Из древних, доисторических, туманных верований о всепорождающей, щедрой Матери-Земле и грозном, карающем Отце-Небе со временем, как кристаллы в перенасыщенном растворе, выкристаллизовалась и оформилась вера в семь основных, верховных и множество «побочных», местных, почитаемых в отдельных долинах или у определенных ремесленных гильдий, божеств. Детьми этих первозданных, стихийных титанов, согласно хроникам, были могучий, не знающий сомнений бог всего сущего, порядка и неумолимого закона Артикус, добрая, терпеливая богиня домашнего очага, семьи и тонких ремесел Дестара, яростный и неистовый, пьянеющий от битвы бог войны, мужества и чести Ортан, и прекрасная, капризная, непредсказуемая богиня любви, красоты и безудержной страсти Ирринаса. Их дети, третье, завершающее пантеон поколение, представляли собой более близкие к людям силы: безудержный и жизнерадостный, вечно юный бог флоры и фауны, охоты и плодородия Гаррис, мрачный и неумолимо справедливый бог жизни и смерти, судьбы и забвения Эрран, и хитроумный, предприимчивый, с быстрыми глазами бог торговли, богатства, дальних путешествий и нерушимых договоров Юнар.

Именно на этой священной семерке, этом каркасе мироздания, и держался весь пантеон, пронизывая собой, словно кровеносная система, все аспекты жизни этого мира — от клятвы солдата, целующего меч и взывающего именем Ортана на поле боя, до тихой молитвы торговца, жгущего благовония перед статуэткой Юнару перед заключением выгодной сделки, от мольбы крестьянки Дестаре о благополучии семьи до страшных шепотов в ночи, обращенных к Эррану с просьбой о скорейшей кончине для мучившего деревню тирана.

Я старательно, почти с благоговением, водила указательным пальцем по шероховатой, пожелтевшей от времени бумаге, шепотом, как заклинание, повторяя имена, титулы и сферы влияния каждого божества, стараясь удержать в уме всю эту сложную, запутанную, но абсолютно необходимую для выживания информацию. Перед моим мысленным взором вставали их лица с иллюстраций-гравюр: суровое, бородатое чело Артикуса, держащего весы и свиток закона; добрые, лучистые глаза Дестары, склонившейся над прялкой; воинственный, пламенный взор Ортана в сияющем шлеме. В голове гудело и звенело от напряжения и обилия новых сведений, будто я вновь готовилась к самому важному экзамену в своей жизни, от которого зависело все. В каком-то смысле, отстранившись от абсурда ситуации, так оно и было — один провал в знании местных обычаев или богословских тонкостей мог стоить мне репутации, влияния, а в худшем случае — и жизни.

Когда в дубовую, массивную дверь книгохранилища постучали — тихо, почтительно, но с настойчивой регулярностью, — этот четкий, реальный звук резко вырвал меня из водоворота божественных родословных, эпических деяний и теогонических войн. Я вздрогнула, словно очнувшись ото сна, оторвавшись от призрачного мира мифов, и почувствовала, как глаза слипаются от долгого напряжения и чтения при тусклом свете.

— Войдите! — крикнула я, с усилием возвращая сознание из заоблачных чертогов богов в прохладную, пропитанную запахом старой бумаги реальность библиотеки.

Дверь бесшумно отворилась, впустив в тишину комнаты легкий скрип петлей. Порог переступила одна из младших служанок, девочка лет четырнадцати по имени Лира, с круглым, румяным лицом и большими, испуганными глазами. Она замерла в почтительной позе, опустив глаза долу и сжимая перед собой подол белоснежного, накрахмаленного фартука своими красными от работы руками.

— Госпожа, обед подан в малой столовой, — тихо, но на удивление четко доложила она, сделав маленький, отработанный до автоматизма поклон. — Повар Генрих почтительно спрашивает, не желаете ли вы сегодня к жаркому из фазана игристого?

Я медленно, с чувством, закрыла тяжелый фолиант, с наслаждением потянулась, чувствуя, как затекли и ноют мышцы спины и шеи от долгого сидения в одной позе. За свинцовым стеклом окна солнце уже стояло высоко, его лучи золотили паркет, безмолвно указывая на то, что полдень давно наступил.

— Спасибо, Лира. Передай Генриху, что игристое пусть подаст, только то, что посветлее и посуше. Я сейчас спущусь.

Девушка быстро, как мышка, кивнула и так же бесшумно ретировалась, бережно закрыв за собой тяжелую дверь, не издав ни звука. Я еще секунду посидела в гулкой тишине, глядя на закрытую книгу, на потускневший от времени тисненый символ Древа Мира на ее потертой кожаной обложке. Зерна новых знаний медленно оседали в голове, перемешиваясь и входя в конфликт с привычными, рациональными земными представлениями. Было странно, непривычно и немного страшно осознавать, что для всех окружающих меня людей эти семь богов и десятки их спутников и детей были не мифами для развлечения, а самой что ни на есть суровой реальностью, живой силой, которая, по их глубокому убеждению, могла как милостиво помочь, так и жестоко покарать за малейшую провинность.

Собравшись с мыслями, отогнав остатки мифических образов, я встала, поправила складки платья и направилась к выходу. Обед, земные яства и повседневные, приземленные заботы ждали своего часа, напоминая, что какой бы волшебной ни была эта реальность, она все же требовала решения самых что ни на есть прозаических задач.

К тому моменту, как я спустилась в малую столовую, где в отсутствие шумной компании накрывали скромный обед, там уже сидела Эрика. Она устроилась чуть поодаль, у самого окна, залитого полуденным солнцем, которое золотило скатерть и выявляло мельчайшие пылинки, танцующие в воздухе. При моем появлении она сразу же поднялась, слегка опираясь тонкими пальцами на резную спинку стула для равновесия. Ее движение было осторожным, но лишенным прежней робости.

— Добрый день, ваша светлость, — ровно, без тени подобострастия, но с четко выверенной, неоспоримой почтительностью поздоровалась она. Голос ее звучал тихо, но уверенно.

Я кивнула, подходя к столу. Льняная скатерть приятно холодила ладони.

— Садись, Эрика, не стой церемонно. Гости тебя не тревожили? — спросила я, усаживаясь на свое место во главе стола и расправляя на коленях тяжелую льняную салфетку.

Эрика качнула головой, снова опускаясь на стул. Луч солнца выхватывал из ее темных волос рыжеватые пряди.

— Нет, все в порядке. Я почти не выходила из комнаты. Слуги приносили еду. — Она помолчала, разглядывая узор на крае столешницы, а потом тихо, почти шепотом, добавила: — Я слышала, как они уезжали. Очень громко. Кареты гремели, будто обрушилась скала.

— Да, они всегда уезжают громко, — вздохнула я, ловя взгляд служанки, готовой начать подачу. — Словно хотят, чтобы их отсутствие заметили так же явно, как и присутствие. И чтобы эхо их отъезда звучало в наших ушах как можно дольше.

Я была искренне рада, что все обошлось без эксцессов и никто не потревожил хрупкий мир Эрики. Впрочем, я сильно удивилась бы, если бы кто-нибудь из моих «дорогих» родственников вообще узнал или вспомнил о ее существовании. Для них каждый, кто находился хоть на ступеньку ниже их самих на социальной лестнице, просто не существовал, был человеческой пылью, не заслуживающей ни малейшего внимания, разве что мимолетного, презрительного взгляда. Они бы скорее заметили и начали обсуждать новую породу охотничьих собак или качество сукна на ливрее лакея, чем живую, дышащую девушку с ее собственными мыслями и страхами.

Слуги тем временем, словно тени, начали подавать обед. В отличие от вчерашнего пышного пиршества, еда была простой, домашней, но от этого не менее вкусной и изысканной: легкий, прозрачный куриный бульон с золотистыми гренками и веточкой петрушки; запеченная до хрустящей корочки речная форель, сбрызнутая лимоном и усыпанная свежим укропом; нежные, тающие во рту тушеные в сливках молодые овощи с грядки — сладкая морковь, сочные кабачки и тонкая спаржа; и на десерт — воздушный, с пылу с жару яблочный штрудель с хрустящей корочкой, подаваемый с душистым ванильным соусом. От каждого блюда тянулся свой, соблазнительный аромат, сливавшийся в общую симфонию, куда более приятную, чем вчерашняя тяжелая смесь дорогих духов и жареного мяса.

Мы ели не спеша, в комфортном, почти созерцательном молчании, изредка прерываемом лишь мерным тиканьем маятника напольных часов в углу да мягким звоном серебряных приборов о фарфор. Солнечный свет, льющийся из высокого окна, рисовал на столе теплые прямоугольники и заставлял играть бликами в хрустальном графине с водой. Я первая нарушила эту умиротворяющую тишину, задав нарочито нейтральный, бытовой вопрос:

— Ну, как твоя книга? «Сказания о великих рыцарях»? Ты вчера собиралась дочитать главу про подвиги Огарната.

Эрика заметно оживилась. Книги были той единственной темой, где ее привычная робость отступала, уступая место искреннему увлечению. Ее глаза, обычно потупленные, встретились с моими, и в них вспыхнул огонек.

— О, да! Я дочитала… — она на мгновение замялась, тщательно подбирая слова, словно перебирая жемчужины. — Это так грустно и так прекрасно одновременно. Как из-за слепой любви можно в одночасье потерять все… и честь, и доверие друзей, и милость собственного короля… Мне его безумно жаль, и королеву Гисару тоже, она ведь тоже стала заложницей его страсти. А Мланет… — она покачала головой, — он такой коварный! Его речи сладки, но за ними скрывается одна лишь холодная расчетливость.

Я улыбнулась, откладывая вилку и отодвигая пустую тарелку из-под десерта.

— Да, классический любовный треугольник, проверенный временем. Трагедия, которую можно было бы избежать, сумей они вовремя обуздать свои пылающие страсти и включить рассудок. Но тогда, — я сделала легкий жест рукой, — не было бы и этой великой, вечной легенды, заставляющей потомков вздыхать вот уже третье столетие.

— А на Земле… у вас там тоже есть такие легенды? О великой, но несчастной любви? — робко, с любопытством, от которого она не могла удержаться, поинтересовалась Эрика, слегка склонив голову набок.

— Есть, — кивнула я, глядя на колеблющееся пламя свечи в серебряном подсвечнике. — И их немало. Практически один в один, те же сюжеты, те же роковые ошибки и разбитые сердца. Только имена, замки и названия королевств другие. Природа человеческих чувств, видимо, везде одинакова.

Мы еще немного поговорили о книгах, сравнивая сюжеты, и потом разговор плавно, сам собой, перетек на спокойные, повседневные дела. Я спросила, удобно ли ей в новой комнате под самой крышей, не нуждается ли она в чем-то из одежды или мелочах для рукоделия, как продвигается ее вышивка — я заметила изящный, тонко прошитый узор из вьющихся побегов плюща на манжете ее простого, но чистого платья.

Эрика отвечала немногословно, обдумывая каждую фразу, но без прежней, съедающей ее скованности. Она рассказала, что горничная Анна, видя ее интерес, сама предложила помочь и подобрала для нее шелковые нитки нежных оттенков из кладовой, и что вид из ее окна на цветущий розовый куст очень вдохновляет ее на новые узоры.

Этот неспешный, лишенный суеты обед, без придыханий, скрытых уколов и постоянных, тягостных просьб о деньгах, был для меня настоящей отдушиной, глотком свежего воздуха после вчерашней бури. Простая, почти семейная, беседа о ничего не значащих мелочах, о книгах и погоде, о розах и вышивке. В такие редкие, драгоценные моменты этот странный и пугающий мир не казался таким уж враждебным и чужим. Здесь, за этим столом, в лучах заходящего солнца, с этой тихой, умной и ранимой девочкой, я могла на время отпустить бдительность, перестать быть маркизой и просто быть собой. Немного уставшей от постоянной игры, немного ностальгирующей по иной жизни, но — собой.