Следующая неделя пролетела в сплошных, суматошных, но на удивление приятных и наполненных смыслом хлопотах. В воздухе, еще теплом и густом от позднего летнего солнца, уже витало неумолимое предчувствие перемен, легкий металлический привкус и прохладный след приближающейся осени. Совсем скоро, по точным прогнозам Джека, основанным не только на приметах, но и на положении звезд и состоянии растений, ожидались первые затяжные, осенние дожди в этом году. И к ним следовало основательно подготовиться, будто к небольшой, но серьезной осаде, загодя укрепив все свои позиции.

В лесах, окружавших поместье густым, пестрым от первых желтеющих листьев кольцом, вовсю кипела работа. Крестьяне, от мала до велика, с плетеными корзинами и лукошками за спиной прочесывали знакомые с детства чащобы, собирая щедрые дары природы — рубиновые брусничные бусины, прятавшиеся под кожистыми листочками, золотистые, как монетки, лисички, крепкие, пахучие боровики с бархатными шляпками и кисловато-горьковатую клюкву, уже набравшую сок на болотистых кочках. На реке и в лесных озерах рыбаки с завидным терпением ставили и проверяли сети, вытаскивая на блестящую от воды траву увесистых, извивающихся щук, серебристых язей и полосатых окуней. Охотники, взявшие с собой не только луки, но и силки, уходили на несколько дней вглубь владений, возвращаясь с ценными трофеями — тушками упитанных диких уток, тетеревами с яркими бровями, а то и молодым, не слишком опасным кабаном. Значительная часть всего этого природного изобилия, как и было договорено изначально, отправлялась ко мне в усадьбу в виде натурального, отработанного веками оброка. Внутренний двор то и дело заполнялся скрипучими телегами, груженными туго набитыми лукошками с грибами, бочками с соленой впрок рыбой, связками ощипанной и выпотрошенной пернатой дичи, от которой шел сладковатый запах свежего мяса и пуха.

Найра Эста, моя неутомимая и энергичная экономка, превратила просторный каменный подвал и прохладные кладовые в настоящий, тщательно продуманный стратегический резерв на долгую зиму. Воздух там теперь был густо и сложно пропитан едкими ароматами уксуса, терпких пряностей, душистых сушеных трав и крупной соли. Она лично, с подоткнутым подолом и засученными рукавами, руководила целой артелью кухонных работниц: засолкой грибов в дубовых кадках, где они укладывались слоями с листьями смородины и хрена; варкой янтарного варенья и густого повидла в огромных медных тазах, над которыми стоял сладкий пар; копчением окороков и жирной рыбы в специальной, сложенной из кирпича коптильне, дымок от которой вился над усадьбой с раннего утра. Ее обычно строгое лицо в эти дни сияло глубоким удовлетворением образцовой хозяйки, видящей, как полнеют на глазах ее закрома.

Джек уже дважды за эту неделю приезжал ко мне с подробными, обстоятельными докладами, скрупулезно расписывая, что, в каких объемах и откуда удалось собрать, привезти и заготовить. Он приходил в кабинет с толстой, потрепанной на углах кожаной тетрадью, пахнущий дымом костров, хвойным лесом и лошадиным потом, и его размеренные рассказы были до предела точны и обстоятельны, подкрепленные цифрами и фактами.

Но самое главное, что случилось на той неделе, — я наконец-то занялась тем, что давно назревало, как нарыв: я набрала себе новых, недостающих людей в усадьбу.

Да, здесь, конечно, уже имелся штат прислуги, и довольно обученной и сноровистой. Но он покрывал лишь базовые, повседневные нужды, далеко не по всем специальностям, необходимым для полноценного, бесперебойного и эффективного функционирования такого большого и сложного хозяйства. Базовые потребности закрывались, но о настоящем комфорте, глубоком порядке и уж тем более о каком-то стратегическом запасе прочности речи не шло.

Например, на всю конюшню, где стояло с полтора десятка лошадей — от выездных рысаков до рабочих тяжеловозов, — имелся один-единственный конюх, старый, знающий Томас, настоящий знаток своего дела, но уже немолодой, с больной спиной и трясущимися от возраста руками. Он физически не справлялся с возросшим объемом работ, а при нем не было ни помощников, ни подмастерья, чтобы как следует ухаживать за всеми лошадьми, ежедневно чистить горы сбруи, своевременно подковывать животных и поддерживать в идеальном порядке кареты, коляски и грузовые телеги. Это была одна из многих брешей, требовавших срочного устранения.

До сих пор в усадьбе, к моему глубочайшему удивлению, не было своих, штатных швей, что казалось вопиющей недальновидностью. А ведь потребности были огромными: требовалась не только повседневная починка и штопка, но и полноценный пошив — огромное количество униформы для слуг, постельного белья, столового текстиля, тяжелых портьер для бесчисленных окон, да и мне самой отчаянно требовались новые, более практичные и удобные платья и нижнее белье, нежели те театрально-роскошные, но неудобные наряды, что составляли гардероб прошлой хозяйки. Все приходилось заказывать у городских портных, что было не только долго и хлопотно, но и разорительно накладно, учитывая объемы и аппетиты мастеров.

И я, отбросив сомнения, решительно взяла дело в свои руки. Через Джека, который, кажется, знал в округе каждого жителя, были разосланы лаконичные, но четкие объявления в ближайшие деревни и села о поиске персонала определенных специальностей. Я лично, к ужасу чопорного дворецкого Готфрида, проводила скромные, но вдумчивые «собеседования» в своей приемной, что вызывало немой, почти панический ужас у самого дворецкого и становилось предметом бурного, затишного обсуждения на кухне и в служительских. Я искала не просто безликих слуг, исполняющих приказы; я искала людей, на которых могла бы положиться, чьи глаза говорили бы об уме и усердии, а не только о покорности. И в конце концов, после долгих раздумий, я наняла тех, кого посчитала нужным. Юного, крепкого, как молодой дубок, парня по имени Лоренц с удивительно честными, светло-карими глазами, который, заливаясь румянцем, признался, что с детства горел желанием работать с лошадьми и знал в них толк. И двух сестер-портних из соседней деревни — Марту и Клару, чьи работы, принесенные на пробу найрой Эстой, говорили сами за себя: мелкие, аккуратные, крепкие швы, сложные вышивальные стежки и виртуозное умение экономно, почти без отходов, раскраивать драгоценную ткань.

Этот процесс был для меня в новинку, непривычен и даже немного пугал — самой выбирать людей, которые отныне будут окружать меня каждый день, чьи судьбы теперь были тесно переплетены с моей. Но вместе с тем это давало и странное, обнадеживающее чувство контроля над собственной жизнью, чувство, что я наконец-то не просто беспомощно плыву по течению абсурдных обстоятельств, а начинаю по-настоящему, осознанно обустраивать свой быт и свое пространство в этом мире.

Но тишина и относительное спокойствие, как я уже успела на своем недолгом опыте понять, не могут длиться в этом полном интриг мире вечно. А потому, в первый же день настоящей, ощутимой осени, не календарной, а той, что приходит с погодой, когда небо на рассвете затянуло сплошной пеленой свинцовых, низких туч и с утра принялось накрапывать холодный, назойливый, пронизывающий до костей дождик, ко мне в кабинет прилетел магический вестник.

Почта здесь, как я с изумлением узнала, доставлялась преимущественно с помощью магии, что было одновременно и удобно, и слегка жутковато. Даже у самых бедных аристократов и купцов средней руки имелись в распоряжении эти странные, неодушевленные, но разумные на свой лад существа — магические вестники. Они появлялись ниоткуда с легким хлопком сжимаемого воздуха и исчезали в никуда, материализуясь прямо в холлах или кабинетах домов, оставляя после себя на резных столиках для корреспонденции или в безупречных ладонях дворецких письма, записки, поздравительные открытки, счета и тому подобные вещи. Если на послание требовался срочный ответ, вестник — обычно это была небольшая, размером с голубя, фигурка из полированного металла или фарфора, покрытая витиеватыми рунами — мог застыть в воздухе, подобно изящной, парящей статуэтке, и добросовестно, недвижно ждать, пока адресат его напишет. Если же ответа не требовалось, он растворялся в пространстве сразу же, как только письмо было вручено, оставляя после себя лишь легкий запах озона и ощущение чуда.

Вестник, прилетевший ко мне в это пасмурное, пропитанное сыростью утро, был особенно изысканным и оттого еще более зловещим. Он был похож на крупную, размером с мужскую ладонь, стрекозу с брюшком из отполированного до зеркального блеска черного дерева и хрупкими, переливающимися перламутром стеклянными крылышками, в которых даже в этот бессолнечный день играл и преломлялся тусклый серый свет. Он беззвучно, как призрак, вспорхнул в холле, сделав несколько неестественно изящных кругов под самым кессонным потолком, а затем спустился и замер в воздухе прямо перед моим невозмутимым дворецким, Готфридом, протянув ему тонкие, словно часовые пружинки, лапки, в которых был зажат сложенный пополам лист плотной бумаги с оттиском сургучной печати. Как только конверт перешел в безупречные белые перчатки слуги, вестник дрогнул, его хрупкие крылья рассыпались на мириады сверкающих, как иней, пылинок, а темное тельце испарилось в воздухе, не оставив ни единого следа, кроме легкого запаха остывшего металла и статического электричества.

Письмо на маленьком серебряном подносе с гербом рода принесли мне в кабинет, где я как раз просматривала хозяйственные отчеты. Я с любопытством, смешанным с легкой тревогой, взяла его в руки, ощущая под пальцами плотную, дорогую, слегка шероховатую бумагу верже. Мой взгляд сразу же выхватил незнакомый, внушительный герб на темно-синем сургуче — стилизованная островерхая башня, о подножие которой бились и разбивались две яростные волны. Я перевернула конверт, удостоверившись, что с адресом и титулом не ошиблись, и холодок пробежал по спине:

«Её Светлости, маркизе Светлане Д’Эруа, в её поместье «Алые Розы»». Сердце почему-то заколотилось чуть чаще и громче, отдаваясь в ушах. Я аккуратно, изящным ножом для бумаги с рукоятью из слоновой кости, вскрыла конверт и развернула сложенный лист.

Почерк был твердым, уверенным, с сильным, почти агрессивным нажимом, оставлявшим легкие вмятины на бумаге. Чернила были густыми, черными, с золотистым отблеском.

«Ваша светлость,

Уведомляем вас, что прибудем в ваше имение завтра вечером.

С совершенным почтением».

Далее следовала размашистая, энергичная подпись:

«Герцог горт Мартанарский, с братом».

Я моргнула раз, второй, третий, ожидая, что буквы поплывут, исказятся и исчезнут, оказавшись дурной шуткой, миражом или последствием переутомления. Но письмо не исчезало, оно лежало в моих внезапно похолодевших руках тяжелым и весьма ощутимым доказательством надвигающейся бури, грозящей смешать все мои недавно налаженные планы.

Никакого герцога горт Мартанарского и его загадочного брата я знать не знала, ведать не ведала. Их имена ничего не говорили ни моей земной памяти, ни обретенным здесь, в записках и хрониках. Герцог! Это был титул на целый порядок выше моего, из другого, высшего эшелона власти. Его внезапный, ничем не спровоцированный визит — событие огромной, немыслимой важности, честь… и колоссальная, непредсказуемая угроза. Что, в каких божественных чертогах, могло понадобиться столь высокопоставленной особе в моем скромном, пусть и процветающем, но все же провинциальном поместье? Откуда этот интерес?

У меня был всего лишь один день. Один день, чтобы подготовиться к визиту высочайшей особы, о намерениях, характере и вкусах которой я не знала ровным счетом ничего, кроме грозного титула и лаконичности его послания.