В отдел зашел Лев Васильевич.

— Что же это получается, дорогие друзья, — сказал он не без сарказма. — Скоро ни в одну парикмахерскую зайти нельзя будет. Заявят: «Мы бы с удовольствием вас подстригли, уважаемый товарищ Харитонов, но последние ножницы исчезли. Что до одеколона, то о нем и речи быть не может. Так что потерпите…»

— Вы преувеличиваете, товарищ полковник. Жулики побывали пока всего в трех парикмахерских.

— «Всего» и «пока». Какие утешительные слова! — с еще большим сарказмом повторил Лев Васильевич. — Что же, прикажете ждать, пока и возле нас, на проспекте Карла Маркса, тоже парикмахерскую обчистят? Ты же, Козлов, по особо важным делам числишься, а это дело только внешне не самое важное. О нашей чести встал вопрос. Сейчас Козлов очень занят? — этот вопрос был адресован уже Ширкову.

— Занят, конечно, Лев Васильевич…

— Все равно! Пусть найдет этого «парикмахера» или, может быть,«парикмахеров»?

— Думаю, «парикмахер» — один, — откликнулся Александр Михайлович Козлов. Выглядел он настолько молодо, что никак нельзя было подумать, что у него уже трое детей и что в системе карельского уголовного розыска он успел проработать восемнадцать с лишним лет.

Хотя бы коротко расскажем о, нем, тем более, что Козлову предстоит играть важную роль в нашем рассказе.

Родился он в деревне Опочно Новгородской области, которую всегда, как он помнил, путали со знаменитой Опочкой, воспетой Пушкиным, что на Псковщине. Опочно не имело такой славы, школа здесь была лишь начальная, и среднюю он кончал в недалеком Опочинском Посаде.

Дальше жизнь складывалась так. Армия. Служил в пограничных войсках. Когда ушел в запас и стал определяться «на гражданке», кто-то из друзей ему сказал: «А почему бы тебе не пойти на работу в милицию?»

Сначала этот совет показался даже бессмысленным. С какой стати — в милицию? А потом вдруг пришло противоположное: а почему бы не пойти? Милиционер — это тот же пограничник, только граница у него повсюду, там, где пролегает разделительная черта между добром и злом. Зло в любом его проявлении он не любил с детства и бороться с ним почитал за честь.

Пошел в милицию. На его участке были бойкие ленинградские места — Апраксин двор, Фонтанка, рынок. Именно здесь проходило действие многих прочитанных им в разное время детективов на тему об уголовном розыске, да и газеты в своих фельетонах нередко задевали ловкачей, орудовавших в этом бойком районе северного города. Правда, в жизни все оказалось гораздо прозаичнее, но все-таки своя романтика была и в будничном милицейском труде.

Ну разве не станет тепло на сердце, когда перехватишь благодарный взгляд женщины, только что вырученной им от двух пьяных хулиганов, или когда обменяешься рукопожатием с человеком, получившим обратно, благодаря оперативно принятым мерам, свои похищенные в толчее вещи. Карманников Козлов умел видеть, как говорится, на глаз. Брал их с поличным.

Потом закончил среднюю милицейскую школу, и ему предложили ехать в Сегежу. Поехал. Здесь его принял начальник райотдела милиции Харитонов, человек с тонкими чертами лица и спокойными, проницательными глазами.

— Что же, без работы у нас не соскучишься… Так что начинай…

— А с чего же?

— С начала…

Начал, и с тех пор покатились один за другим столь схожие и столь разные годы службы. Были острые моменты, были неудачи. Пережил большое личное горе: раннюю смерть жены. Не скоро пришел в себя. И до нынешних дней сохранилась эта болевая точка. Но жизнь есть жизнь. И она потом вошла в свою колею.

Теперь Козлов был инспектором по особо важным делам. Наиболее трудным за последнее время было дело одного насильника. Сложность заключалась в том, что жертвам этого бандита, который всегда набрасывался на людей сзади, казалось, что он высокого роста. Лишь когда Козлов в результате вдумчивого анализа понял, что на самом деле это не так, что преступник вовсе не высок ростом, он был быстро обнаружен и задержан.

И вот Харитонов, бывший когда-то его первым начальником, а теперь опекавший всех, поручил ему новую задачу. Обсуждая ее с товарищами, Козлов говорил:

— «Парикмахера» мы, конечно, разыщем. Но чтобы разыскать быстрее, надо понять, почему он, собственно, парикмахерскими занялся? На практике нас прежде всего что интересует? Ну, конечно, улики и потом — каковы мотивы преступления.

— И правильно, что интересует. Куда без этого! — откликнулся собеседник.

— Я и не говорю, что неправильно. Но вот что мы часто забываем представить себе: какой человек мог совершить данное преступление? И когда инкриминируем кому-либо те или иные преступные действия, нельзя упускать из виду личность человека. Обязательно должно быть ясно: мог ли именно этот человек совершить то, что, казалось бы, он очевидно совершил. Казалось бы…

— Что, значит, «мог — не мог». Важно — совершил или не совершил.

— Конечно. Но очень важен и характер предполагаемого преступника. Я всегда с интересом перечитываю «В подвалах отеля «Мажестик» Жоржа Сименона. Помнишь, все улики свидетельствовали о том, что Донж убил свою бывшую любовницу, ставшую женой миллионера. Сначала долго шантажировал, вытягивал из нее деньги, а потом задушил, вызвав на свидание запиской. Все факты свидетельствовали против Донжа. Понимаешь, все! Даже малейших сомнений не было ни у кого. А вот Мегрэ сразу усомнился. Почему же? Потому, что знаменитый комиссар всегда придавал огромное значение психологическим особенностям человека. По его мнению, слабохарактерный, добрый, прямодушный Донж не мог стать хладнокровным убийцей. А раз не мог — значит не мог. Никаких гвоздей! Значит, есть другой. Этого другого, он, комиссар Мегрэ, должен найти. И нашел. Нашел настоящего убийцу.

— С соответствующим характером?

— Бесспорно.

— Хорошо. Тогда попробуем разобраться, какие особенности типичны, например, для твоего «парикмахера».

— Прежде всего, пожалуй, полное безволие и совершенное отсутствие фантазии.

— То есть?

— А как же. Тоже, называется, выбрал специализацию — парикмахерские… Уже в этом постоянстве — неизбежность провала.

— Однако он до сих пор не найден.

— Потому, что мы чего-то недорабатываем. А вот поработаем и найдем, и узнаем, что это за человек.

— Думаю, прав ты. Если упускать из виду характер, можно и дело себе усложнить, и ошибок наделать.

— Вот-вот. Потом учти: речь идет не только о характере самого преступника. Не менее важно понять, например, характер свидетеля. Но свидетеля еще отыскать надо, такого, что их или его видел. А по парикмахерским, думаю, один шарит. Для меня это бесспорно.

— Это еще доказать надо.

— Конечно.

«Итак, ряд краж, — размышлял Козлов, просматривая список украденного, — и все из парикмахерских. Ясно, что «парикмахер» шел туда с единственной целью: поживиться спиртным. Не важно, что это — денатурат или одеколон «Красная Москва». А фены брал так, попутно. Это, судя по всему, должен быть, с одной стороны, человек, дошедший до крайней степени морального падения, а с другой — долгое время каким-то образом связанный в прошлом именно с парикмахерскими. Или работал он в одной из них, или обслуживал многие из них со стороны. Последнее вернее: уж очень хорошо знал «парикмахер», что и где хранится».

О том, что во всех случаях действовал один человек, свидетельствовало многое и, прежде всего, одинаковость похищенного и однообразный метод проникновения в помещение через дверь. Метод этот был самый бесхитростный, причем видно было, что действовал человек не всегда в трезвом виде. Порой сам себе затруднял задачу, превращая простое в сложное.

Козлов работал не покладая рук, надеясь на скорую развязку, но его ожидал ряд огорчений. Число обворованных парикмахерских вдруг стало катастрофически расти.

21 мая 1980 года была совершена кража в парикмахерской на улице Куйбышева. Сорвав замок, вор проник в помещение и похитил флаконы с одеколоном разных марок. Через три дня визит был нанесен на улицу Антонова. На этот раз был взят из мужского зала всего один флакон одеколона, но зато прихвачен импортный фен. 15 июля — парикмахерская на Первомайском проспекте. Входная дверь служебного входа была закрыта изнутри на палку от щетки. Неизвестный, который явно знал о примитивном методе сохранения государственного имущества, просто дернул дверь несколько раз, палка выпала, и дверь открылась. И снова — тот же набор изъятого. Во многих случаях к различным одеколонам добавлялся применяемый в технических целях денатурат. Им «парикмахер» лакомился охотнее всего.

Козлов уже вел дело, а кражи продолжались, — как не огорчаться.

В июле пострадал еще ряд парикмахерских, на проспекте Урицкого и на улице Нойбранденбургской — повторно.

Это повторное посещение открыло новую страницу в ходе расследования.

Петухов, вот уже много лет возглавлявший оперативно-технический отдел, встретившись с Козловым, негромко сказал:

— Для тебя есть новости.

— Какие?

— В парикмахерских на Балтийской и Нойбранденбургской обнаружены следы отпечатков пальцев.

— Как, и на Нойбранденбургской тоже?

— Тоже. Причем в обоих случаях.

— Неплохо бы обнаружить и «автора» следов.

— Согласен. Тем более, что теперь очевидно, что автор этот у всех один. И Петухов протянул старшему инспектору заключение эксперта Л. В. Эхова. Из заключения вытекало, что следы совпадают.

— Итак, надо искать одного. Но я и ищу одного… И все же спасибо за помощь.

— Пожалуйста… Тем более, что помощь эта понадобится не только тебе, но и следователю, когда ему потребуется доказать, что в разных парикмахерских действовал один и тот же.

— Да, это верно.

Оперативно-технический отдел, как он теперь называется, это весьма своеобразное хозяйство, где царят законы криминалистики. Стоящий во главе этого хозяйства Владимир Дмитриевич Петухов смолоду отличался такими чертами характера, как обстоятельность, дотошная четкость, изощренная внимательность. Без этого, собственно, и невозможно выудить из какой-нибудь пролежавшей неделю в воде бумажки необходимые сведения. А их все-таки выуживали, хотя для обыкновенного взгляда бумажка эта казалась совершенно чистой. А разве просто понять, что эта обойма выпала из самодельного оружия, или установить по гильзе, сколько нарезов было в стволе, из которого вылетела пуля. А вот фотография. На ней — группа детей, стоящих за колючей проволокой. Десятилетия прошли. Теперь надо узнать, кто именно оказался тогда перед объективом фотоаппарата фронтового корреспондента.

Эту работу со старой фотографией Петухов и его товарищи выполнили в интересах совсем особого «следствия». Его вели редакции республиканских газет «Ленинская правда» и «Советская Карелия», стремившиеся установить дальнейшую судьбу детей, запечатленных в переселенческом лагере Галиной Санько сразу после освобождения Петрозаводска.

— Это надо рассматривать как партийное задание, — сказали тогда Петухову. И это задание эксперты выполнили успешно. Встречая впоследствии на улице молодую женщину, ныне научного работника, Петухов сразу узнавал ее (такова профессиональная память). А она и не подозревала, что этот человек многие часы провел над ее фотоснимками, старыми и новыми, чтобы вместе с другими людьми сделать окончательный вывод.

Владимир Дмитриевич и сам увлекается фотографией. Его работы появлялись на выставках, публиковались в газетах. Для них, как и для автора, характерно внимание к деталям, вдруг своеобразно укрупненным и сразу приобретающим характер обобщения. Впрочем, именно это и делает фотографию искусством.

Продолжая разговор, Петухов заметил:

— Добротные отпечатки.

— И все?

— Я же уже сказал. Эхов сделал выводы, что все три оставлены одним человеком. Дальнейшие выводы должен уже делать ты, дорогой. Могу и подсказать, бесспорно, что действовал там любитель. Еще что хотелось бы тебе знать? Его фамилию? Но это уже по вашей части…

— А жаль. Как бы здорово было: вставил отпечаток в определенный аппарат и на экране появляется его обладатель во всем своем блеске.

— Прекрасная идея, — подхватил Петухов. — А потом мы у себя в отделе должны нажать красивую кнопку и означенная личность автоматически оказывается задержанной. Так что вам, оперативникам, остается лишь занести что нужно в протокол. Впрочем, и здесь на помощь придет магнитофон.

Оба рассмеялись.

— Большое спасибо, — сказал Козлов. — Я и так не сомневался, что «парикмахер» один, но получить такое подтверждение, да еще на завершающем этапе, очень важно.

— На завершающем? — на лице Петухова отразилось удивление. Он полагал, что Козлов находится в лучшем случае в середине пути.

— Именно на завершающем. Думаю, так… — И Козлов, крепко пожав руку товарищу, пошел на доклад к начальнику отдела, который, как он знал, очень интересовался ходом этой, слишком затянувшейся «парикмахерской» истории. Его уже раз вызывали по этому поводу к министру.

В последний раз Ширков на вопрос генерала, один ли человек действовал во всех парикмахерских, осторожно ответил: «Вероятно, один».

— Значит, говоришь — вероятно? Очень неточное слово. Вот послушай, что я записал. — Генерал извлек из кармана кителя небольшую записную книжку, полистал ее, а затем, устремив на собеседника светлые глаза, прочитал, лишь бегло сверяясь с текстом: «Опять Шопен не ищет выгод, но, окрыляясь на лету, один отыскивает выход из вероятья в правоту». Заметь — один. А одному зверски трудно. Нас же много, и не вероятье у нас, а самая настоящая правота, абсолютная, законченная, — сделав ударение на последних словах, сказал генерал. И помолчав, добавил: — Что до «парикмахера», то он скоро будет задержан Козловым. Могу поручиться. Потому что мы действуем все, а преступник один.

Ширков вышел от генерала и отправился к себе. Только что перед ним раскрылась еще одна особенность человека, которого, казалось бы, он знал хорошо. Оказывается, не только театр любит («Что-то не видел я вас на премьере…»), но и стихи. Впрочем, не удивительно. Столько лет с молодежью. Она тоже стихи любит, и хорошие. А Виктор Петрович Мяукин не сразу ведь стал генералом. Получил в свое время высшее юридическое образование, работал следователем, потом — ряд лет на комсомольской работе, секретарем обкома был. Теперь — министр внутренних дел республики. Очень любит говорить с людьми по душам. Верит в них. Вот и в Козлова — тоже…

Козлов давно взял на учет некоторых, кто был занят обслуживанием парикмахерских, и путем постепенного исключения сокращал свой список. Сейчас в нем оставалось лишь несколько фамилий.

Исключение из числа подозреваемых было далеко не простым делом. Ведь не спросишь же у каждого: где вы были тогда-то? Мол, есть ли у вас алиби на такое-то время? Эти вопросы можно задавать тому, кого с определенным основанием уже подозреваешь, а если этих подозрений нет, нечего и спрашивать.

Но сам процесс проверки требовал времени, а времени-то как раз не было. Каждый из тех, что еще оставались занесенными в записную книжку оперативника, мог оказаться «парикмахером», но мог и не оказаться им. Действовать можно было только наверняка. «Пожалуй, рановато я расхвастался, — подумал Козлов. — Видно, до окончания этого внешне простого дела придется еще немало поработать».

Как раз в этот момент, когда в ходе расследования наступила кризисная ситуация, ему повезло. Сработала общественность, на которую всегда опирался Козлов в своих действиях. Стало известно, что одна официантка из широко посещаемого кафе приобрела недавно по сходной цене импортный фен.

И вот встреча с этой женщиной, настоящее лицо которой, довольно приятное, можно было с трудом разглядеть под густым слоем косметики.

— Фэн купила. — Так она и сказала «фэн». — Чего же тут особенного?

— Покупать вещи надо в магазине, а не у случайных лиц, тем более торгующих краденым. Вам-то это, наверно, хорошо известно…

— Но я же не знала, что фэн краденый.

— Допускаю такой вариант и все-таки один вопрос. Если вы на него ответите ясно, без всяких там пируэтов, мы больше не вернемся к этой покупке.

— Какой же вопрос?

— Как выглядел человек, который продал вам фен?

— Обыкновенно выглядел.

— Ваша наблюдательность не имеет пределов. И все-таки, что-нибудь более конкретное вы можете сказать?

— Это был очень неопрятный человек. Такого не обслуживаем в кафэ.

— А лицо, какое у него было лицо?

— Обыкновенное.

— Я уже оценил вашу наблюдательность, Валентина…

— Петровна.

— Так вот, Валентина Петровна, вашу наблюдательность я уже оценил. Не было ли в наружности этого человека чего-нибудь такого, что отличало бы его от других окружающих вас людей?

— Ах, вот вы о чем… Было, было такое! — вдруг воскликнула замаскированная девица, оставив свой фальшивый тон. — Он косил.

— Косил?

— Да. Я хочу сказать, глаза у него косят.

— Так. Как говорит наш Геннадий Арсеньевич…

— Что — так?

— Это я так, про себя… Что ж, спасибо. А фен, который вы купили у вора, занесите к нам и сдайте под расписку.

— Фэн?

— Именно.

Итак, он косил. Эта деталь могла сразу помочь выяснить, кто был таинственным «парикмахером», но могла оказаться и бесполезной.

Козлов отправился в ту организацию, которая занималась всеми видами ремонтов на предприятиях бытового обслуживания. Он и до этого несколько раз заходил сюда. Но теперь пришел уже с более конкретным вопросом и встретился с человеком, который здесь давно и хорошо знал каждого.

— Скажите, был ли у вас среди вот этих людей, — он раскрыл блокнот, где значился ряд фамилий, — такой, который бы косил?

— Конечно, был, — сразу ответил собеседник. И он ткнул пальцем в одну из фамилий.

— Феклистов? Но он, кажется, у вас уже давненько не работает?

— Да, давненько. Пил нещадно. А талантливый парень. И ведь совсем молодой. Немного за тридцать ему.

— Итак, Феклистов… А после ухода от вас, то есть после того, как он перестал быть вашим штатным работником, приходилось ли вам его встречать?

— Нет, не приходилось.

Неутешительными оказались результаты расспросов и других сослуживцев. Однако Козлов вернулся на работу, обладая уже фамилией предполагаемого преступника и его фотографией, которая оказалась у одного из бывших коллег. Четким почерком на обороте этого снимка было написано обычное «На добрую память…» и прочее. «Память-то он о себе оставил не очень добрую, — подумал Козлов. — Но недобрая память еще не преступление».

Вскоре Козлова пригласил к себе Харитонов.

— Слышал? — спросил Лев Васильевич. В голосе его прозвучали предгрозовые нотки.

— О чем, товарищ полковник?

— О том, что пока некий детектив идет по следам преступника, этот преступник не дремлет и сегодня ночью уже добрался до парикмахерского салона на проспекте Карла Маркса. Снова одеколон, фен и еще почему-то антенна от телевизора. И зачем только она ему понадобилась? Размах… Я же говорил: невозможно будет подстричься. Давай ты осваивай парикмахерское дело.

— Меня свое вполне устраивает, товарищ полковник.

— Зато нас не устраивает, что лучшие работники отдали недели и не знают даже, как выглядит преступник.

Вот тут и наступил момент, когда Козлов мог взять маленький реванш за все свои неудачи, за все выслушанные справедливые и несправедливые упреки.

— Вот как он выглядит, — отчетливо сказал он и предъявил Льву Васильевичу фотографию. — Полюбуйтесь, дагерротип гражданина Феклистова, каковой вас так интересует.

— Это уже дело, — совсем другим тоном сказал Харитонов, отличавшийся отходчивостью. — И когда задержишь его?

— С этим сложнее. Как в воду канул. И в том доме, где жил, давно не появлялся, и у родственников его не видели, и с товарищами по бывшей работе не встречается, и не прописан нигде с давних пор.

— Вот как… Но ведь парикмахерские берет одну за другой.

— Факт. Есть одна зацепка. Установил женщину, с которой его связывало давнее знакомство.

— Понимаю. Действуй. Только аккуратно. Дело ведь деликатное.

В этот же вечер Козлов позвонил в нужную квартиру. Шел он сюда не без колебаний. Пусть к этому вынуждала профессиональная необходимость, но все же так не хотелось вмешиваться в чужую жизнь, задавать вопросы, которые наверняка будут не очень приятны собеседнице. Конечно, он мог пригласить ее к себе, но каким-то шестым чувством понимал, что лучше так, у нее дома. Не нужно будет человеку брать пропуск, испытывать неудобство от присутствия других оперативников, которые во время разговора могут зайти в кабинет. Зайти и помешать, нарушить уже создавшуюся доверительную атмосферу.

И еще… Он честно признался себе и в этом. Где-то теплилась надежда, что войдет он в квартиру внезапно и встретит там, кроме хозяйки, и того, со слегка косящими глазами…

Но это призрачное предположение растаяло, лишь только открылась дверь и он увидел среднего роста женщину в скромном платье. Ожидал увидеть совсем не такую. Может, не в ту квартиру позвонил или напутали эти ребята на работе?..

— Проходите, — тихо сказала женщина и пригласила гостя в сверкающую немыслимой чистотой комнату. — Садитесь, пожалуйста. Насколько я понимаю, мы не знакомы? Но в общем догадываюсь, почему вы пришли.

— Совершенно верно. Мы не знакомы. — И Козлов представился. — Это очень хорошо, что вы догадываетесь, поэтому, вероятно, и моя навязчивость будет вам менее неприятной. Есть вопрос к вам. У нас появилась необходимость разыскать одного человека, и мне сказали…

— Что я с ним живу, — вдруг резко прервала его женщина. — Как я понимаю, речь идет о Феклистове?

— Совершенно верно. Речь идет о Феклистове.

— Так вот, ничем вам помочь, увы, не могу. Было время, встречались мы с ним. Но когда человек опустился до такой степени, что утратил всякое представление о порядочности, это знакомство не могло продолжаться. Пыталась я его урезонить, ничего не вышло. Тогда сказала: больше не приходи. И он не пришел… — Женщина помолчала, а потом совсем тихо задала вопрос: — Он натворил что-нибудь?

— Так, по мелочи…

— Видно, не такая уж мелочь, если вы даже визиты наносите.

— Пожалуй, вы правы. Раз от этого судьба человека зависит, значит, не мелочь. Теперь чисто формально. Взгляните сюда. Это он?

Она взглянула на фотографию и сразу ответила:

— Он. Каким был прежде.

Козлов шел домой, к семье, а сам думал о том, что где-то в глубине души женщины, которую он посетил, оставался какой-то след привязанности к человеку, теперь этого по-видимому не заслуживавшего.

Следующие сутки ушли на тщательное изучение всех привычек Феклистова. Особенно — где бывал, у кого. Именно такого рода сведения Козлов искал везде, где только можно было их найти. Не мог же человек исчезнуть бесследно, а больше краж нельзя было допустить. Размножил фотографии, снабдил ими всех инспекторов уголовного розыска, участковых, дружинников. Установил дежурство на местах.

Казалось, все было рассчитано так точно, что возможность неудачи исключалась. И все-таки миновали первые сутки, а Феклистов там, где его ждали, не появился.

— Может быть, он уехал, — говорили Козлову, — а мы тут будем зря отвлекать столько людей.

— Никуда он не уехал, — ответил Козлов. В том, что дело обстояло именно так, он был уверен не меньше, чем Мегрэ в невиновности Донжа. Для Козлова было очевидно, что вором Феклистова сделала его принявшая почти маниакальный характер страсть к спиртному. Сейчас он весь охвачен своей страстью, не способен к каким-либо волевым поступкам, каким-либо переменам, только и может что прийти ночью к очередной парикмахерской и, сорвав замок или иным способом пробравшись в помещение, потом дрожащими руками прятать в портфель флаконы с одеколоном.

— Какой будет приказ?

— Такой же, как вчера.

И снова дежурные ощупывали взглядом каждого приближающегося к винному магазину, каждого подходящего к тем пивным палаткам, где раньше часто бывал «парикмахер». Неужели снова неудача? Но вот поступил сигнал от участкового. В невысоком человеке с большим портфелем он опознал Феклистова.

— Как только тебе это удалось? — говорил потом Козлов. — Ведь совсем не похож на парня, что на фотографии.

— По запаху одеколона почуял я, что он, — отшучивался участковый.

И в этой шутке была доля правды. В портфеле задержанного были два фена, а сам портфель благоухал всеми немыслимыми ароматами побывавшей в нем парфюмерии.

— Товарищ полковник, все в порядке, — сказал Козлов в ответ на вопрос Харитонова. — Можете спокойно идти стричься. Только вот одеколон придется захватить с собой. Запасы его в парикмахерских, к сожалению, поубавились.

— К одеколону я равнодушен, — ответил Харитонов. — А за службу спасибо.

Резюме принадлежало генералу:

— Чистая работа у Козлова, — сказал В. П. Мяукин. — Все время мыслил и действовал. А некоторые мыслят, но не действуют, другие, напротив, действуют, но не мыслят.

— Есть еще третий вариант, товарищ генерал, — заметил Харитонов. — И не мыслят, и не действуют…

— Точно. Вот Козлов быстро справился со своим «парикмахером». Но всегда ли у нас так? Нельзя нам медлить, противопоказано.

…Прошло некоторое время, и молодой следователь Петрозаводского горотдела внутренних дел Владимир Юрьевич Бакулин встретился с Феклистовым, чтобы ознакомить его с обвинительным заключением. Когда в комнату вошел человек с внимательным взглядом слегка косящих глаз, Бакулин подумал о том, как разительно изменился Феклистов за недолгое время. Исчезли одутловатость лица, дрожание рук, да и голос перестал быть хриплым. Однако у него был вид человека, только что оправившегося от тяжелой болезни.

— Что ж, Феклистов, — сказал молодой следователь, — ознакомьтесь со всем, что вам вменяется в вину. Но падать духом не надо. Все, что дальше будет, зависит от вас самого.

Так закончилось дело «парикмахера».