Степан Родионов вышел из такси на Сочинскую набережную ранним мартовским утром. Солнце уже поднялось над морем, но прохлада ночи ещё держалась в тени пальм и платанов. Капитан расплатился с таксистом, поставил чемодан на асфальт и позволил себе глубоко вдохнуть — воздух был насыщен запахом моря и первых цветущих магнолий. Почти забытый запах — двадцать лет прошло с тех пор, как его, молодого, отправили сюда для «повышения квалификации». Теперь Степан вернулся офицером КГБ с другой целью, и лёгкое беспокойство, не отпускавшее его с момента получения задания, усилилось — город изменился и остался прежним одновременно.

Приморский бульвар медленно оживал. Дворники в синих халатах заканчивали утреннюю уборку, поливая из шлангов брусчатку, блестевшую на солнце. Редкие отдыхающие — пожилые люди с полотенцами и термосами — степенно шагали к морю, хотя пляжный сезон ещё не наступил, многие всё равно предпочитали проводить время у воды. У газетного киоска выстроилась небольшая очередь за свежим номером «Правды» или «Известий».

Родионов подхватил чемодан и зашагал вдоль берега, сверяясь с адресом в записной книжке. Шрам на левой щеке, оставшийся после неудачной операции в Ташкенте, стягивал кожу на холодном воздухе. Форменные брюки и тёмно-синий пиджак выделяли его среди прохожих в светлой курортной одежде. Капитан ловил на себе настороженные взгляды — местные всегда безошибочно вычисляли людей из Комитета, даже в штатском, и это неизменно забавляло.

Следователь вспоминал личное досье Терняева — пожелтевшие страницы, фотокарточку двадцатилетней давности. Трофим Игнатьевич Терняев, 1906 года рождения, полковник госбезопасности, пенсионер, последняя должность — начальник Сочинского управления КГБ. В 1956 году отправлен в отставку по состоянию здоровья. Это была официальная формулировка — за ней стояла история, о которой в Комитете предпочитали не вспоминать.

Нужный дом обнаружился в конце бульвара, где парадная часть Сочи переходила в старые кварталы. Четырёхэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и лепниной над окнами, некогда величественное, теперь выглядело обветшалым. Краска на фасаде облупилась, обнажая серый цемент, на ступенях крыльца зияли трещины, а массивная дверь держалась на одной петле. Капитан поднялся по выщербленным ступеням и вошёл в тёмный подъезд, пропахший кошками и вчерашним борщом.

Поднимаясь на третий этаж, Степан ощутил непривычную неуверенность. Предстоящий разговор с человеком, который расследовал дело «Гетер» и, возможно, видел то же, с чем приходилось сталкиваться сейчас, вызывал смешанные чувства. К профессиональному интересу примешивался суеверный страх, который не удавалось до конца подавить.

На третьем этаже было четыре двери. Нужная квартира — в конце коридора: обшарпанная деревянная дверь с отслоившейся краской и ржавым номером «14». Родионов позвонил, но звонок не работал. Постучал — три коротких удара костяшками пальцев, негромко, но настойчиво.

За дверью послышалось шарканье, потом — тишина. Следователь постучал снова, сильнее. Раздалось неразборчивое бормотание, звяканье замка, и створка приоткрылась на ширину цепочки.

Сквозь узкую щель Родионов увидел физиономию, которую с трудом мог соотнести с карточкой из досье. Старик со всклокоченными седыми волосами, запавшими щеками и мутными, воспалёнными глазами. Только шрам над правой бровью — след допроса польского шпиона в 49-м — да тяжёлый прищур из-под нависших бровей позволяли опознать в этой человеческой развалине бывшего руководителя сочинского КГБ, некогда наводившего страх на всё управление.

— Кто? — хрипло спросил Терняев, оглядывая незваного гостя. Надтреснутый голос человека, отвыкшего от разговоров.

— Капитан государственной безопасности Родионов, — Степан достал удостоверение и поднёс к щели. — Степан Дмитриевич Родионов. Мне нужно поговорить с вами, товарищ Терняев.

На несколько секунд за створкой воцарилось молчание. Потом старик издал странный звук — не то смешок, не то всхлип — и обронил совсем другим тоном, со страхом и обречённостью:

— Они вас прислали? Через двадцать лет?

Отставник снял цепочку и распахнул дверь, отступая в глубину тёмной прихожей. Родионов шагнул внутрь. Тяжёлый, застоявшийся дух шибанул в нос — немытое тело, перегар, табачный дым. В квартире давно не убирались — на полу валялись газеты, на тумбочке громоздились грязные тарелки, в углу теснились пустые бутылки из-под водки и портвейна.

— Проходите, товарищ капитан, — хозяин квартиры махнул в сторону комнаты. Ладонь заметно подрагивала. — Извините за беспорядок, не ждал гостей.

Следователь прошёл в комнату — просторную, с высоким потолком и большим окном, выходящим на море. Когда-то здесь было красиво. Сейчас — запустение. Массивный письменный стол завален бумагами, книгами и коробками вперемешку с гранёными стаканами и тарелками с засохшими остатками еды. Диван с продавленным сиденьем застелен выцветшим армейским одеялом. На стене — портрет Ленина под слоем пыли, а рядом — пожелтевшая карточка женщины с мальчиком лет десяти.

— Садитесь, — Терняев кивнул на единственный свободный от хлама стул. — Чаю не предлагаю, газ отключили за неуплату. Есть водка, если хотите.

— Спасибо, я при исполнении, — Родионов сел, поставив чемодан рядом.

Старый полковник тяжело опустился на диван. Несмотря на запущенный вид, во взоре мелькнула цепкая внимательность — профессиональная, не стёртая ни годами, ни водкой. Изучал гостя оценивающе, с хищной зоркостью.

— Так зачем КГБ понадобился старый пень вроде меня? — буркнул наконец. — Мне казалось, обо мне давно забыли. Да и я предпочитал забыть… обо всём.

Капитан не спешил с ответом. Достал сигареты, предложил собеседнику. Тот взял одну подрагивающими пальцами. Зажигалка в руках подпрыгивала так сильно, что Родионов сам поднёс огонь. Отставник глубоко затянулся и прикрыл веки.

— Трофим Игнатьевич, — начал капитан осторожно, — я приехал по делу двадцатилетней давности. Дело «Гетер».

Терняев вздрогнул так, что пепел с сигареты упал на колени. Он не заметил.

— «Гетер»… — повторил хрипло. — Господи, я надеялся никогда больше не услышать это слово.

— Мне нужна ваша помощь, — продолжил Родионов. — В Москве умирают врачи Четвёртого управления Минздрава. Те, что обслуживают партийную верхушку.

Старый чекист окаменел. Зрачки сузились до точек.

— Тогда пропадали девушки, — выдохнул едва слышно. — Теперь врачи… — он с трудом сглотнул. — Вы не понимаете, во что лезете, капитан. Они закрыли производство не просто так. Некоторые вещи лучше не трогать. Некоторых людей… — интонация упала до сиплого шёпота, — лучше не искать.

— Я понимаю, — следователь выдержал паузу. — Но у меня есть зацепка. Человек, который, возможно, связан с этими смертями. И с теми исчезновениями, что были при вас.

Степан достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и протянул собеседнику. Чёрно-белый снимок: мужчина лет сорока, правильные черты, тёмные с проседью волосы, пронзительный взгляд. Строгий костюм, галстук, уверенная поза человека, привыкшего к власти.

— Ордынцев Георгий Савельевич, — пояснил Родионов, выкладывая изображение на стол. — Заведующий сектором ЦК по работе с братскими партиями. Курирует зарубежные гастроли, культурный обмен, работу с иностранными делегациями. И параллельно с его появлениями в разных городах мы фиксируем странные исчезновения девушек, которые могли бы…

Капитан оборвал фразу на полуслове. Выражение лица Терняева изменилось. Отставник уставился на снимок — и пальцы задрожали уже не от абстиненции, а от неподдельного ужаса. Он побледнел до пепельного оттенка. Губы шевелились беззвучно. Сигарета выпала из пальцев и прожгла дыру в потёртых брюках, но хозяин квартиры этого не заметил.

— Вы… вы всё ещё ищете его? — выдавил он наконец, с трудом шевеля губами.

— Ордынцева? — машинально уточнил Родионов, хотя ощутил, как по спине пробежал холодок.

Старик схватил карточку ходившими ходуном пальцами и поднёс ближе к глазам. Зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.

— Никуда он не пропадал, — послышался его сиплый шёпот. — В пятьдесят пятом сменил фамилию с Ордина на Ордынцева. Хрущёв лично благодарил его за операцию с гетерами, когда нейтрализовали Маленкова. Протащил в ЦК.

Капитан застыл. Хотел было возразить, что Маленков ушёл в отставку добровольно, но что-то в облике собеседника заставило промолчать.

— А он всё такой же, — продолжал Терняев, не отрывая взора от снимка. — Тот же прищур. Те же зрачки… ледяные, нечеловеческие.

Родионов не перебивал, позволяя старому чекисту выговориться. Иногда в таком потоке слов всплывают детали, которые человек спрятал даже от самого себя.

— Мы с вами похожи, капитан, — отставник поднял глаза от карточки. — Я тоже был таким. Думал, что защищаю Родину, борюсь с врагами. А потом понял, что враги — они совсем не те, кого мы ищем. Иногда они сидят в наших кабинетах, улыбаются, хлопают по плечу… А иногда они даже не люди.

Последние слова прозвучали совсем тихо.

Терняев поднялся, покачнулся и, держась за стену, добрался до буфета у окна. Открыл дверцу, достал бутылку — одну из немногих полных. Руки его ходили ходуном, горлышко стучало о край гранёного стакана, расплёскивая содержимое.

Следователь поднялся и забрал бутылку.

— Позвольте, я помогу.

Налил в два стакана. Один протянул хозяину квартиры, другой взял сам — пить на службе было против правил, но этот разговор требовал другого подхода. Старый чекист не станет говорить с посторонним.

Отставник принял стакан обеими ладонями, опрокинул залпом. По подбородку потекла струйка, которую он вытер рукавом засаленного халата. С грохотом опустил посуду на журнальный столик. Стекло задребезжало о дерево.

— Теперь вы, — кивнул на нетронутую порцию в руке гостя. — Нельзя пить в одиночку — первый признак алкоголика.

Капитан усмехнулся, но послушно сделал глоток. Водка обожгла горло, упала в пустой желудок. Привычки пить натощак у него не было, тем более во время задания, но что-то в этой комнате, в лице старого чекиста требовало нарушения правил.

— Давайте начнём сначала, — произнёс Терняев, возвращаясь к дивану. — Расскажите мне всё, что вы знаете об Ордынцеве. Всё до последней детали. А потом я расскажу вам об Ордине. И тогда вы решите, хотите ли продолжать, или лучше вернуться в Москву первым же поездом.

Взор собеседника прояснился. Спиртное подействовало странно — не затуманило, а отрезвило, вернуло способность мыслить связно и говорить без запинки.

— В Москве четыре врача умерли от одинакового сердечного приступа, — начал Родионов. — Все из Четвёртого управления, все обслуживали верхушку. Ставицкая Анна Никоновна была последней.

Отставник окаменел. Пальцы, выстукивавшие нервный ритм по подлокотнику, остановились.

— Установлено, что все четверо оказывали услуги интимного характера своим пациентам. Нити ведут к тайным притонам, которые, возможно, контролирует Ордынцев.

Терняев потянулся за бутылкой, плеснул себе ещё, но не спешил пить. Крутил стакан, глядя в мутноватую жидкость.

— И вы приехали ко мне, — обронил тихо, — потому что кто-то в архивах нашёл мои старые отчёты. Те, что списали на бред параноика и алкогольные галлюцинации.

— Да, — просто ответил Родионов.

Полковник горько усмехнулся и выпил залпом содержимое стакана. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Вы не поверите, капитан. Я сам себе не верил. До сих пор иногда просыпаюсь ночью и думаю: может, и правда всё привиделось? Может, от страха помутился рассудок? — он прикрыл веки. — Но потом вспоминаю глаза Ордина… и понимаю, что всё было на самом деле.

Следователь достал из кармана блокнот в кожаном переплёте и карандаш. Собеседник проследил за его движениями с напряжённым вниманием.

— Записывать будете? — спросил с тревогой. — Не надо. Это не то, что должно остаться на бумаге.

— Мне нужно запомнить детали, — ответил Родионов. — Имена, даты, места.

Старик покачал головой, но спорить не стал. Поднялся и, покачиваясь, подошёл к книжному шкафу, где за рядами потрёпанных томов Маркса и Ленина скрывалась потайная ниша. Достал оттуда пожелтевшую папку, перевязанную бечёвкой.

— Я сохранил копии, — пояснил, возвращаясь к дивану. — Сам не знаю зачем. Может, надеялся, что когда-нибудь кто-то спросит. Кто-то, кому можно доверять.

Он развязал бечёвку, открыл папку. Внутри лежали машинописные листы с пометками, фотографии, схемы, нарисованные от руки. Всё пожелтело от времени, края истрепались.

— Расследование «Гетер» началось в пятьдесят четвёртом, — полковник бережно перебирал листы. — После смерти Сталина власть начала делиться, каждый тянул в свою сторону. Маленков, Берия, Хрущёв… — он махнул рукой. — Ну, вы знаете историю. Но была и другая игра. Та, о которой не пишут в учебниках.

Капитан кивнул, не перебивая. Терняев заговорил быстрее, торопясь, пока его решимость не отступила:

— В спецслужбах всегда использовали женщин для компрометации иностранцев. Но Кривошеин — драматург! — придумал целую систему. «Гетера» — так он назвал операцию. Молодые актрисы, балерины, студентки развлекали высокопоставленных чиновников и иностранных дипломатов. Собирали информацию, записывали разговоры…

Отставник достал из папки снимок. На нём — группа девушек в вечерних платьях, с бокалами шампанского в руках. Вокруг них — мужчины в строгих костюмах с одинаковыми улыбками.

— Обычная история, скажете вы. Но было кое-что ещё, — его интонация понизилась. — Были странности. Исчезновения. Смерти. И в центре всего — две фигуры: Клавдия Литарина и человек, называвший себя Ординым.

Полковник вытащил из своего архива ещё одно изображение: пожилая особа с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и острыми чертами лица. Радужки глаз неестественно светлые, взор надменный и ледяной.

— Клавдия Антоновна Литарина, — продолжал хозяин квартиры. — Тётка Ольги Литариной, о которой скажу позже. На вид — обычная старуха, жила в домике в Мамонтовке. Но на самом деле… — он сглотнул, коротко взглянув на Родионова, — она была главой клана суккубов.

Следователь не изменил выражения лица — он слышал и не такие откровения от людей на грани срыва. Продолжал записывать, изредка кивая, чтобы собеседник не умолк.

— Вы не верите, — Терняев усмехнулся. — Я бы тоже не поверил. Суккубы, инкубы — средневековая чушь, демоны, питающиеся сексуальной энергией… Но я их видел, капитан. Видел своими глазами.

Он снова потянулся к бутылке, но на этот раз просто подержал её в руках, не наливая.

— Глава клана суккубов возглавляла целое сообщество. Они питаются энергией, но, в отличие от инкубов, не забирают её, а дают наслаждение взамен. Понимаете? Обмен, не паразитизм. Мужчина после контакта с суккубом чувствует прилив сил, становится увереннее, активнее. А тот, кто попал к инкубу, — слабеет, истощается, заболевает.

Родионов сделал очередную помету. Несмотря на абсурдность рассказа, в нём была странная внутренняя логика.

— Кланы суккубов и инкубов веками враждовали, — продолжал отставник. — Их борьба шла параллельно человеческой истории. Они влияли на королей и императоров, на военачальников и политиков. Подталкивали к решениям, манипулировали через постель.

Бывший полковник говорил всё увереннее. Тремор в ладонях утих, тон окреп. Он возвращался в прошлое, снова становился тем следователем, которым был до того, как водка и страх разрушили его жизнь.

— В пятьдесят третьем произошло то, чего никто не ожидал, — он вытащил из папки ещё одну карточку. — Человек, называвший себя Ординым, прибыл в Москву. Высокий, тёмные волосы с проседью, радужки глаз — светлые, почти прозрачные. Самые холодные глаза, какие я когда-либо видел. И начал создавать сеть влияния через молодых женщин — тех самых «гетер».

На снимке из папки Терняева был изображён тот же мужчина, что и на фотографии Родионова, только моложе, с более резкими чертами, но с тем же леденящим взором.

— Ордин был главой клана инкубов, — полковник произнёс это буднично, деловым тоном. — Использовал «гетер» не только для сбора информации. Для него и его собратьев они были источником питания. А для некоторых — инструментом размножения.

Капитан поднял глаза от блокнота:

— Размножения?

— Да, — кивнул собеседник. — Инкубы и суккубы размножаются через людей. Женщина, которая проводит достаточно времени с инкубом, постепенно сама становится суккубом. Нечто меняется в её природе… в энергетике, если хотите. И наоборот. Ордин выбирал самых красивых, самых сильных, чтобы превратить их в своих… продолжательниц рода, так скажем.

Он вытащил три фотографии и разложил их на столе.

— Вот они — три главных «гетеры» Ордина, — указал на изображения одно за другим. — Ольга Литарина, племянница Клавдии, актриса театра Вахтангова. Мила Файман, студентка Литературного института — её я уже не успел допросить, нашли задушенной. И Алина Морозова из балетного училища. С ней я разговаривал за день до её… несчастного случая.

На карточках — три молодые женщины. Первая — с задумчивыми серо-зелёными глазами и мягким овалом лица. Вторая — хрупкая, светловолосая, с нервной полуулыбкой. Третья — с гордой осанкой танцовщицы и тяжёлым взглядом из-под выразительных бровей.

— Они обслуживали высокопоставленных чиновников, — продолжал Терняев. — Маленкова, Булганина, Кагановича… Всех, кто хотел молодого тела и был готов за это платить государственными секретами. Но была и другая работа — энергетическая подпитка самого Ордина и его клана.

Родионов слушал, не перебивая. Рассказ был слишком детализированным для выдумки. Либо старик — гениальный лжец, либо действительно столкнулся с чем-то необъяснимым.

— Когда девушки стали опасны, их начали убирать, — продолжил полковник, и в тоне его послышалась надломленность. — Милу Файман нашли задушенной в её комнате на Бронной. Собственной цепочкой, представляете? Я первым приехал на место. Видел её — молодую, красивую, с искажённым от ужаса лицом и странной чёрной жидкостью, вытекающей из глаз и ушей.

Он перевернул портрет Файман лицевой стороной вниз.

— Алину Морозову нашли на станции метро с расколотым черепом. Официально — несчастный случай. Выжила, хоть и лежала без сознания. Я примчался в больницу под утро — что-то подсказывало… Едва успел. Поднимаясь по лестнице, увидел женскую фигуру, скользнувшую в палату Алины. Рванул за ней, распахнул дверь — и застал её со шприцем над капельницей. Наши взгляды встретились на секунду. Я выхватил пистолет, но она двигалась быстрее… Слишком быстро…

Следователь записывал. Факты совпадали с тем, что нашлось в архивах.

— А что с Литариной? — уточнил, не отрываясь от блокнота. — Третьей из тех троих?

Отставник вздохнул, потянулся за сигаретой. Закурил, глубоко затягиваясь.

— Ольга… У неё были высокие покровители. Тётка Клавдия, несмотря на вражду с Ординым, обладала огромной силой и влиянием. Защищала племянницу, хотела сделать её преемницей, поставить во главе клана суккубов.

— Что произошло с Клавдией и Ольгой? — напомнил Родионов, видя, что собеседник погрузился в воспоминания.

— В пятьдесят пятом всё закончилось, — ответил старик, стряхивая пепел в блюдце. — Я получил анонимный звонок — женский голос сообщил, что в доме Клавдии в Мамонтовке происходит что-то странное. Приехал с группой. Окружили дом…

Он умолк, глядя в пустоту. Рука с сигаретой застыла на полпути ко рту.

— Это была ловушка, — продолжил наконец. — Засада. Мы ворвались внутрь, а там… там был он. Ордин. И его люди — если их можно назвать людьми. И глава клана суккубов, привязанная к стулу. И Ольга без сознания на полу.

Старый полковник снова потянулся к бутылке, налил стакан до краёв и опрокинул залпом.

— Началась перестрелка. Мои ребята стреляли в упор, но пули не причиняли Ордину вреда. Двигался он необычно. Слишком быстро, слишком плавно. Я видел, как он прошёл сквозь град пуль, не получив ни единой царапины.

— Это невозможно, — тихо заметил капитан.

— Конечно, невозможно, — отставник усмехнулся. — Как и то, что мы нашли в том доме.

Он наклонился ближе, и Родионов невольно подался вперёд.

— Трое моих людей полегло там. Хорошие ребята, проверенные в деле. Фигурант сбежал. На месте мы обнаружили труп Клавдии — со следами инъекции в шею. И Литарину без сознания. Я допрашивал её потом на Лубянке, но она не проронила ни слова. Только смотрела этими своими глазами — неестественно светлыми, немигающими. А утром в кабинет вошёл сам Серов, бледный, с испариной на лбу. Бросил папку на стол, не глядя на меня: «Дело закрыть. Литарину отпустить. Немедленно».

Степан сделал пометку, спросил:

— Она жива? Ольга Литарина?

— О, да! — Терняев издал короткий смешок. — Более чем. После гибели тётки стала главой клана суккубов, получила звание майора госбезопасности, возглавила сеть «Гетер» — те же девушки, те же чиновники, только масштаб вырос.

Он достал из-под вороха бумаг тетрадку в кожаном переплёте. Открыл на странице с пожелтевшими записями.

— Вот, — показал строчку, подчёркнутую красным карандашом. — «Единственный способ убить инкуба — менструальная кровь суккуба. При контакте происходит энергетический коллапс», — процитировал он, помолчал и продолжил: — Нашёл это в личном дневнике Клавдии. Вырвал страницу за мгновение до того, как дом охватило пламя. Бумага обуглилась по краям, видите? Но эти слова… эти слова она подчеркнула трижды.

— И вы в это верите? — тихо спросил следователь.

— Я верю в то, что видел, — ответил Терняев, закрывая тетрадку. — А видел я много такого, что не укладывается ни в одну привычную картину.

Он протянул руку к другой папке, с грифом «Совершенно секретно» на обложке.

— После той перестрелки меня вызвали к Серову. Отобрали все материалы, все бумаги. Производство объявили закрытым. А меня… — он усмехнулся, — повысили до подполковника и сослали сюда, в Сочи. Подальше от Москвы, от глаз и ушей. С формулировкой «по состоянию здоровья». Подразумевалось — психического. Через год дали полковника и отправили в отставку.

Капитан обдумывал услышанное, не торопясь с ответом. Рассказ был безумным, но детали совпадали с документами. Даты, имена, последовательность событий — всё сходилось.

— Звучит как бред? — Терняев усмехнулся. — Поэтому мне и не поверили. Перевели сюда, чтобы не мешал. А Ордин, сменив фамилию на Ордынцева, в благодарность от Хрущёва за помощь в нейтрализации Маленкова получил назначение в ЦК. Литарина же стала полковником госбезопасности и возглавила сеть — те же притоны, те же клиенты. Только теперь всё ещё масштабнее.

Он снова плеснул себе водки, но пить не стал. Крутил стакан, вглядываясь в прозрачную жидкость.

— А я два десятка лет пью и жду, что кто-то спросит, — обронил едва слышно. — Кто-то, кому хватит смелости копнуть глубже. Кто-то, кто поверит, что в Советском Союзе под видом партийных функционеров действуют существа, которые старше самой партии на много веков.

Родионов осторожно закрыл блокнот. В комнате стало тихо — слышен был только шум прибоя за окном.

— Вы мне верите, капитан? — спросил Терняев с прямотой человека, потерявшего страх.

— Я не знаю, — честно ответил следователь. — Но я продолжу расследование. И если факты подтвердят хотя бы часть вашего рассказа…

— Не ищите их, — перебил отставник, и в интонации послышалась неподдельная тревога. — Они опасны. Они — не люди. Они питаются нами тысячи лет, манипулируют, используют. И они непобедимы обычным оружием.

Родионов встал, убирая блокнот во внутренний карман пиджака:

— Всё можно победить, Трофим Игнатьевич. Если знать, как.

Старик грустно улыбнулся и покачал головой:

— Именно так я думал два десятилетия назад, капитан. Посмотрите, что со мной стало.

Он обвёл рукой комнату, показывая на хлам, засаленный халат, пустые бутылки в углу.

— Если вы всё же решите идти до конца, — продолжил полковник, — помните: единственное оружие против них — их собственная природа. Энергетика инкубов и суккубов несовместима.

Он протянул Родионову свой потрёпанный блокнот:

— Возьмите. Там все мои заметки, наблюдения. Может, пригодится… если выживете.

Степан принял тетрадку. Тонкая потрёпанная книжица, а весу в ней — на целую жизнь.

— Спасибо, Трофим Игнатьевич, — сказал негромко. — Я буду осторожен.

Терняев кивнул, вылил из бутылки остатки водки — себе и Родионову и поднял стакан:

— За вашу удачу, капитан. Она вам понадобится.

Оба молча выпили, не чокаясь.

На пороге отставник придержал гостя за рукав. Глаза — ещё час назад мутные от спиртного и отчаяния — смотрели ясно.

— Это необычное расследование, капитан. Они почувствуют ваш интерес. И у вас нет того, что нужно для защиты.

— Чего именно?

— Суеверия, — отставник криво улыбнулся. — Готовности признать, что мир устроен не так, как учит наш материализм. Этому в Академии не учат.

Дверь закрылась. Родионов постоял на площадке, потом подхватил свой чемодан и начал спускаться по выщербленным ступеням, ощущая лёгкое головокружение — не от выпитого, от услышанного.

Вышел на улицу. Высоко поднявшееся солнце окрашивало платаны в золото. Внизу, у подножия склона, лежало голубое беспокойное море. Шум прибоя перекрывал редкие звуки проезжающих машин. Набережная опустела — отдыхающие разошлись по столовым и санаториям.

Капитан вдохнул солёный воздух. Пальцы коснулись внутреннего кармана, где лежала фотография Ордынцева и тетрадка Терняева. Достал снимок, всмотрелся в спокойные, безупречно симметричные черты, в ледяные зрачки человека, занимающего пост в аппарате ЦК. Типичный номенклатурщик, каких сотни в коридорах власти. Но была в этом облике особая неподвижность, неестественная выверенность пропорций. И взгляд — оценивающий, изучающий, лишённый тепла.

Достал из другого кармана вторую карточку — копию архивного изображения, сделанного в пятьдесят четвёртом. Человек, называвший себя Ординым, в узком тёмном костюме, с тёмными, зачёсанными назад волосами. Тот же облик. Ни единой морщины, ни намёка на возрастные изменения — только покрой одежды иной да причёска чуть сменилась.

Совпадение. Сходство. Родственник. Логичных объяснений хватало. Но рассказ старого чекиста уже подточил его привычную уверенность. А что, если и правда… А вдруг?

Шум волн напомнил детство — поездку с родителями в Евпаторию, когда ему было шесть. Такой же вечер, только мать ещё жива и отец ещё не пьёт. Простое, понятное время, когда мир был устроен логично. Потом пришло осознание, что жизнь сложна. Но даже в самые тяжёлые моменты службы — допросы, аресты, трудные решения — существовала система координат. Правила, при всей жестокости, давали структуру. Реальность была жёсткой, но объяснимой.

Степан спрятал снимки и направился вниз по улице. Мысли метались между рациональным неприятием и тревожным пониманием: в рассказе старика могла быть правда.

На набережной жизнь шла своим чередом. Отдыхающие прогуливались парами, обсуждали планы на вечер. Женщина в ярком платье вела за руку девочку, объясняя ей что-то про чаек. Пожилой мужчина в белом костюме играл на скрипке. Всё было обыденным, нормальным — и истории о древних существах, питающихся чужой энергией, казались бредом.

И всё же факты оставались фактами. Исчезновения. Смерти врачей. Человек, чья внешность не изменилась за два десятилетия. И старый полковник КГБ, предпочитавший спиться, лишь бы не жить с тем, что видел.

Следователь не хотел оставаться в Сочи до утра. Нужно скорее вернуться, проверить информацию. Если хотя бы малая часть услышанного — правда, Елена в большей опасности, чем предполагалось.

Он зашёл в телефонную будку у Морского вокзала, набрал справочную аэропорта. На вечерний рейс в Москву ещё оставались места. Он забронировал билет на служебное удостоверение и поймал на улице такси.

Самолёт оказался полупустым — середина недели, не сезон. Родионов занял место у окна. Стюардесса предложила газеты — он отказался, зная, что не сможет сосредоточиться ни на чём, кроме записей полковника.

Достал из кармана тетрадку старика, раскрыл на первой странице. Мелкий, но разборчивый почерк, схемы, стрелки, подчёркнутые имена. На полях — пометки красными чернилами, обведённые дважды: «Единственный способ убить инкуба — менструальная кровь суккуба. При контакте — энергетический коллапс». Отставник нашёл эту фразу в дневнике Клавдии и вписал её сюда — аккуратно, без помарок, с указанием источника и даты обнаружения. Единственная запись, сделанная твёрдым, уверенным почерком.

Перелистнул несколько страниц: даты, имена фигурантов, схема связей между «гетерами» и их кураторами. Рядом с фамилией Ордина — вопросительный знак и приписка: «Тот же, что Орловский? 1920-е?» Старик копал глубже, чем показывали его официальные отчёты.

Родионов закрыл тетрадку. Достал оба снимка, положил перед собой на откидной столик. Один и тот же… человек? Два десятилетия разницы — и ни единой морщины. Только покрой одежды иной да причёска сменилась.

В обычной ситуации мистика была бы отброшена без колебаний — достаточно было бы сосредоточиться на фактах. Причиной необъяснимых явлений почти всегда оказывалось что-то банальное — жадность, амбиции, месть. Но по мере приближения к Москве тревожное чувство усиливалось: капитан столкнулся с чем-то, выходящим за рамки привычной логики.

Вспомнилось лицо Елены — осунувшееся от горя, с тёмными тенями под глазами. По официальной версии, её мать умерла от сердечного приступа. Но если верить отставнику, такой же «приступ» случился у нескольких женщин, связанных с системой «Гетер». И если теперь девушка — следующая цель, то бюрократическая машина, привыкшая бороться с диссидентами и шпионами, окажется бессильна.

Самолёт начал снижаться. За иллюминатором расстилалась тёмная равнина, расцвеченная огнями пригородов. Москва приближалась. Где-то там, среди миллионов этих огней — квартира Елены. И где-то там же — кабинет Ордынцева на Старой площади.

Степан спрятал тетрадку и снимки, откинулся на спинку кресла. Впервые за долгую службу у него не было уверенности, что понимает, с чем имеет дело. Но одно он знал точно — оставить девушку без защиты нельзя. Что бы ни стояло за смертью её матери — заговор или нечто непостижимое — Елена была в опасности.

Шасси коснулись полосы, салон наполнился аплодисментами. Следователь не хлопал. Смотрел в иллюминатор на огни аэропорта и думал о том, что его ждёт долгая ночь за записями Терняева. И что утром, возможно, мир предстанет перед ним совсем иначе.