— Что ты хочешь от меня услышать, Гришь, что?! Я не помню ни хрена! Только то, что к тебе приперся на свою голову и бухал, все! Это подстава, ты понимаешь? Если заявит, мне пиздец будет!

— Если твой дядя просечет, тебе и так пиздец будет. Не знаю я, Гордей. Пахнет жареным, хоть девочка, вроде, и сказала, что заявлять не станет, но вдруг ее предки заметят или где-то всплывет. Ты бы это, пошел с ней, поговорил, что ли. Только по-человечески, а не так, как ты утром орал на нее.

Затягиваюсь сигаретой сильнее, такого трындеца в моей жизни точно не было. Даже тогда, когда родители погибли. Я еще не осознавал, слишком мелким была, а теперь на мне вся ответственность, я это знаю.

— О чем мне с ней говорить?

— О тычинках и пестиках, бля! Ну, Гордей, извиниться, вообще, бы не помешало бы. Все же, Дина была невинной, а ты как зверь с ней, я просто в шоке. На хрена ты так…

— Я ее не трогал! Не трогал!

— Да понятно, ты вообще, пострадавший у нас.

— Все, я пошел.

— Ага, давай, до связи.

Быстро пожимаю руку Гришке и еду домой. И все как на автомате, Эльза где-то мелькает на фоне, бабуля что-то обеспокоенно спрашивает, но я игнорирую. Закрываюсь в комнате и хватаю телефон. Я даже не знаю ее номера. Куда мне звонить, где она живет?

Я вообще ни черта о ней не знаю. Знаю только что первокурсница, что учиться в одном корпусе со мной, и вечно с нею эта…коза Мирослава.

Они не из нашего круга, так, мы виделись несколько раз, и я на эту Чучу бы ни в жизни не позарился. Черт побрал вчера, просто бес попутал. Боже... я же не помню! Ни того, какими сладкими были ее поцелуи, ни груди ее нежной с персиковыми соками, ни даже того, как потом она что-то пищала, отталкивала меня, а я уже вошел в нее, порвал девственную преграду.

И так мне охренительно стало, приятно, в ней так узко, мне аж в голову ударило. Я хотел секса. Адски хотел ее.

Смотрю на ее куртку, да блядь. Еще бегать за нею?

Кто она вообще такая. Судя по шмоткам, которые на учебу таскала, девчонка из бедной семьи. Нормально все, не рискнет она заявить на меня, себе же хуже сделает.

Потому, уверенный в том, что все как-то само собой обойдется, я убираю ее куртку в шкаф и благополучно сваливаю в бар заливать стресс виски.

***

Следующий день, благо, это воскресенье и на учебу идти не надо. Мне сегодня что-то совсем плохо. Нет, саднящая боль между ног уже меньше, но синяки стали реально синими. Особенно на шее, потому приходится натянуть большой вязаный свитер теть Любы с высоким горлом чтобы не даг бог, она этого ужаса не заметила.

— Доброе утро, Диночка.

— Привет, теть Люб.

Чмокаю ее щеку, готовлю яичницу, стараясь не сильно открывать руки.

— Как твое давление?

— Да плохо. Гипертония замучила. Не знаю, может, в санаторий какой поехать, так это, путевку надо.

— Хорошая идея. Попробуй добиться на работе путевку.

Лепечу, сгружая яичницу на две тарелки.

— Ой!

Не замечаю, как цепляю локтем стакан и он падает, разбивается в щепки.

— Блин, я уберу сейчас!

— Не надо. Не трогай стекло руками, Дина!

Теть Люба наклоняется и берет меня за руку. В этот самый момент рукав кофты задирается, и мы обе видим на моем запястье ярко фиолетовый синяк.

— Дина! Бог мой, что это такое?!

Теть Люба округляет глаза, а я делаю шаг назад, стараясь держать невозмутимое лицо.

— Так, ударилась.

— Где ударилась?

— Эм… в автобусе.

Выпаливаю первое, что на ум приходит, тогда как теть Люба качает головой.

— Врать не умеешь, не стоит и начинать. Что случилось, девочка?

— Ничего, ничего такого…

— Стой! Сюда иди, бегом!

Подхожу к теть Любе, она медленно задирает рукава моей кофты, а после отодвигает высокий ворот на шее и в ужасе распахивает губы:

— Дина… что это? Господи, кто?! Что случилось тобой, не молчи!

— Меня… меня. Это.

Опускаю голову. Вижу, какой бледной стала теть Люба и тут же жалею что призналась. Не хотела я, не хотела жаловаться и плакаться ей как маленькая. Я сама на ту вечеринку пошла, сама осталась там, сама пила алкоголь, я все сама!

Глаза тетушки наполняются слезами, она крепко берет меня за плечи:

— Кто?! Скажи мне кто, дочка!

— Неважно…

— Как неважно?! Ты что? Заявление писала? Надо же в милицию теперь!

— Писала. Вчера.

— Кто этот изверг? Скажи мне, я сейчас сама пойду разбираться!

Вот тут уже я жалею. Реально, лучше бы молчала, потому что теть Люба включила режим бойца.

— Он студент из моего университета. Старшекурсник.

— Фамилию! Я хочу услышать фамилию, Дина!

— Я не скажу. Теть Люб, не надо. Пожалуйста, не рви хоть ты мне душу!

Реву и тетушка обнимает меня, прижимает к себе.

— Дурочка. Что же ты, обманула меня. Не была ты ни у какой такой подруги.

— Прости. Прости, пожалуйста.

— Ничего. Не сержусь я, глупая. Бог есть. Накажет виновного, а ты не реви. Не реви!

— Меня теперь никто замуж не возьмет! Ни детей, ни семьи, ничего у меня не будет!

Всхлипываю, плачу, а тетя по голове меня нежно гладит:

— Ой, дите… какое же ты еще дите! Будет все у тебя, девочка. Все будет.

В этот день я никуда не выхожу. Теть Люба покупает мне мазь от синяков и я наношу ее стоя перед зеркалом.

У меня очень тонкая кожа, тронь не сильно и сразу синяк, потому теперь на некоторых участках я прямо вижу следы от его пальцев, от крепкого захвата рук.

Они горят огнем, когда вспоминаю, как Гордей меня, а потом сказал, что не трогал. Это было даже больнее чем то, что он со мной сделал.

Напившись мятного чая, я забираюсь под одеяло и поворачиваюсь на бок, вот только уснуть не могу. Ощущение грядущей бури не покидает меня.

По своей неопытности и наивности я пока еще не знаю, что беды в моей жизни еще только начинаются, и имя им всем: Гордей Зарубин.