— Большое дело вы для нас сделали, — сказал Сорокин, крепко пожимая руку гомельскому следователю Пономареву.

— Очень большое! — подхватил Аристов.

— Да что вы, товарищи, самое обыкновенное, как положено. Не надо преувеличивать, — как бы оправдываясь, говорил Пономарев.

— Нет, большое дело! — еще раз повторил Сорокин. — Как часто наш брат проходит мимо очевидного. Если хотите, мимо очевидного мы проходим чаще, чем мимо редко встречающегося. Очевидное примелькалось. А вот вам не примелькалось. Вы сразу обратили внимание на нашу ориентировку. Могли же ограничиться поездной историей. Примет-то особых нет… так, приблизительные.

— Ну, тут вы уже свою работу недооцениваете. Приметы очень конкретные. Иначе как бы я догадался?

— Это Никулкину надо спасибо сказать, — подвел черту Аристов. — Хорошо потрудился, ни одной детали не упустил.

Посоветовавшись, Аристов, Сорокин и Пономарев решили первые допросы задержанных проводить совместно. Их, естественно, беспокоило, не сговорились ли Сазонник и Матушайко на случай провала.

— Тут и вопроса нет! — сказал Сорокин. — Безусловно, сговорились. Но и сговорившись, они не могли все предусмотреть. Что-то каждый из них будет показывать по-разному. И о своем пребывании в Петрозаводске, и о том, как оттуда уехали. Тут-то мы их и столкнем лбами.

Но ни Сорокин, ни Аристов даже не могли и предположить, какой ожидает их «сюрприз».

— Вот что, Сазонник, — начал, как договорились, Пономарев, когда в комнату ввели Сазонника. — Эти товарищи интересуются вашим пребыванием в Петрозаводске в начале марта.

— В Петрозаводске? — переспросил Сазонник. И никто из троих не заметил на его лице ни тени растерянности. — Что вы, гражданин следователь. Я там и не думал находиться.

— А где же были?

— Как где? Дома. В Витебске. У меня все-таки семья: отец, мать, жена. Среди них и был. Цветы жене преподнес. Большущий букет. Она подтвердит. Какие-то фраеры что-то в Петрозаводске наделали, а я, значит, отвечай за них.

— Почему вы один? Вместе с Матушайко…

— Снова фантазия. Да я его до поезда в глаза не видел.

— Значит, вы утверждаете, что в указанное нами время находились в кругу семьи?

— Безусловно.

— Почему же вы покинули любимую семью и отправились в далекое путешествие по городам и весям?

— Захотел и отправился. Это уже совсем другой вопрос. У нас каждый человек может делать то, что он хочет.

— Формулировка не совсем точная, но пока ограничимся такой.

Затем те же вопросы были заданы Матушайко.

— В Пет-ро-за-вод-ске? — протянул тот, как будто ему назвали какой-то экзотический город на ином континенте. — Да вы что, граждане? Я в этот день, до этого дня и после этого дня был дома, в Витебске.

— Хорошо. А кто может это подтвердить?

— Кто угодно. Если же говорить об этом вечере, об этих часах, то я, если хотите, был со знакомой в пустом вагоне на путях. Любовь у нас с ней. Каюсь: перед женой виноват. Она мне алиби на этот вечер не обеспечит.

— Может, и впрямь мы не на тех вышли? — негромко произнес Пономарев, когда задержанных увели.

— Я тоже что-то стал сомневаться, — поддержал Венедикт Павлович.

— Да что вы, товарищи! — с несвойственной ему горячностью заговорил Аристов. — Лгут они! Не верю я в это алиби.

Когда Аристов выражал свои мысли столь определенно, это означало, что у него была полная внутренняя уверенность в правильности своей точки зрения. Он никогда не играл в шахматы. Но в практической работе был заправским мастером, отлично умеющим применять и композиционные, и позиционные методы. Это о нем один из молодых следователей как-то сказал: «Аристов видит на три хода вперед». А другой добавил: «На пять ходов!» И вот сейчас как раз был именно такой случай.

— Думается, необходимо немедленно ехать в Витебск, — сказал Геннадий Арсеньевич. — Вряд ли там получим что-нибудь новое, я имею в виду самую суть дела, но алиби этих прохвостов, конечно, рухнет. Тут и сомнений нет.

— Что ж, вам с Пономаревым тут работать, а мне, пожалуй, придется в Витебск собираться, — согласился Сорокин.

И он выехал в Витебск. В дороге было время, чтобы обдумать ситуацию. И вдруг он ощутил, что на него успокаивающе действует уверенность Аристова. «У Геннадия Арсеньевича большое чутье на правду», — подумал Сорокин о своем товарище.

Соседями по купе у Венедикта Павловича были средних лет молодожены, возвращавшиеся из отпуска и все время угощавшие друг друга каким-то «бабушкиным печеньем», и хмурый человек, сам с собой игравший в шахматы на миниатюрной доске, где для каждой фигурки было специальное отверстие. Он, не смущаясь присутствием остальных, сам комментировал ход партий почти по Гоголю: «А вот мы посмотрим, как вы сходите…», «Сходим наилучшим образом…» Сорокин подумал, что, судя по молодоженам, их бабушке, наверно, лет сто. Что до шахматиста, то Венедикт Павлович даже взглянул на его доску, но ничего там не увидев интересного, бросил взгляд в окно. Как и час, и полтора часа назад, поезд эскортировали березы. Их бело-черные стволы напоминали о шахматном поле. Но эта мысль только мелькнула, а вот другая задержалась надолго и отозвалась каким-то холодком в груди. Березы напоминали о крае, где прошло его становление. Вместе со щемящим чувством, разбуженным березами, пришло одно конкретное воспоминание.

Однажды поручили ему расследовать дело о наезде на дороге. Едва скользнул взглядом по материалам, полученным из милиции, как что-то кольнуло. Да, да! Фамилия привлеченного к ответственности показалась знакомой. «Не может быть! Однофамилец, конечно!»

Так вот оказалось, что не однофамилец. Добрый знакомый, оказалось. Близко сходились они когда-то.

Молча перелистывал он документы в тонкой картонной папке и помимо собственной воли вспоминал, как и когда впервые встретился с сидящим против него человеком.

Да, в Сортавальском районе это произошло. Он тогда еще учился в вечерней школе, а работал в Доме культуры. Там и познакомился с этим веселым, компанейским парнем. А сейчас они сидят по разные стороны стола…

— …Так, говоришь, не виновен?

— Не виновен.

— А почему же свидетели показывают, что машину тогда сильно тряхнуло?

— Э, да при наших дорогах и не так тряхнуть может.

— Хорошо. А экспертиза? Мнение экспертов определенное — наезд…

— У дежурного фельдшера было другое мнение…

— Так, значит, не виноват?

— Не виноват.

— Что ж, разберемся. Только я тебе вот что скажу. Зря ты правду таишь. Есть ведь смягчающие вину обстоятельства. Лежащего на дороге (выпил, оказывается, и уснул), да еще снегом припорошенного и впрямь разглядеть было нелегко. И не бросил ты его, как некоторые делают. Доставил в больницу. Все это суд учтет…

— Не виноват я.

— Ладно, разберемся.

Уточнив место происшествия, один из следователей выехал туда на машине. И сразу установил: дорога здесь на редкость ровная. Очень хорошая дорога. Теперь уже полностью подтвердилась версия о наезде.

Терпеливо знакомил Сорокин шофера со всеми выводами, во всех деталях рисовал ту обстановку, в которой произошел этот роковой случай, а человек, сидящий по ту сторону, молча слушал.

— Веня, — вдруг сказал он, — то есть гражданин следователь… Виноват я… Виноват! Ты прав: совсем снегом его засыпало. Когда увидел, уже поздно было.

— Суд учтет это.

И суд учел. Через два года, когда Сорокин уже работал старшим следователем в республиканской прокуратуре, они встретились снова. Шофер к этому времени уже возвратился к своей семье.

Да, неприятное дело ему предстоит в Витебске — допрашивать родственников задержанных в Гомеле. Ведь он заведомо знал, что, если все подтвердится, кара будет самой суровой. Уж слишком много отягчающих вину обстоятельств, да и сама вина безмерна. Но как часто бывает, как раз то, что он считал самым сложным, на деле оказалось проще, если можно такое слово употребить.

Оставив вещи в гостинице, он поехал по адресу. Дома застал и отца и мать Сазонника. Только жены еще не было — задержалась на работе.

Ему сразу понравилась обстановка, в которой жила эта семья, и те отношения, которые связывали этих двоих пожилых людей. Да и квартира была какая-то уютная, ухоженная. Телевизор соседствовал со старой зингеровской швейной машинкой, напоминая о том, что отец Сазонника — закройщик и портной. На работе он руководил производством, а дома любил иногда тряхнуть стариной, шил «для своих».

Когда Венедикт Павлович со всей возможной деликатностью изложил суть дела, Сазонник-старший поднял на него большие, уже слезящиеся глаза и сказал:

— Спасибо вам за то, что не хотите бередить наши раны. Но они и так разбережены сверх всякой меры. Дальше некуда. — И рассказал не столь уж редкую историю о том, как семья ничего не жалела для сына, а тот отвечал черной неблагодарностью, сделал жизнь своих близких совершенно невозможной.

— Стыдно признаться, но, когда его осудили, мы даже вздохнули с облегчением: может, теперь поймет. Не понял… Скажу и о нынешних делах, — продолжал Сазонник-старший, переглянувшись с женой, которая молча утвердительно наклонила голову. — Не было его дома в указанный вами период. И он, и этот мерзкий его знакомый приехали из Ленинграда позднее. В Петрозаводске? Да, по-моему, до Ленинграда они были там. Вам необходимо ознакомиться с его вещами? Пожалуйста. И понятые пусть зайдут.

Итак, алиби у Сазонника не было. Пришлось оформить письменные показания членов его семьи. По-иному нельзя. Когда Сорокин уже собрался уходить, мать Сазонника, до этого молчавшая, тихо сказала:

— Может, останетесь поужинать с нами? — В голосе ее были молящие нотки. Пусть этот человек имеет факты, которые, возможно, сурово решат судьбу ее сына, но он действует справедливо. Она чувствовала себя виноватой перед этим человеком за сына.

Сорокин согласился поужинать. Когда уходил, пришла жена Сазонника. С ней договорились о встрече на следующий день в управлении милиции.

Побывал у жены и матери Матушайко. Жили они в разных местах. Мать — в маленькой скромной комнатке, жена — в хорошо обставленной квартире. Жена сказала:

— Николай? Нет, в этот день его дома, да и вообще в Витебске не было. Постойте. Он ведь мне прислал телеграмму из Ленинграда. С Восьмым марта поздравил. Я еще подумала: почему с опозданием?.. Вот эта телеграмма.

— Разрешите приобщить ее к делу.

— Пожалуйста…

Забегая вперед, следует сказать, что впоследствии Сорокин разыскал в ленинградском почтовом отделении оригинал этой телеграммы. Да, телеграмма была отправлена уже после убийства шофера такси. Еще одно подтверждение того, что восьмого марта их в Ленинграде не было.

В Витебске встретился он и с женщиной, с которой Матушайко якобы назначал свидание в пустом вагоне.

— Да, было такое свидание, — не пряча глаз, сказала эта очень привлекательная женщина. — Было свидание. Только было оно намного раньше. Даже не припомню, когда…

С чувством исполненного долга Сорокин возвратился в Гомель. Аристов встретил его словами:

— А у нас новости. Сазонник признался, что был в Петрозаводске.

— Вот как?..

— Заговорил, потому что узнал о твоей поездке в Витебск. Ему-то лучше всех известно, что алиби у него фальшивое.

— Известно-то, известно, но почему он тогда воспользовался этим наивным доводом?

— Потому что надеялся на родителей. Мол, ради сына и на обман пойдут.

— А Матушайко?

— Тут другое дело. Этот рассчитывал, что мы ту женщину, о которой он вел речь, не разыщем, а если разыщем, то она скроет правду. Если же она не скроет, то жена скроет.

— И женщина не скрыла, и жена не скрыла.

— А у нас вот как все сложилось…

Для Аристова это дело, как и другие сложные дела, сначала напоминало непроявленную фотографию. Но тщательный анализ и сопоставление фактов привели к тому, что пленка как будто попала в проявитель и на ней постепенно начали проступать неясные для неопытного глаза контуры. Все четче, четче…

Аристов все время шел от мысли о том, что важнейшим звеном являются исчезнувшие ключи от зажигания. Очевидно, что имелась в виду попытка угона машины. Она не удалась, потому что у шофера был секрет. Но, по словам специалистов, этот секрет опытный человек мог без особого труда разгадать. Значит, преступник хотя и умел водить машину, но знал ее плохо, был технически неграмотным человеком. Значит, это не профессиональный шофер и, во всяком случае, не работник транспорта. Это случайный человек, это случайный водитель, но явно опытный преступник. До сих пор поединок между ними был незримым. Теперь Аристов решил встретиться с Сазонником.

Они сидели друг против друга — совсем неприметный Аристов и высокий, сильный, казалось, заслонивший всю камеру Сазонник. «Что ты обо мне знаешь? — как бы говорил его искоса брошенный взгляд. — Ничего ты не знаешь. Если бы знал, появились бы доказательства».

И Аристов решил действовать напрямую с этим человеком, в котором сразу угадал сильную личность, хотя и с отрицательным знаком.

— Вот что, Сазонник, — сказал он. — В поезде вы нашкодили. Это факт. Но факт, если хотите, не главный. Мы, из петрозаводской милиции, идем по вашему следу… а в связи с чем, вы сами знаете…

— О чем это мы должны знать? В Петрозаводске я, как уже докладывал, отродясь не бывал. У меня алиби.

— Слушай, ты, нет у тебя никакого алиби! Ровно через двое суток это будет очевидным для всех. Следователь по особо важным делам Сорокин выехал в Витебск, чтобы разобраться в твоем так называемом алиби. Но я хочу сказать о другом. Будь я следователь, а не сыщик, я бы стал сейчас подробно излагать всю цепь доказательств. Поверь, доказательства есть. Я же скажу коротко: вас видели, ваши приметы мы давно повсюду сообщили, и опознания не избежать. Так как, будешь говорить?

Сазонник встал, и Аристов еще раз убедился в том, какой это сильный, высокий человек. Только слегка горбится. Нечистая совесть, что ли, заставляет горбиться?

— Итак?.. — сказал Геннадий Арсеньевич.

— Итак, время обедать. Потом расскажу то самое, чего вы от меня ожидаете.

Ел он жадно и много. Собрал крошки со стола и кинул их в рот. Напился из железной кружки.

— Ну что ж, надо и ответ держать. Мы с этим Матушайко действительно были в Карелии. Я там работал после отбытия наказания по первой судимости.

— Ох и новость сообщил… На такое и продукты нечего было тратить. Да мы ваши старые дела уже проштудировали, и будь спокоен: и по Витебску будет исчерпывающий материал. Рассказывай про Петрозаводск.

— А что? Хороший город. Пиво жигулевское там — первый класс. Чего еще?.. Так что попили мы пивка в Петрозаводске, оттуда через Ленинград в Витебск отправились. В Витебске не засиделись: Киев, Кишинев, опять Киев. Домой двинули. Тогда-то и получилась эта передряга с пассажирскими вещичками. С пьяных глаз получилась. Пиши…

— Напишу. О чем разговор. В шахматы играешь? Ну, не важно. Слышал, наверно, есть там такое выражение — шах. Так вот, вам обоим шах уже объявили. И до мата недалеко. Но это дело будущего. Все суд решит. А мне прошу сейчас по свежей памяти рассказать, что и как было. Отлично знаешь, что меня может интересовать. Парень ты, как я вижу, догадливый, долго растолковывать тебе никакой надобности нет.

Но Сазонник, по-видимому, еще надеялся, что минует его ответственность за самое черное преступление. К тому же не знал он о том, что Матушайко во время их вояжей во хмелю проболтался случайному спутнику о мокром деле.

Именно о результатах этого первого допроса и рассказал Аристов Сорокину, когда тот вернулся из Витебска. Таким образом, факт пребывания обоих в Петрозаводске был установлен. Теперь нужно было выяснить главное.

— Значит, до главного еще не дошли, — заметил Сорокин. — Ничего, сейчас я за дело возьмусь. Давайте их обоих сюда.

В комнату вошли Сазонник и Матушайко. Увидев Сорокина, который, как им было известно, отсутствовал, застыли на пороге.

— Проходите, не стесняйтесь, джентльмены, — указал рукой на квадратные табуретки Венедикт Павлович. Поблескивая своими по-цыгански темными глазами, он совершенно неожиданно продолжил: — Отдохнули и хватит! Теперь раздевайтесь! Быстро!

Это неожиданное приказание захватило обоих врасплох. Всерьез говорит или шутит?

— Да вы что?

— Говорю вам — раздевайтесь…

Раздеваются, гадая, зачем это, какой здесь таится подвох.

— Белье можете оставить. А вот костюмы наденьте эти. Ну, будете говорить?

— Я буду, — вдруг сказал Сазонник, который уже сообразил, зачем следователю понадобился этот маскарад с переодеванием.

— Очень хорошо, — сказал Сорокин. — Матушайко увести, а к вам несколько конкретных вопросов. Умеете ли вы водить автомашину? Отвечайте, все равно же дознаемся. Биография ваша, как на ладони…

— Умею, но плоховато.

— То-то и оно, что плоховато… Ладно. Второй вопрос: что было в папке с молнией, которую видели у вас в руках в Петрозаводске, а до этого в Кондопоге?

Сазонник посмотрел на следователя, хотел, видимо, что-то придумать, но потом, поняв, что в самом вопросе содержится ответ, коротко бросил:

— Молоток.

— Вот это дело. Наконец пошел мужской разговор. Молоток в папке так просто не носят. Надеюсь, вы не собирались им заколачивать посылку в Витебск? Для этой цели молотки на почте есть. Слушайте внимательно третий вопрос: именно этим молотком — слово «этим» он произнес с особым ударением — вы наносили удары по голове шоферу?

— Да, этим молотком мы оба наносили удары.

— Оба?

— Оба.

— Так. Значит, убили человека, а потом куда?

— Разве он умер?

— А вы думаете, после таких травм можно остаться живым? Небось заведомо знали, зачем бьете. Убили человека, машиной завладеть не сумели. Куда затем отправились?

— Сели в автобус. Потом в Ленинград уехали.

— А в Ленинграде что делали?

— В кино ходили.

— В кино, значит… Еще один вопрос, четвертый: все ли вещи, в которых вы были восьмого марта в Петрозаводске, и сейчас с вами?

— Не все. Мое пальто сдали в Кишиневе в комиссионку.

— Где она находится, эта комиссионка, когда сдали пальто, сколько получили?

Сазонник обстоятельно ответил на все эти вопросы.

— Ясно. Можно увести. — И тут же к Аристову: — Видно, тебе, Геннадий Арсеньевич, придется здесь завершать, а мне теперь, хочешь не хочешь, надо еще в Кишинев податься. На этом пальто, которое не случайно в скупочную сдано, наверняка следы крови есть. Вот тогда цепь доказательств замкнется. Конечно, и всю эту одежду дадим на экспертизу. Не сомневаюсь, что если следы есть, то они соответствуют группе крови погибшего.

— Еще орудие убийства надо разыскать.

— Еще бы. Ведь удары наносились, судя по выводам специалистов, и тупой и острой стороной предмета. Теперь ясно, что это за предмет: молоток. А у него, как известно, действительно есть и тупая и острая стороны.

— Теперь уже нет сомнений, — добавил Аристов, — что мы имеем дело с убийством, которое было замыслено заранее. В машину не садятся, прихватив с собой молоток, спрятанный в папке с молнией.

— Что ж, давай еще кое-что подытожим, — продолжил Сорокин. — Я там, в Витебске, не только их алиби интересовался, но и вообще жизнью, которую они вели, когда вернулись из Карелии. Сазонник все время уговаривал Матушайко отправиться вместе на юг. Последний же отказывался. Но Сазонник настаивал. Он, по-видимому, боялся, что тот его заложит, и хотел иметь его под рукой. Матушайко согласился уехать из Витебска с Сазонником, которого боялся, к тому же еще больше боялся ответственности за совершенное ими совместно преступление.

Как и договорились, Аристов выехал в Петрозаводск, куда должны были отправить обоих преступников, а Сорокин двинулся на юг, в Кишинев. Здесь он без труда разыскал ту скупочную (все-таки это оказалась скупочная, а не комиссионный магазин), куда Сазонник сдал свое пальто. Теперь предстояло по описанию найти пальто. Нашел, но потратил на это уйму времени. Все старые вещи похожи одна на другую, и ему уже стало казаться, что он так и не сумеет отличить среди множества вещей ту, которую ее владелец описал, казалось, исчерпывающе подробно. Нашел все-таки. Конечно, не без помощи работников скупочной. Установил еще, что там пальто Сазонника было подвергнуто чистке, потому что на нем были пятна. Установил, какими химикатами чистили, ибо это могло пригодиться для экспертизы.

И снова поезд, и снова купе, и снова случайные спутники, а в чемодане чужое пальто — одно из звеньев, необходимых для раскрытия преступления. Как вернулся в Петрозаводск, с головой ушел в следствие. Он все время мысленно ставил перед собой вопросы, которые мог выдвинуть самый хитроумный адвокат. Роль этого адвоката для него играла его собственная совесть. Он упорно искал ответы на все вопросы, поставленные самому себе.

В ходе следствия в его руки попало письмо, направленное Сазонником одному из заключенных. Завершалось оно словами: «С приветом к тебе Вовка Сизый». Не надо было обладать особой проницательностью, чтобы прийти к выводу, что Сизый — это кличка Сазонника. А писал он некоему Капустину.

Надо было выяснить, кто такой этот Капустин, какое он имел отношение к Сазоннику и Матушайко, не было ли у них преступных связей. Этим пришлось заниматься параллельно, не прекращая основного расследования. А заниматься надо было, ибо слишком уж безоблачной выглядела биография Сазонника за период между выходом из места заключения и убийством, совершенным в Петрозаводске.

Вряд ли есть смысл подробно рассказывать о том, как Сорокин и Аристов доводили до конца это оказавшееся таким запутанным дело. Постепенно полностью прояснилось все, что предшествовало тому дню, когда в поселке кирпичного завода была обнаружена одинокая «Волга», уткнувшаяся в сугроб.

Началось с того, что Сазонник и Матушайко купили в городе слесарный молоток. Да, так он и называется — слесарный. Положили его в папку с молнией, с той поры всегда находившуюся в руках Сазонника. Зачем они приехали в город? Зачем купили этот молоток? И то и другое тоже было выяснено. В город они приехали затем, чтобы ограбить банковского кассира. Долго присматривались, примерялись и, несмотря на всю наглость Сазонника и всю хитрость Матушайко, вынуждены были признать, что здесь ничего не получится.

Тогда оба поездом приехали в Кондопогу. План был продуман до мельчайших подробностей. В Кондопоге они намеревались взять такси до Петрозаводска, шофера в дороге убить с помощью находящегося в папке молотка, а затем уже продолжить свой путь в машине, чтобы впоследствии, совершив хорошо подготовленное ограбление, быстро скрыться на ней.

Такси до Петрозаводска они подрядили и уже хотели устроиться — один в салоне, другой рядом с шофером, — когда к машине подошла женщина.

— В Петрозаводск? — спросила она.

— В Петрозаводск, — ответил шофер.

— Тогда возьмите меня с собой.

— Пожалуйста, если товарищи не возражают…

Но «товарищей» это не устраивало. Пассажирка срывала все их планы. Нет, они не задумываясь убили бы и эту женщину, но такое двойное убийство могло попросту сорваться. Сазонник помялся, поглядывая на незнакомку, а потом вдруг сказал:

— Мы, пожалуй, не поедем на такси…

Они ушли, а женщина уселась возле шофера, надеясь, что скоро найдутся другие пассажиры. Она и не подозревала, какой страшной опасности только что избежала. И уж, конечно, не знала о том, что впоследствии ей предстоит об этой встрече рассказать следователю.

Итак, на этой машине они не поехали. Тем самым был спасен этот шофер и решена судьба другого водителя такси, который в эти минуты был в кругу своей семьи и которому предстояло принять утреннюю смену как раз у того самого таксиста, что избежал опасности в Кондопоге.

Когда утром восьмого марта Силюков выехал в рейс, мог ли он подумать, что это его последний рейс, что он падет от рук убийц, а орудием убийства послужит молоток, предназначенный для сугубо мирных, слесарных дел.

Кстати, о молотке. Уже в Петрозаводске преступники сообщили следователю, когда и где они бросили молоток. Вскоре молоток был найден: его обнаружил мальчик на крыше сарая. Молоток подвергся тщательному изучению. Это было необходимо: для восстановления картины убийства очень важны были данные экспертизы, установившей, что удары наносились то тупой, то острой стороной предмета, причем с разной силой. А сила была разная потому, что в разное время молоток пускали в ход то Сазонник, то Матушайко. Теперь была возможность проверить этот вывод с помощью экспериментов.

В ходе расследования немалую роль сыграло изучение одежды задержанных и, в частности, того пальто, за которым Сорокин ездил в Кишинев. Речь шла о следах, похожих на кровь. Но была ли это действительно кровь? Если же была, то чья? Одно дело определить группу крови, взяв ее на исследование у человека. Совсем иное, если попытаться сделать это, пользуясь для анализа сухими следами.

Вещи Сазонника и Матушайко подверглись тщательному исследованию. Тут не могло иметь места ничего приблизительного, выводы могли быть только категоричными. И эти категоричные выводы были сделаны. Эксперты свидетельствовали: речь идет о брызгах крови той же группы, что у погибшего Силюкова, и совершенно иной, чем у самих Сазонника и Матушайко. Учитывая все обстоятельства, это были улики, имеющие силу неопровержимых доказательств.

Сорокин уверенно вел дело к завершению. По очереди допрашивали Сазонника и Матушайко. Эти двое вели себя очень по-разному. Если первый, уличенный в преступлении, решительно пошел на саморазоблачение, то второй, привыкший в жизни действовать исподтишка, а в трудную минуту прятаться за спину дружков, и тут оставался верен себе. Он увиливал от прямых ответов, все отрицал, клялся в непричастности к убийству. В сущности, это были волк и шакал.

«И все-таки эти сравнения весьма приблизительны, — размышлял Сорокин. — Тот же Сазонник наносил своей жертве удары сзади, действуя по-шакальи».

Так и сказал Сорокин перед очередным допросом Сазоннику.

— И совершенно правильно, гражданин следователь, — не задумываясь отозвался тот. — В каждом волке живет шакал. Но вот что в расчет возьмите: ни в одном шакале не живет волк.

— Что ж, верно. А отсюда лишь шаг до признания того, что действовали только вы, а не вместе с ним.

— Не ловите на слове. Начинал я, продолжали вместе. Этого я и прежде не отрицал. Разве этот мозгляк может что-нибудь начать? Ни хорошего, ни плохого не может.

Этот разговор вспомнил Сорокин, допрашивая в очередной раз Матушайко.

— Значит, не причастен? — сказал Сорокин. — А по делу с той девчонкой, в связи с которым отбывал наказание, тоже был не причастен?

— Ну, я только присутствовал тогда, а делали другие.

— Лжешь! — не сдержался Сорокин. — Доказано, что хотя и молод был, а первую скрипку играл. Над девушкой, в сущности над ребенком, издевался… Ты, ты издевался, не кто-то.

— Так за то я и сидел, — сдался Матушайко.

— За то тебе вышки мало… — Сорокин встал и, жадно затянувшись табачным дымом, прошелся по комнате. В эти минуты он буквально делал усилия, чтобы держать себя в руках. — Ну, ладно, вернемся к тому, о чем вели речь.

— Я не убивал!.. — снова прозвучали, будто с магнитофонной ленты, слова Матушайко.

— А кто убивал?

— Сазонник.

— А почему хвастал тогда этому кишиневскому, что совершил мокрое дело в Петрозаводске?

— Так сказал, для красного словца.

— Черное твое словцо, и душа черная. Ладно, скажи лучше, зовут тебя как?

— Так написано ж в деле — Николаем.

— А ты знаешь, что́, умирая, произнес убитый вами человек?

— Откуда ж мне знать…

— Произнес молящим голосом: «Николай, оставь…» Тебя он молил. А почему тебя? Да потому что ты ему в этот момент голову долбил. Ты долбил, ты добивал. Волки убивают, а шакалы — добивают. Шакалья мораль, если уж попытаться ее сформулировать, — это за чужой спиной прятаться, даже того, с кем на дело шел, предавать.

— Попробуй предай Сазонника — и капут тебе.

— Вот-вот! Значит, ты его все-таки предавал?

— Нет.

— Любопытно. А сейчас, себя посторонним наблюдателем в этом деле представляя, разве не сваливаешь все на него? Он-то своего участия не отрицает.

— А я отрицаю.

— Хорошо. — Следователь нажал кнопку, вошел дежурный. — Пригласите сюда для очной ставки гражданина Сазонника.

Матушайко сразу переменился в лице. Он с ужасом глядел на дверь, из-за которой вот-вот должен был появиться тот, кого он смертельно боялся. Сазонник вошел и, не глядя на недавнего «кореша», обратился к следователю:

— У меня есть заявление, гражданин следователь.

— Хорошо. Я вас внимательно выслушаю. Но попозже. А сейчас прошу повторить, что вам известно об участии гражданина Матушайко в убийстве шофера Силюкова.

— Что, этого? Какое такое участие? Просто вместе и убивали. — Говоря это, Сазонник не мигая смотрел на Матушайко, скорчившегося в углу.

— Нет, нет! — забился тот в истерике.

— Вот мразь. Умел напакостить, умей и ответ держать. Когда я с машиной возился, уже после того, как мы того парня на заднее сиденье перетащили, стал он приходить в себя. «Добавь ему!» — сказал я. И Матушайко стал бить шофера по голове. Еще как бил! Может, его удар и был смертельным. Впрочем, не утверждаю. Это же мразь, и убить как следует не умеет.

— Нет, нет! — кричал Матушайко тонким, визжащим голосом, заполнив своим «нет» всю эту тесную комнату. Но весь вид его, блуждающие его глаза, его дрожащие, похожие на щупальца руки выдавали: да, да, да!

— Да вы только поглядите на эту гниду, гражданин следователь, — сказал Сазонник. — Тут и издали видно, что врет. А зачем врать, когда пойманы мы с поличным.

Матушайко увели.

— Что ж, давайте ваше заявление.

— Хочу перед смертью совесть очистить.

— Так уж сразу и перед смертью?

— Не надо, гражданин следователь, я — не Матушайко и в кодексах разбираюсь. Понимаю, что меня ждет, и думаю — по заслугам. Вы ведь, кажется, у моих родителей были?

— Был.

— Ну и как они?

— Хорошие люди.

— И я думаю, что хорошие. Сын только у них не больно хороший.

— Запоздалое признание.

— Понимаю, что запоздалое. Поэтому тут точку поставим. Я вот о чем хотел сказать. На мне там, в Витебске, много нераскрытого числится. Пусть будет как на духу. Пишите…

И Сазонник неторопливо, со всеми деталями стал рассказывать о том, какие преступления были совершены им в Витебске, при каких обстоятельствах, когда, в отношении кого.

Когда Сазонника увели, Сорокин долго еще курил в одиночестве, обдумывая услышанное. А потом стал писать письмо в Витебск, содержащее данные о нераскрытых преступлениях. В совершении некоторых из них участвовал и тот Капустин, к которому обращался с письмом Сизый — Сазонник. Был еще некий Корольков, по кличке Тарзан. Вырисовывалась фигура и некоего Цыгана, якобы обладавшего огнестрельным оружием. Многие белые пятна, которые оставались в работе витебских оперативников, теперь обернулись фактами.

…Человек идет в гости. Он шагает через ступеньку, спешит. Его ждут уже четверть часа сверх назначенного срока. На кончике пальца мерно покачивается перевязанная голубой лентой коробка с тортом «Сказка». Ступенька… Еще ступенька… Рука тянется к звонку…

Какой-нибудь сантиметр отделял указательный палец от белой пластмассовой пуговки звонка. Еще мгновение — и он дотянется. Не дотянулся. На голову человека обрушивается удар. Он падает на площадку лестницы. Сазонник склоняется над потерявшим сознание, отбросив ногой коробку с тортом. Забирает деньги. Быстро спускается вниз и исчезает во тьме. Человека в тяжелом состоянии доставляют в больницу. Он ничего не может рассказать о том, что с ним произошло. Он никого не видел, ничего не слышал. Он вообще не знает, что такое случилось.

Примерно то же было и в других случаях. Удар по голове тяжелым предметом был излюбленным приемом Сазонника и его дружков. Вот и в Петрозаводске они с Матушайко сделали то же.

…Это был судебный процесс, который длился четыре дня. Верховный Суд Карельской АССР рассмотрел уголовное дело по обвинению Сазонника В. И. и Матушайко Н. П. в совершении разбойного нападения и убийстве шофера такси В. А. Силюкова. По делу также был привлечен в качестве обвиняемого Капустин В. П., участвовавший вместе с Сазонником в совершении ряда преступлений на территории города Витебска.

Состоялись прения сторон. С речью выступили государственный обвинитель, старший советник юстиции Я. Н. Бравый и общественный обвинитель шофер Д. П. Гиенко. Подсудимых защищали адвокаты М. Ф. Бобровникова, И. А. Левитте и М. Ф. Ханжина. Суд, под председательством Н. А. Белотелова, вынес приговор. Сазонник и Матушайко были приговорены к смертной казни — расстрелу, Капустин — к шести годам лишения свободы.

Такова газетная хроника.