Была создана следственная группа под руководством Михаила Федоровича Бурикова. В нее вошли помимо него Валерий Петрович Довгаус и Сергей Николаевич Тишков.

На Валерия Петровича легла вся работа по линии вещественных доказательств. Это был очень сложный участок следствия. Ведь вещественное доказательство что-либо доказывает только в том случае, если оно обнаружено у определенных людей. Значит, в круг интересов Валерия Петровича попадали все, кто скупал или получал в дар краденое. Естественно, надо было попытаться установить, в какой мере каждый из них мог знать или подозревать что-либо об истинном происхождении вещей, о второй жизни «невидимки». Дело это было тонкое, порой очень тонкое, ибо не зная, что представляет из себя каждый человек, надо не просмотреть возможных соучастников или пособников и не травмировать людей, случайно соприкоснувшихся с Вечериным.

О том, как шло у него дело, Довгаус педантично докладывал Бурикову, а тот давал ему советы, учитывал в работе содержание этих докладов. Советы же Валерию Петровичу очень были нужны. Дело в том, что в Карелии он работал относительно недавно, а в ряде случаев просто необходимо было хорошо «ориентироваться на местности». Тут-то опыт Бурикова, его знание людей, местных условий, его умение обобщить факты, по деталям судить о целом были просто необходимы.

В тесном контакте с экспертами Валерий Петрович как бы шел по невидимым следам Вечерина, делая их видимыми. И на глазах оживали, начинали говорить вещи.

Вот хотя бы тот обрывок ремня от портфеля. Он перестал быть просто обрывком, а стал доказательством, ибо эксперт с неопровержимой точностью установил, что именно у портфеля, изъятого у Вечерина, недоставало этого кусочка кожи.

Монеты с брызгами крови. Анализы показали, что кровь эта по группе соответствует крови Вечерина. Следы ботинок, отпечатки пальцев — все это «заговорило».

Но больше всего времени требовали все же контакты с людьми, которые хорошо или плохо знали Вечерина. Но разве можно быть уверенным, что наиболее ценные показания обязательно дадут те, кто знал его хорошо. И еще: часто человек просто не осознавал цену тому факту, который случайно оказался в его распоряжении. Факт как факт. Ничего особенного. Для него он ничего не значил, а для следователя мог стать открытием.

Неприятный осадок остался у Довгауса после встречи с Тороповой. Нет, ничего особенного. Но все время в ее показаниях ощущалась какая-то фальшь, какая-то недоговоренность. Приходилось по нескольку раз возвращаться к одному и тому же эпизоду, чтобы вникнуть в суть.

— Вот вы примерили платье и что же?

— Оказалось как раз.

— Оказалось, или Вечерин знал ваш размер и действовал сознательно?

— Конечно, я говорила ему, какой у меня размер. Он же уверял, что на складе списанное брал. Так не брать же что попало… Мой размер, в конце концов, не секретный. Тут ничего особенного нет. — Но в том, как она это говорила, как пыталась убедить в отсутствии «особенного», как раз ощущалось, что особенное было.

С Василькиным, получившим «в подарок» горсть часов, все было проще, хотя и напряженнее, что ли. Сначала он отрицал сам факт получения от Вечерина чего-либо.

— Выпивали вместе — это факт. Но больше ничего.

— Что ж, ничего так ничего… А мы сейчас отправимся к вам и в присутствии понятых проведем обыск. Советую вам не изворачиваться. Вот что, посидите в коридоре, подумайте, а через полчаса вернемся к этой теме. Авось что-либо и вспомните. Каких только интересных вещей не хранит людская память…

Прошло лишь двадцать минут, и разговор состоялся.

— Я решил дать откровенные показания.

— Что ж, хорошее дело.

— И настольные часы «Электрон», и десять пар ручных часов я от Вечерина получил. Первые — за деньги, а ручные — в подарок.

— И где же они?

— Три пары я сразу отдал другим лицам. А остальные дома.

— Где лежат они у вас дома?

Василькин смутился, но, понимая, что теперь уже надо все сказать, признался:

— В банку с краской я их спрятал.

— Что ж, откровенный разговор. Давайте все аккуратно запишем, а вы мне все аккуратно поведайте.

Установлением похищенного в каждой из торговых точек занимался Сергей Тишков. И это дело было очень деликатное. Никак нельзя было допустить, чтобы за счет Вечерина была списана чья-то непорядочность или халатность. Тем более, что Вечерин, несмотря на цепкую свою память, мог и не запомнить, где и что он взял.

Работа Тишкова и была важна потому, что давала возможность выявить, что именно в этом магазине орудовал Вечерин. Это делалось очевидным, если впоследствии вещь была изъята или у него, или у людей, бесспорно получивших ее от него. Одновременно велась скрупулезная проверка всех актов о количестве похищенного, сверялась каждая цифра, каждое название.

Одним словом, и у Сергея Николаевича дел хватало. И он так же, как Валерий Петрович, работал в ежедневном контакте с Буриковым.

Что касается Михаила Федоровича Бурикова, то он взял на себя наиболее сложную задачу — пройти вместе с подследственным по всем инкриминируемым ему фактам, вникать в ход всех осуществленных краж. Но ведь кража — это итог падения человека, а следователь хотел понять, почему этот итог стал возможным.

Честертоновский патер Браун утверждал, что он не признает никаких научных методов сыска. А на вопрос пораженного таким заявлением собеседника, знавшего о множестве раскрытых этим добродушным священником преступлений, ответил, что раскрыть их ему было легче легкого, так как он, патер Браун, сам совершал их. Не в буквальном смысле, конечно. Просто, размышляя над очередной загадкой, он как бы перевоплощался в неизвестного преступника и думал, что сделал бы на его месте при соответствующих обстоятельствах.

Нечто подобное, во всяком случае похожее, происходило с Буриковым. В течение всех месяцев следствия он постоянно пытался вникнуть в глубинную суть многолетней «одиссеи» Вечерина, стремился понять в каждом случае, чем тот руководствовался в своих действиях, почему поступил так, а не иначе.

При первой же встрече Михаил Федорович обратил внимание, как обманчив облик Вечерина. С виду приятный, аккуратно одетый молодой человек с темными глазами и небольшими белыми руками. Встретил бы его где-то на нейтральной почве, никак не подумал бы, что это опасный преступник. И умом природа не обидела. Вполне мог стать инженером или артистом. Его способности к технике не вызывали сомнений, а умение ловко, почти вдохновенно исполнять разные роли тоже было налицо. Но на фоне незаурядных способностей Вечерина еще рельефнее представала бессмысленность всей его жизненной практики. Совершив кражи, в результате которых государству был нанесен существенный ущерб, Вечерин, в сущности, бессмысленно разбросал эти деньги. Около пятидесяти вещей было продано за бесценок одним пьяницей, остальные также за бесценок продавались или просто отдавались окружающим Вечерина людям. О некоторых из них Буриков не мог думать без омерзения, тем более, что они, судя по докладам Довгауса, утверждали, что о сомнительном происхождении этих даров даже не подозревали. Уж, казалось бы, тот, кому Вечерин сунул в карман горсть наручных часов разных марок, не мог не сообразить, каково происхождение этих часов. А он рассказал Довгаусу нечто совершенно фантастическое, чем успокоил и свою не слишком требовательную совесть.

— Что ж, рассказывайте, — говорил Буриков Вечерину всякий раз, когда они снова встречались, занимая места по разные стороны стола. Это «рассказывайте» как бы подчеркивало, что следователь не просто ведет допрос, а дает возможность человеку, уже изобличенному, самому честно рассказать о себе, со всеми подробностями.

Вечерин рассказывал. Охотно, со всеми деталями. Нет, будем и к нему справедливыми. Это не было угодливой попыткой потрафить следователю. Следует иметь в виду, что этот человек ряд лет провел, в сущности, наедине с самим собой. Его тянуло «на дело», как пьяницу к водке. В его действиях было нечто неосознанное, но одновременно весьма рациональное, нечто почти маниакальное и одновременно до мелочей предусмотренное.

Ехал Вечерин в тот или иной населенный пункт на одном из последних автобусов, с неизменной отверткой в кармане. Приезжал. Потом уходил в лес. Затаивался там, ожидая своего часа. И когда засыпал поселок, когда уже возвращались доярки с последней дойки, шел и одним из своих проверенных методов проникал в магазин.

Как уже известно, идя «на дело», никогда не пил водку. Предпочитал соки, кефир. Вновь припомнил и тот случай, когда Вечерин использовал водку для отвода глаз.

— А может быть, вас и впрямь было двое? Нет, не в этот, в другой раз. Поймите, что в деле имеется целый ряд фактов, которые позволяют предполагать, что могло быть и двое.

— Я работал один во всех случаях. — Он так и сказал — «работал». Между тем трудно подобрать пример, когда бы более неуместно было это слово — «работа».

— Слышал, слышал, — Буриков слегка повысил голос. — И со следственным экспериментом знаком. Вот они, фотографии. Чистый цирковой артист! По гладкой стене на крышу. Но возле магазина следы были обнаружены, помните? Обувь-то была совсем не вашего размера.

— А, в Суне… Так я там нарочно надел на себя такие ботинки. Свои оставил в магазине. Уже хотел отправиться восвояси, когда меня в пот бросило. Представляете, я вспомнил, что в моих ботинках были стельки, которые я сделал из старых нарядов. От этих стелек до меня — рукой подать… Пришлось снова лезть наверх, вернуться в магазин, забрать ботинки. Их, уже без стелек, я тут же выбросил в колодец. Впрочем, может быть, и в этом случае по-вашему все было не так?

— Знаю. Их и нашли в колодце. И все-таки не очень удобно вам было продолжать путешествие в ботинках такого большого размера. Давайте все-таки попытаемся вернуться назад. В который раз прошу вас: опишите наружность того шофера такси, который доставил украденное вами из «Карелии» в чемоданах на Виданскую улицу. Хотя бы в общей форме: высокий или низкий, курносый или длинноносый.

— Я его не запомнил.

— Странное дело. Вы продемонстрировали отличную память. В универмаге «Карелия» с абсолютной точностью показали, где и какой предмет взяли. А ведь прошло столько лет. Тут же доверились человеку и даже как он выглядит не запомнили.

— В каком смысле доверился?

— В самом прямом. Неужели вы думаете, что нашим оперативникам не могло прийти на ум, что груз у вас был тяжелый. Его надо было на чем-то доставить. — Это «на чем-то» Михаил Федорович произнес с едва заметной иронией.

— Положим…

— Значит, надо было на чем-то доставить. А проверить, чем занимался каждый из ночных таксистов, не представляло трудности. Вы их не запомнили, но и они вас тоже не запомнили. Такого приметного пассажира и вдруг не запомнили…

— Значит…

— Вот именно. Значит, вы работали не один. Значит, кто-то или вы сами воспользовались какой-то машиной, что для такого ловкача и шофера не сложно. Или вы были не один, или взяли чью-то машину.

— Вот вы о чем… Но я уже многократно объяснял, что был один. Ведь в этом, если хотите, моя беда. Одному очень скучно. Но что делать? В таком деле кому попало не доверишься.

— Ну зачем же кому попало… Компаньон может быть и надежный.

— Я работал один.

— Что ж, не буду скрывать от вас, что обратное не доказано. И все-таки задам еще один вопрос. Как вы ухитрились без посторонней помощи перетащить из торгового зала в подсобное помещение тяжелый сейф, который впоследствии три человека с трудом сдвинули с места?

— Уметь надо. Рывком поставил сейф на угол, а затем кантовал, — тут же ответил Вечерин.

«Ловкач…» — подумал Буриков. Но ему вновь и вновь приходила мысль о том, что, в сущности, Вечерин действовал дилетантски. Может быть, именно поэтому он так долго не был включен в круг подозреваемых. Лишь опираясь на весь накопленный материал, Акимов обнаружил потерянную в начале версию, сделал вывод о том, что преступника надо искать среди тех, кто знает тонкости сигнализации.

«Теперь-то кажется, что взять его было легче легкого, — думал Буриков. — Но это теперь. Так бывает всегда: как решим очередную загадку, сразу делаемся проницательнее…»

— Что ж, Вечерин, — сказал как-то Буриков. — Мы с тобой, как это у вас, спортсменов, говорится, вышли на финишную прямую.

— Скорей кривую.

— Согласен. Но скривил свою дистанцию ты сам. Тебе и выпрямлять… А знаешь, когда скривил?

— Очень давно.

— А если поконкретнее?

— Можно и поконкретнее. Первую кражу я совершил, еще учась в школе.

— То-то…

— Неужели и об этом вам известно? — искренне удивился Вечерин.

— А как ты думаешь? Те пятьдесят рублей и выросли в сегодняшние тридцать шесть тысяч. Не было бы тех пятидесяти, и этих бы, может быть, не было.

Они сидели друг против друга — человек, которому предстояло искупить свою вину, и тот кто возглавлял следственную группу. Это волей и умением Акимова, Ширкова, Чехонина, Козлова, Растворова, Бурикова, и других товарищей невидимое стало очевидным.

— Каждый не пойманный сразу преступник является «невидимкой», — сказал генерал, подводя итог. — Но это невидимость в кавычках. Кавычки поставлены всей обстановкой, в которой он действует. У него и не может быть поддержки в той среде, где он находится. Наоборот. Эта среда враждебна ему, хотя и тут бывают исключения, касающиеся отдельных людей. Дело Вечерина — наглядный тому пример. Не будь исключений в виде жадной соседки и охочих на выпивку сослуживцев, он был бы давно разоблачен, давно бы стал видимым. И еще иногда помогает «невидимкам» наша нерасторопность или поверхностность в работе. Мы должны уметь делать выводы, извлекать уроки. Что до «невидимок», то все равно финал неизбежен именно такой. — Генерал улыбнулся и добавил: — Поэтому что невидимка без кавычек есть только один: у Герберта Уэллса. Но это уже другая материя.