специально для этого вечера. Тусклый свет настольной лампы с абажуром из плотного шёлка мягко ложился на стены, придавая обстановке домашний уют. Девушка нервно провела языком по губам, но слюны не было — в горле пересохло. Страх перехватывал дыхание.

Комната оказалась меньше, чем производила впечатление сначала. Возможно, дело было в тяжёлых бордовых портьерах, обрамляющих окна, или в массивной кровати, занимающей почти половину пространства. Но теснота странным образом успокаивала — маленькую территорию легче контролировать, проще удерживать в поле зрения.

На прикроватном столике стоял хрустальный графин с коньяком — французским, не тем, что продавался в гастрономе на углу. Рядом — два гранёных стакана, коробка дорогих шоколадных конфет в золотистой упаковке и пепельница из толстого богемского стекла. Всё выглядело продуманно и расставлено с профессиональной точностью.

Тюлевые гардины, подобранные в тон к портьерам, чуть колыхались от слабого движения воздуха. Девушка не отрывала от них взора, пытаясь разглядеть рисунок. Мелкие цветы? Завитки? Абстрактный узор? Нечто неуловимое за полупрозрачной тканью. Елена вглядывалась в занавески, потому что боялась перевести взгляд на кровать, застеленную белоснежными простынями, которые, возможно, скоро придётся менять.

Дверь отворилась без стука. Арина Капитоновна вошла, ступая почти беззвучно в домашних туфлях на низком каблуке. Седые волосы, собранные в идеальный пучок, отливали синевой в мягком сиянии лампы, а черты лица с тонкой сеточкой морщин и проницательными глазами цвета выцветшей бирюзы выражали спокойную внимательность. Елена попыталась выпрямиться, но плечи опустились сами, выдавая усталость и нервозность.

— Деточка, ты слишком напряжена, — голос хозяйки звучал ласково, почти матерински, но с твёрдой ноткой в интонации. — Так не годится. Он почувствует.

Девушка кивнула, не поднимая глаз.

— Я справлюсь, — отозвалась негромко. — Просто нервы.

— Конечно, справишься, — Арина подошла ближе, остановившись в опасной близости. От неё пахло тяжёлым, чуть приторным ароматом дорогих духов. — Ты умная девочка, всё понимаешь. И очень красивая.

Сухая кисть с безупречным маникюром потянулась к графину. Хрусталь звякнул о стакан, когда хозяйка наполнила его на треть янтарной жидкостью.

— Выпей, деточка, легче станет, — протянула стакан. — Старинное средство от страха. Проверено поколениями.

Елена послушно приняла из её рук бокал. Пальцы всё ещё подрагивали, и она старалась не пролить напиток на платье. Поднесла край стакана к губам и сделала глоток. Алкоголь обжёг горло, заставив закашляться. Арина Капитоновна терпеливо ждала, наблюдая с цепким, неотрывным вниманием.

— Ещё глоток, — скорее, приказала, чем посоветовала. — Не торопись.

Девушка сделала ещё один глоток, затем ещё. Тепло разлилось по телу, но облегчения не наступило. В голове появилась странная лёгкость, мысли стали менее связными.

— Он очень важный человек, — продолжала хозяйка, отходя к окну и поправляя тюлевую занавеску. — Заместитель начальника отдела международных связей. Не молод, но и не стар. Любит, когда девушки проявляют… инициативу, — последнее слово Арина произнесла с особой интонацией, заставившей Елену поёжиться.

— Я помню инструкции, — еле слышно отозвалась она.

— Вот и хорошо, — хозяйка улыбнулась одними губами. — Обрати внимание на его рассказы о зарубежных поездках. Особенно интересуйся Францией. Он был там в составе делегации два месяца назад.

Девушка допила коньяк и поставила пустой стакан на столик. Ладони почти перестали подрагивать, но внутри по-прежнему всё сжималось. Она вглядывалась в хозяйку и пыталась понять, как эта пожилая женщина с благородной внешностью оказалась во главе «салона», где высокопоставленные чиновники встречались с молодыми девушками из мира искусства. Что заставило её создать эту сеть? Деньги? Власть? Или нечто более сложное?

— Он скоро придёт, — Арина направилась к выходу. — Улыбайся больше. Твоя улыбка — главное оружие.

Когда дверь за ней закрылась, Елена встала и подошла к небольшому зеркалу в углу комнаты. Из отражения на неё смотрело бледное лицо с широко распахнутыми глазами, и расширенными от страха зрачками. Волосы уложены мягкими волнами. Платье из тёмно-синего крепдешина подчёркивало белизну кожи и тонкую талию. Она попыталась улыбнуться, но вышла жалкая гримаса.

Стук в дверь заставил вздрогнуть. Три коротких удара — условный сигнал. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и произнесла с деланной бодростью:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина лет пятидесяти, с лысеющей головой и осанкой человека, привыкшего отдавать распоряжения. Серый костюм советского пошива сидел аккуратно, но без лоска, а на лацкане пиджака красовалась медаль «За трудовую доблесть». Взгляд у посетителя был цепкий, оценивающий, привыкший мгновенно определять полезность человека для дела и для себя лично.

— Здравствуйте, — промолвила Елена, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Здравствуй, лапочка, — ответил мужчина, проходя в комнату и затворяя за собой дверь. От него исходил терпкий запах одеколона с нотками лаванды — слишком изысканный для его грузной фигуры. Аромат парфюма мешался с запахом дорогих сигарет.

— А ты и правда красавица, — гость прошёл к кровати. — Я Валентин Петрович.

Приблизился, разглядывая девушку с нескрываемым удовольствием. Достал из внутреннего кармана пиджака небольшую коробку конфет — точно такую же, как и та, что стояла на столике, и положил рядом.

— Люблю сладкое, — обронил с улыбкой, обнажившей крепкие, но желтоватые от табака зубы. — И сладких девочек тоже люблю. Как тебя зовут, солнышко?

— Елена, — отозвалась та, чувствуя, как всё внутри каменеет от этих фамильярных обращений. — Можно просто Лена.

— Лена, Леночка, — Валентин Петрович сделал ещё один шаг, сократив дистанцию между ними до минимума. — Какое красивое имя. Елена Троянская, да? Из-за такой и войну начать не жалко.

Засмеялся собственной шутке, а затем, не дожидаясь реакции, обнял девушку за талию и притянул к себе. Елена ощутила его дыхание — горячее, с примесью коньяка и табака. Гость тоже готовился, тоже выпил для храбрости. Это слегка успокаивало — значит, и он нервничал.

— Ты не бойся, — прошептал он ей на ухо, водя ладонью по спине. — Я не обижу. Арина говорила, что ты… первый раз здесь?

Девушка кивнула, не доверяя голосу. Первый раз здесь — да. Первый раз с чужим мужчиной, с незнакомцем, чьё имя узнала минуту назад и забудет к утру. С Сергеем было другое — стыдное, больное, но другое. Там хотя бы было тепло чужой тоски, принятое за близость. Здесь — только сделка.

— Тогда расслабься, — ладони посетителя опустились ниже, сжав ягодицы через ткань платья. — У нас весь вечер впереди. Никуда не торопимся.

Он начал целовать её шею, одновременно расстёгивая молнию на спине платья. Елена стояла неподвижно, позволяя делать всё, что ему хочется. И в этот момент на неё нахлынуло странное ощущение — сознание разделилось надвое. Одна часть оставалась в теле, улавливала прикосновения, холодок воздуха на обнажающейся коже, нарастающее возбуждение мужчины, его твердеющую плоть, упирающуюся ей в бедро. Другая поднялась куда-то вверх и наблюдала за происходящим словно со стороны — отстранённо, с холодным интересом.

Платье соскользнуло к ногам, оставив девушку в тонком белье, которое выбрала для неё Арина. Валентин Петрович тяжело дышал, глаза заблестели от возбуждения.

— Какая ты красивая, — пробормотал чиновник, стаскивая с плеч пиджак и расстёгивая рубашку. — Просто загляденье.

Елена позволила увлечь себя к кровати. Тело двигалось механически. Руки поднимались, когда нужно было снять оставшееся бельё, губы раздвигались в улыбке, когда мужчина говорил комплименты.

Всё происходило, как в замедленной съёмке. Вот его пальцы — крупные, с квадратными ногтями и обручальным кольцом, которое он не снял, — касаются груди. Вот губы, влажные и требовательные, прижимаются к шее, оставляя мокрые следы. Вот он уже полностью обнажён — грузная фигура с дряблым животом, покрытым седеющими волосами, с белыми следами от тугих резинок трусов и носков.

А девушка тем временем рассматривала потрескавшуюся краску на подоконнике, чуть покосившийся абажур настольной лампы, потёртость на ковре у кровати и жёлтое пятно на потолке — странной формы, похожее то ли на континент, то ли на собачью голову в профиль. Это пятно приковало её внимание. Когда Валентин Петрович навалился сверху, раздвигая ей ноги и пыхтя от нетерпения, Елена уставилась в потолок и думала о том, как оно могло образоваться. Протечка с верхнего этажа? Дефект штукатурки? След от случайно пролитого чая? Как чай мог оказаться на потолке?.. Ей стало почти смешно.

— Ты такая нежная… — шептал посетитель, преодолевая сопротивление одним настойчивым движением. Девушка прикусила губу. Плоть помнила Сергея — осторожного, виноватого, шептавшего чужое имя в темноте. Этот не осторожничал — этот брал, деловито и уверенно.

Стон вырвался — не от удовольствия, а от отвращения к самой себе, но чиновник воспринял это как поощрение и начал двигаться быстрее, придавливая её к постели всем своим весом. Пружины матраса скрипели в такт его движениям. Елена продолжала разглядывать жёлтые разводы, стараясь не думать о том, что происходит, о тошнотворной близости чужой плоти, о запахе пота и лаванды.

Трещина, уходящая от пятна к углу комнаты. Появилась она до или после протечки? Связаны ли эти вещи между собой? Скольким девушкам приходилось лежать на этой кровати, под этим потолком, с этими разводами над головой?

— Да, да, вот так… — хрипел чиновник, ускоряя темп. — Тебе нравится, да?

Она вспомнила инструкции, и с губ слетела заученная фраза:

— О, да, мне так хорошо с тобой…

Голос прозвучал почти убедительно, с придыханием и лёгкой дрожью. Мужчина одобрительно застонал. Елена продолжала издавать звуки, которые должны были имитировать нарастающее удовольствие — приглушённые стоны, переходящие в более громкие вскрики. Тело подстраивалось под ритм партнёра, ладони гладили спину, ногти слегка царапали кожу. «Мужчины любят думать, что доставляют удовольствие, — говорила Арина. — Даже если это неправда, они должны в это верить».

Пятно расплывалось перед глазами, превращаясь то в медведя, то в гору, то в бесформенное облако. Елена представила, как после ухода этого мужчины пройдёт по коридору в ванную комнату — старую, с чугунной ванной и подтекающим краном. Встанет под еле тёплую воду, экономно расходуя чужое мыло с запахом хозяйственного. Потом сядет на кухне, где хозяйка нальёт ей крепкого чаюй в треснувшую чашку с выцветшими розами. «Первый раз всегда так», — скажет пожилая женщина, не глядя в сторону девушки.

— Я сейчас… сейчас… — прохрипел Валентин Петрович, делая последние судорожные движения.

Елена вскрикнула особенно громко, изображая кульминацию. Мужчина содрогнулся всем телом и обмяк, придавив её к постели. Несколько долгих секунд лежал неподвижно, тяжело дыша ей в шею, затем скатился в сторону, оставив после себя влажный след на простыне и запах пота.

— Ты настоящее сокровище… — пробормотал, поглаживая её по волосам потной ладонью. — Просто чудо.

Девушка натянула на лицо улыбку и подумала, что разводы на потолке всё-таки больше похожи на собаку. Определённо на собаку, уставившуюся куда-то вбок. А ещё — что мир вокруг, кажется, никогда уже не будет прежним.

Валентин Петрович оделся быстро и деловито. Поправил галстук перед зеркалом, пригладил редеющие волосы на макушке и, бросив на Елену короткий взгляд, в котором смешались удовлетворение и странная, почти отеческая нежность, положил на столик несколько купюр. Облик его уже приобрёл выражение сосредоточенной официальности, с которым гость, вероятно, появлялся в коридорах министерства.

— Ты замечательная девочка, — проговорил, застёгивая пуговицы на пиджаке. — Я приду ещё. Обязательно приду.

Елена кивнула, натянув простыню до подбородка. Не знала, что сказать. В инструкциях Арины об этом моменте не говорилось — о том, что делать, когда всё закончилось и чужой человек снова становится заместителем начальника отдела, а ты — студенткой-историком, дочерью умершей женщины, внучкой бывшего партийного работника.

— До свидания, — промолвила она еле слышно, почти шёпотом.

Валентин Петрович улыбнулся, кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой створку двери. Несколько мгновений Елена лежала неподвижно, вслушиваясь в звуки квартиры — приглушённые голоса в коридоре, шаги, хлопок входной двери. Потом воцарилось безмолвие, нарушаемое только гудением холодильника где-то на кухне.

Дверь снова отворилась — на этот раз без стука. Арина скользнула в комнату, неся в руках сложенное полотенце и халат. Лицо выражало спокойную деловитость, но взор внимательно изучал девушку, оценивая её состояние.

— Ну вот и всё, деточка, — промолвила хозяйка, подходя к постели. — Первый раз — самый трудный. Дальше будет легче.

Присела на край кровати и протянула руку. Сухие прохладные пальцы с безупречным маникюром осторожно убрали прядь волос с лица Елены.

— Ничего страшного, деточка. Ты молодец, — Арина погладила девушку по щеке. — Он остался доволен. Очень доволен. Сказал, что будет просить только тебя.

Арина продолжала касаться её щеки, и этот жест вызвал у Елены больше эмоций, чем всё, что произошло до этого. Горло сдавило, веки защипало. Она поспешно отвернулась.

— В ванной есть всё необходимое, — хозяйка встала и положила на край ложа полотенце и халат. — Мыло, шампунь, крем. Вода горячая, можешь принять душ или полежать в ванне.

Подошла к столику, взяла деньги, оставленные гостем, пересчитала быстрым, привычным движением и достала из кармана жакета конверт.

— Это твоя доля, — пояснила Арина, заметив непонимающий взор девушки. — Пятьдесят процентов. Остальное — на содержание квартиры, на одежду, косметику, угощение для гостей. Всё честно.

Она наклонилась к Елене:

— Отдыхай, деточка. Не торопись. Когда будешь готова — приходи на кухню, выпьем чаю, — с этими словами хозяйка вышла.

Девушка ещё какое-то время лежала неподвижно, уставившись в потолок. Сейчас разводы казались грязным следом, ничего не напоминающим — ни собаку, ни облако, ни континент. Просто след от протечки.

Наконец Елена заставила себя подняться. Ноги не слушались, а между бёдер ощущалась неприятная влажность. Поморщилась и поспешно надела халат, который оказался слишком большим — мужским. Взяв полотенце, она вышла в коридор и направилась в ванную. Пахло парфюмерией, кремами и чем-то неуловимо медицинским.

Включила воду, дождалась, пока пойдёт горячая, и забралась под душ. Струи били по плечам и спине, обжигая кожу, но эта боль казалась очищающей. Взяла мыло, мочалку и начала тереть — сначала осторожно, потом всё сильнее, словно хотела стереть не только физические следы, но и само воспоминание о чужих прикосновениях.

Кожа покраснела от горячей воды и трения, но ощущение нечистоты не исчезало. Она намылила волосы, смыла пену, потом намылила снова. Тёрла шею, плечи, грудь, живот, бёдра — везде, где касались чужие руки.

Время растянулось, потеряло значение. Пар заполнил ванную, запотевшее зеркало перестало отражать что-либо, кроме размытых очертаний. Кожа покрылась пятнами от высокой температуры, но Елена продолжала стоять неподвижно, подставляя лицо горячим струям.

Когда боль от жара стала невыносимой, она наконец выключила воду. Пар клубился вокруг, оседая каплями на плитке. Елена обернула вокруг себя полотенце и подошла к зеркалу над умывальником. Вытерла его краем полотенца и вгляделась в отражение.

Облик в мутном стекле казался чужим. Бледные губы, покрасневшие щёки, мокрые волосы, прилипшие к вискам и шее. Но главное было в глазах. Они смотрели на мир по-новому — холодно, отстранённо, без той открытости, которая ещё вчера отражалась в них. Нечто погасло в глубине зрачков, и на его месте появилось другое — жёсткое, расчётливое.

Она провела ладонью по запотевшему стеклу, размазывая конденсат. Не сломалась, нет. Просто стала другой. Холодной. Отстранённой.

Подумав о Сергее, поняла, что не испытывает ненависти — только усталую жалость.

В это время Сергей Витальевич сидел в сумраке своей комнаты. Единственным источником света оставался уличный фонарь за окном, отбрасывающий желтоватый прямоугольник на пол и стену напротив. Бутылка водки, наполовину опустошённая, стояла на подоконнике. Стакан он держал в руке, забыв сделать очередной глоток. Другой ладонью сжимал шёлковый шарф Анны — тонкий, полупрозрачный, с едва уловимым ароматом её духов.

Покрасневшие от бессонницы и алкоголя глаза были устремлены на огни города за окном, но видели иное — возможно, прошлое, когда Анна была жива и всё ещё можно было исправить.

Рука стиснула шёлк шарфа до белизны в суставах, затем поднесла его к лицу. Он глубоко вдохнул, пытаясь уловить исчезающий аромат женщины, которую любил и потерял. Которую, возможно, предал своими поступками, своей слабостью, своим молчанием.

В той же квартире, в своей комнате, освещённой лишь тусклой настольной лампой у кровати, на жёстком стуле сидел Никон Трофимович. В отличие от зятя, он не искал утешения в алкоголе — сидел прямо, с военной выправкой, которую сохранил, несмотря на возраст и болезни. Перед ним на столе лежала фотография дочери Анны — в белом халате, с серьёзным, сосредоточенным выражением красивого лица. Рядом — фотография внучки, сделанная на выпускном в школе. Улыбающееся девичье лицо, цветы в руках, вся жизнь впереди.

Старик созерцал снимки молча. Губы иногда шевелились, ведя безмолвный разговор с теми, кто был запечатлён на них. Просил прощения? Объяснялся? Пытался понять, почему всё пошло не так?

Входная дверь квартиры отворилась, впустив холодный воздух и молодого человека в потёртой кожаной куртке. Олег вернулся. Ушёл из этого дома, когда застал Сергея с Еленой, — ушёл, хлопнув дверью, поклявшись не возвращаться. Но сестра пропала, и клятва перестала что-то значить. Три дня он обзванивал однокурсников сестры, ходил в её институт, расспрашивал — и каждый вечер приходил сюда, в квартиру, которую ненавидел, потому что только здесь мог найти деда.

Молодой человек бросил ключи на тумбочку в прихожей, прошёл мимо комнаты, где в сумраке сидел Сергей, — не заглянул, не поздоровался — и остановился в дверях дедовского кабинета.

— Дед? — позвал вполголоса. — Ты не спишь?

Никон Трофимович поднял голову. Несмотря на полумрак комнаты и плохое зрение, он сразу узнал внука — по голосу, по характерной позе в дверном проёме, по запаху холода и бензина, который всегда сопровождал Олега.

— Не сплю, — ответил он. — Что так поздно?

Внук вошёл, не включая верхний свет. Сел напротив, облокотившись на стол.

— Я был у друзей Ленки. Никто не знает, где она. Не появлялась на занятиях уже больше недели. Я боюсь, дед… — голос дрогнул, — боюсь, что с ней что-то случилось.

Никон Трофимович долго молчал. Пальцы постукивали по краю стола в такт невысказанным мыслям.

— Эта семья разваливается, — тяжело выдавил он наконец. — Анна умерла, Серёжка пьёт, ты ушёл, теперь Лена пропала. Я сижу здесь и ничего не могу сделать.

Олег подался вперёд, пытаясь в полумраке разглядеть черты деда:

— Ты знаешь, где она?

— Нет, — старик покачал головой. — Знал бы — не сидел.

Внук стиснул кулаки.

— Я должен был защитить её, — обронил с горечью.

Никон Трофимович протянул руку и накрыл стиснутую ладонь внука своей — сухой, морщинистой, но всё ещё сильной.

— Мы все должны были, — проговорил он. — Я, ты, даже этот пьяница Серёжка. Все подвели.

Молчание повисло в комнате. Ни дед, ни внук не знали, что сказать дальше.

Родионов сидел в полумраке кабинета, освещённого настольной лампой с зелёным абажуром. Жёлтый круг света ложился на стол, выхватывая из полутьмы разложенные фотографии, папки с документами и чашку остывшего кофе. За окном давно стемнело, огромное здание на Лубянке опустело — лишь в нескольких окнах горели огоньки, да по коридорам изредка проходили дежурные офицеры. Но капитан не замечал ни усталости, ни пустоты вокруг. Склонившись над столом, он всматривался в лица на фотографиях.

Взял снимок Ордина 1955 года из дела «Гетер». Чёткое чёрно-белое изображение: молодой мужчина с правильными чертами лица, тёмными, зачёсанными назад волосами и холодным, пронзительным взором. Рядом — другой снимок, 1958 года, тот же человек уже под фамилией Ордынцев. То же выражение на надменном лице, ни одной новой морщины, ни одной складки у рта, ни одного признака старения — словно фотографии были сделаны в один день.

Затем взгляд Родионова перешёл к другой паре снимков — Ольга Литарина. Молодая актриса театра Вахтангова, племянница Клавдии, 1955 год. И она же — на фотографии оперативной съёмки 1975 года, через двадцать лет. Те же черты, та же безупречная кожа, лишь причёска изменилась да взгляд стал жёстче, холоднее. Никаких следов времени в облике женщины, перешагнувшей сорокалетний рубеж.

— Что же вы такое? — прошептал капитан, уставившись на фотографии. Голос прозвучал странно в пустом кабинете.

Он потянулся к пачке «Явы», вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой. Синий дым поплыл к потолку, смешиваясь с жёлтым сиянием лампы. Следователь глубоко затянулся, ощутив, как никотин немного проясняет голову. Двое суток без сна, на одном кофе и сигаретах — но сейчас было не до отдыха.

Перед ним лежал потрёпанный блокнот Терняева, открытый на странице с записями о природе суккубов и инкубов. Почерк бывшего полковника — острый, угловатый, с сильным нажимом, выдающим внутреннее напряжение. Некоторые слова подчёркнуты по нескольку раз.

«Они — не люди. Они древнее нас, древнее наших государств и идеологий. Они питаются нашей энергией, нашими жизнями, манипулируют через постель. Всегда на вершине власти — при царях, при комиссарах. Всегда рядом с теми, кто принимает решения. Клан инкубов — хищники, высасывающие энергию. Клан суккубов — дающие энергию, но в обмен на контроль».

Капитан отложил блокнот и потёр веки. Записи звучали как бред сумасшедшего — и всё же доказательства лежали перед ним. Люди, не стареющие десятилетиями. Совпадения, слишком многочисленные, чтобы быть случайными. Цепочка смертей, тянущаяся с пятидесятых годов.

Он снова взял фотографию Ордынцева, вгляделся в холодные зрачки, которые целились прямо в объектив с той особой неподвижностью, что бывает только у очень дисциплинированных людей — или у хищников перед броском. Нечто нечеловеческое сквозило в этом облике, в идеальной симметрии черт, в застывшем выражении глаз.

На соседнем столе зазвонил телефон — резко, пронзительно. Родионов вздрогнул и отложил фотографию. Ночной звонок не предвещал ничего хорошего.

— Родионов, — бросил он, сняв трубку.

— Товарищ капитан, это Синица, — раздался знакомый голос Марины Шаниной. — Докладываю: Елена приняла первого клиента.

Следователь помолчал. Марина не могла защитить девушку — только наблюдала, как студентку втягивают в ту же систему, в которой погибла её мать.

— Кто был клиент? — спросил наконец, стараясь говорить ровно.

— Валентин Петрович Суриков, заместитель начальника отдела международных связей Министерства внешней торговли, — отозвалась Шанина. — Один из постоянных клиентов Арины. Хорошо платит, неагрессивен, но любит молоденьких.

Родионов стиснул трубку.

— Как она? — спросил, и в голосе всё-таки проскользнула нотка беспокойства.

— Держится, — после паузы отозвалась Марина. — Делает вид, что всё нормально. Приняла душ, выпила чаю с хозяйкой, пересчитала деньги. Сейчас спит — Арина дала снотворное.

Капитан закрыл глаза. Он должен был вытащить девушку до того, как та оказалась в кровати с клиентом. Но вместо этого позволил сделать из неё часть операции. И всё ради чего? Чтобы добраться до Ордынцева?

— Наблюдай. Не вмешивайся, — выдавил наконец. — Через неделю мы их всех возьмём.

— Есть, товарищ капитан, — отозвалась Шанина безжизненным голосом. — Продолжать наблюдение, не вмешиваться.

— И ещё, Синица, — добавил Родионов. — Береги девочку. Насколько сможешь.

— Я… понимаю, — вполголоса отозвалась Марина. — Сделаю всё возможное.

— Конец связи, — офицер положил трубку.

Несколько мгновений сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Потом встал, подошёл к сейфу, открыл тяжёлую металлическую дверцу и достал папку с грифом «Совершенно секретно». План операции по нейтрализации сети притонов, курируемых Ордынцевым. Список участников, распределение ролей, схема оцепления, приказы на задержание. Всё готово — оставалось дождаться момента, когда в одной из квартир соберутся все ключевые фигуры.

Следователь вернулся к столу, тяжело опустился на стул. Достал из ящика рюмку и бутылку коньяка — обычного трёхзвёздочного. Налил до краёв, выпил одним глотком, не распробовав. Только обжигающее тепло, разливающееся по горлу, да горечь во рту.

Есть рациональные объяснения — служебная необходимость, высшие интересы. Эти слова давно потеряли смысл. Но сегодня звучали особенно пусто.

Откинулся назад, уставившись в потолок, где жёлтый круг от лампы плавно переходил в тени. Комната медленно вращалась перед глазами — то ли от недосыпа, то ли от коньяка натощак. Мысли путались, растворялись в усталости, но цель он понимал чётко: необходимо закончить эту операцию. Уничтожить систему. Освободить Елену и десятки других девушек, попавших в ту же ловушку.

А если для этого придётся столкнуться с существами, более древними, чем человечество — что ж, значит, так тому и быть.

Марина лежала без сна в сумраке комнаты, которую ей выделила Арина. Узкая койка, тумбочка, шкаф для одежды, стол у окна — всё строго функциональное, без излишеств. Сквозь неплотно задёрнутые шторы проникал тусклый отблеск уличного фонаря, рисуя на потолке причудливые тени.

Сон не шёл. Уже третью ночь подряд она лежала, прислушиваясь к звукам квартиры. Дребезжание холодильника на кухне. Приглушённое бормотание радио в комнате хозяйки — пожилая женщина никогда не выключала приёмник, даже ночью. И тишина за стеной, где спала Елена.

Что снится девушке в первую ночь после такого? Шанина слишком хорошо помнила собственные сны после первого клиента. Помнила ощущение грязи, которая не смывалась.

Но у неё хотя бы была цель. Была подготовка. Был долг, каким бы сомнительным он ни казался. А у Елены?

Марина перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Стало холодно, хотя отопление работало исправно. Холод шёл изнутри, из того места, где когда-то было нечто тёплое, человеческое, а теперь зияла пустота.

Впервые за карьеру в органах она испытывала не профессиональную усталость, а жгучую вину. За то, что позволила Елене пройти через это. Что не нашла способа защитить, отговорить, увести. Что стояла и наблюдала, как Суриков, надушенный дорогим одеколоном и уверенный в своём праве на молодое тело, заходил в комнату девушки с той особой улыбкой, которую Шанина видела у десятков мужчин перед тем, как они получали то, за что платили.

Мучительнее всего было сознание, что Елена повторяет путь матери. Марина знала историю Анны, попавшей в ту же систему через ту же квартиру в Замоскворечье. Знала и о «сердечном приступе», и о смерти, слишком похожей на гибель других женщин, связанных с системой «Гетер».