Конечно, я позволила. Мало того, я была только рада переложить хоть часть этой гигантской головной боли на его плечи. Ричард сразу же продемонстрировал, что значит ресурсы герцогского дома. Уже на следующий день, пока я с утра до вечера писала и рассылала с магическими вестниками срочные приглашения всем своим многочисленным родственникам, в усадьбе началось нечто похожее на развертывание полевого штаба.

Практически без перерыва в холле то и дело вспыхивали порталы. Но на сей раз это были не изящные стеклянные стрекозы, а полноценные «грузовые» врата, через которые слуги в ливреях Мартанарских вносили и вносили припасы. Это было завораживающее зрелище. Двое крепких мужчин входили в сияющий круг в столице и выходили из него в моем холле, неся на плечах целые окорока, связки колбас и огромные восковые круги сыра. Следом несли бочки с вином и пивом, мешки с мукой, сахаром, орехами и сухофруктами.

Найра Эста, моя экономка, сначала металась в растерянности, пытаясь всем руководить, но вскоре появился дворецкий Ричарда — тот самый невозмутимый пожилой мужчина. Он взял организацию на себя, и работа закипела с такой слаженностью, будто готовили не к свадьбе, а к осаде.

Кладовые и подвалы заполнялись с головокружительной скоростью. Не было и речи о том, чтобы «наскрести» на обед. Теперь речь шла о том, чтобы вместить все изобилие. Повар, сияя от счастья, получил в свое распоряжение дичь, рыбу и овощи в таком количестве, что хватило бы на три зимы.

Слуги Ричарда, работая вместе с моими, провели тотальную ревизию всех комнат в усадьбе. Из запасников доставали дополнительную мебель, матрасы, тюфяки. Были подготовлены даже чердаки и летние флигели — на самый крайний случай.

Дворецкий Ричарда ввел строгий учет. Были составлены списки гостей, распределены комнаты, составлено расписание трапез, чтобы избежать давки и хаоса. Мои служанки, широко раскрыв глаза, учились у столичных коллег безупречной организации.

Появились не только продукты, но и элементы декора — рулоны дорогих тканей для драпировки покоев, ароматные свечи, чтобы перебить неизбежный запах толпы, и даже небольшой оркестр, который должен был играть во время ужинов.

Я наблюдала за всем этим, проходя по коридорам. Воздух гудел от деловой суеты, но в нем не было паники. Был четкий, отлаженный порядок. И впервые при мысли о предстоящем нашествии родни у меня не сжимался желудок от ужаса. Вместо этого я испытывала странное, почти детское восхищение. Смотреть, как Ричард решает проблему так же легко и эффективно, как кто-то другой переворачивает страницу книги, было одновременно унизительно и невероятно привлекательно.

Ричард не просто спас меня от голодных родственников. Он подарил мне ощущение, что с ним ни один шторм не будет страшен. И это знание стало моим самым прочным доспехом.

С этим новым, странным спокойствием я и встречала гостей. Они начали прибывать на третий день после рассылки приглашений. В письмах я намеренно не указывала конкретной причины общего сбора, отделываясь туманными фразами вроде «для обсуждения важных семейных дел» и «укрепления уз рода». И потому народ приезжал заинтригованный, но вместе с тем и настороженный — неизвестность будоражила их алчные умы, но и заставляла вести себя чуть сдержанней.

Все они добирались до моей усадьбы исключительно самостоятельно, в каретах или верхом, тратя на дорогу по несколько дней. Никаких порталов для бедной родни, разумеется, не полагалось.

Первой, как и ожидалось, примчалась тетушка Аделаида. Ее карета, черная и старая, как воронье крыло, замерла у парадного входа, словно вынырнув из зимней мглы. Она вышла оттуда, закутанная в траурные бархаты, с лицом, выражающим готовность к немедленной скорби и жертвенности. Рядом, как тень, выскользнула ее дочь Лилиана — худая, бледная девица с потухшим взглядом, вся судьба которой висела на волоске приданого. Взгляд тетушки Аделаиды сразу же стал оценивающим и цепким, выискивая малейшие признаки бедствия или, наоборот, неожиданного достатка, на котором можно было бы сыграть.

За ней, с разрывом в два часа, подкатила более новая, но уже требующая починки карета дядюшки Годфри. Он выкатился из нее, отдуваясь и поправляя камзол на своем брюшке, и с ходу окинул взглядом фасад, явно прикидывая, сколько же я на этот раз потратила на его содержание. Его маленькие глазки блестели любопытством, смешанным с надеждой на новую «ссуду».

Следом, почти по пятам, влетел во двор на резвом скакуне кузен Робер. Он соскочил с седла с показной молодецкой удалью, отряхнул свой щегольской, но уже слегка поношенный плащ и озарил всех ослепительной, но пустой улыбкой. В его глазах читались все те же «гениальные» коммерческие планы, ждущие лишь вливания капитала.

Я встречала их всех в холле, стоя рядом с невозмутимым Ричардом, который предпочел пока оставаться в тени. На мне было дорогое платье, а на губах — та самая, отрепетированная светская улыбка, за которой они не могли разглядеть ни страха, ни раздражения.

— Дорогая тетушка, кузен, как я рада вас видеть, — говорила я, и мой голос звучал ровно и гостеприимно. — Прошу вас, располагайтесь. Слуги проводят вас в ваши комнаты. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной.

Они кланялись, целовали мне руку, но их взгляды беспокойно скользили по холлу, отмечая непривычное оживление, множество слуг и ту самую атмосферу подготовленности и богатства, которую невозможно скрыть. Они чувствовали, что пахнет не бедой, а чем-то гораздо более серьезным. И это сбивало их с толку. Они ждали слез и жалоб, а встречали уверенность и роскошь. И в их глазах читался немой, но жгучий вопрос: «Что здесь происходит?»

А я, глядя на их растерянные лица, впервые за все время нашего знакомства чувствовала не страх, а легкое, почти хищное удовлетворение. Буря собиралась, да. Но на сей раз я была не хрупким деревцем, а капитаном корабля, и у меня был самый надежный штурман, стоявший у меня за спиной.