Ровно через три дня, как и было обещано, в холле усадьбы вновь затрепетал воздух, и знакомое серебристое сияние выбросило из себя двух человек. На сей раз это были не безупречные слуги в ливреях, а двое крепко сбитых, приземистых мужчин в прочных, пропахших потом и огнем кожаных куртках и штанах из грубой ткани. Запах дыма, раскаленного металла и угля, казалось, намертво въелся в их кожу и одежду, составив незримый, но ощутимый ареал их присутствия. Их лица, обветренные и покрытые сеточкой мелких морщин у глаз от постоянного прищура в ярком свете горна, были серьезны. Руки, огромные, с пальцами, похожими на корни старых дубов, покрытые шрамами и ожогами, даже сейчас спокойно висевшие вдоль тела, казались способными с легкостью не то что согнуть подкову, а выковать ее из цельного куска железа. За их спинами виднелись скромные, но туго набитые дорожные мешки, из которых торчали рукоятки молотов и клещей.

Ричард, стоявший рядом со мной в непринужденной, но гордой позе, едва заметно кивнул в их сторону.

— Мастера Иванар и Федран. Рекомендованы моим личным управляющим как одни из лучших в своем деле, известные своей честностью и усердием. Готовы принести клятву верности.

Я кивнула, стараясь выглядеть так же невозмутимо, как и он, хотя внутри все трепетало от смеси волнения и надежды. В моих руках, чуть влажных от нервного напряжения, я держала небольшой, но ощутимо тяжелый свиток из плотного пергамента, скрепленный гербовой печатью из темного воска — магический контракт, который Джек, кряхтя, раздобыл по моему настоятельному приказу в ближайшем городе за немаленькие деньги. Это был стандартный, но надежный документ для приема на службу лиц, пользующихся особым доверием, чья верность должна была быть гарантирована не только словом.

Я развернула свиток с тихим шелестом. В воздухе тут же поплыл сладковатый, терпкий запах закрепленных магических чернил и старого пергамента — запах обета и последствий.

— Мастера, — начала я четким, ровным голосом, ставя ударения так, чтобы они, люди простые, но неглупые, поняли каждое слово. — Вы прибыли в мое поместье, дабы предложить свои навыки и труд. В ответ я, маркиза Светлана Д’Эруа, предлагаю вам кров, сытную пищу, достойную плату и свою защиту от любых посягательств. Но доверие, особенно в таком деле, должно быть скреплено нерушимыми узами. Готовы ли вы принести добровольную клятву, чья сила будет охраняться магией?

Оба мужика, не сговариваясь, как по команде, опустились на одно колено, склонив свои коротко остриженные головы. Их поза была лишена рабского подобострастия — в ней читалась суровая, спокойная решимость людей, прекрасно понимающих вес своих слов и силу данного обещания.

— Готовы, ваша светлость, — хором, низко и хрипло, ответили они, и их голоса, похожие на скрежет железа по камню, прозвучали в торжественной тишине холла с той же неотвратимой силой, что и удар молота о наковальню.

Я подняла свиток так, чтобы падающий свет из высокого окна выхватывал витиеватые буквы, и начала зачитывать текст клятвы, написанный сложным, но четким каллиграфическим шрифтом. С каждым произнесенным словом чернила на пергаменте начинали слабо светиться холодным синеватым светом, и по коже у меня побежали мурашки от осознания происходящего.

«Слушайте слова мои и внемлите им, ибо отныне они станут путами долга и чести, что свяжут вас с этим домом прочнее любой стальной цепи.

Я, [имя], добровольно и в трезвом уме, присягаю маркизе Светлане Д’Эруа, Владычице усадьбы «Алые розы» и всех земель, к ней прилегающих.

Клянусь духом Огня, что пылает в моем горне, и силой Земли, что рождает металл, верно служить ей и дому ее, пока руки мои способны держать молот.

Клянусь вкладывать все свое умение и знание в труд свой, не жалея сил, дабы мечи были острее, доспехи крепче, а орудия труда — надежны в руках тех, кто в них нуждается.

Клянусь хранить секреты дома сего, виденные и слышанные в стенах кузни, и не причинять ему вреда ни делом, ни словом, ни бездействием своим.

Да будет магия сего договора свидетелем и судией. Если нарушу сию клятву по своей воле или по злому умыслу, пусть руки мои отсохнут и потеряют свою силу, пусть огонь в горне моем навеки угаснет, и пусть удача навсегда покинет меня и род мой.

Да будет так».

Когда я произнесла последние слова, свет от свитка вспыхнул ослепительно ярко, вырвав из полумрака холла каждую деталь — суровые лица кузнецов, отблеск на лакированной мебели, легкое испуганное движение дворецкого в стороне. Два тонких луча чистой, сгущенной энергии, похожих на жидкое серебро, вырвались из пергамента и уперлись прямо в грудь каждого из кузнецов. Те на мгновение замерли, выгнувшись в неестественной позе, и по их загорелым, обветренным лицам пробежала судорога, будто они прикоснулись к раскаленному докрасна металлу. В воздухе запахло озоном и жженым пергаментом. Затем свет погас так же внезапно, как и возник, а на свитке, под текстом клятвы, проявились два новых символа — стилизованные, но ясные изображения молота и наковальни, будто выжженные на поверхности магическим раскаленным железом. Это были их личные, нерушимые печати, знак того, что договор заключен и скреплен силами, превышающими человеческие.

Кузнецы медленно поднялись на ноги, слегка пошатываясь, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть. В их глазах, поднятых на меня, читалась не только покорность судьбе, но и некое спокойное, суровое достоинство. Теперь они были не просто наемными мастерами, отрабатывающими заработок, а клятвенными людьми, плотью и кровью дома Д’Эруа, чья судьба отныне была намертво переплетена с моей.

— Клятва принята, — торжественно произнесла я, сворачивая все еще теплый свиток и ощущая под пальцами легкое покалывание запечатанной магии. — Дворецкий проведет вас на кухню. Там уже ждет вас управляющий Джек. Он выдаст вам все необходимое, отправит к вашим новым кузням и покажет жилье, что будет отныне вашим. Приступайте к работе без промедления. Добро пожаловать в усадьбу «Алые розы».

Один из кузнецов, тот, что был постарше, с сединой в темных волосах и носил имя Иванара, кивнул, и его низкий голос пророкотал, как отдаленный гром:

— Слушаемся, госпожа. Не подведем. Слово кузнеца — что кованая сталь.

Их проводили, а я осталась стоять в опустевшем холле, сжимая в руках все еще теплый свиток, чувствуя странное смешение эмоций — легкую дрожь от прикосновения к магии, гордость и щемящую тревогу. Это было одно из первых моих по-настоящему самостоятельных и весомых решений как правительницы, подкрепленное не просто словом или обещанием, а нерушимой силой магии. И впервые с моего появления здесь это решение принесло не головную боль и хаос, как с родственниками, а ощутимое, твердое, почти физическое облегчение. Одна из многих проблем была решена. Камень с души свалился.

Ровно через день после того, как кузнецы принесли клятву и в усадьбе вновь зазвучали, пока еще робкие, удары молота по металлу, Ричард, застав меня за утренним чаем в солнечной гостиной, изложил свою «цену» с деловой простотой, без лишних церемоний.

— Итак, кузнецы на месте и, насколько мне известно, уже вовсю осваиваются и наводят порядок в своих новых владениях. Надеюсь, вы остались довольны проделанной работой? — спросил он, поднося к губам свою фарфоровую чашку, и в его глазах, поверх золотистого ободка, плескалась легкая, почти мальчишеская улыбка, выдававшая его удовлетворение.

— Более чем довольна, — ответила я, откладывая в сторону книгу по истории гербоведения. — Вы оказали мне и моему хозяйству неоценимую услугу. Я этого не забуду.

— Прекрасно. Тогда, пользуясь моментом и вашей благодарностью, я позволю себе воспользоваться ею незамедлительно. Сегодня вечером в Императорском театре премьера — «Сага о Падшей Звезде», событие, которого ждет весь высший свет. Я считаю необходимым и крайне приятным составить вам компанию.

Просьба была ожидаемой, но от этого не менее волнительной. Театр. В моей прошлой жизни это слово означало джинсы, попкорн и поход в кино на пару с друзьями. Здесь же, в этом мире, это был сложный, многослойный ритуал со своими строгими правилами, условностями и политическими подтекстами. Выйти в свет с герцогом — это был не просто культурный поход, а заявление, которое увидят все.

— С удовольствием составлю вам компанию, — согласилась я, чувствуя, как по спине пробегают противоречивые мурашки — наполовину от предвкушения чего-то нового и красивого, наполовину от легкой паники перед этим испытанием.

Подготовка началась сразу после завтрака, превратив мои покои в подобие штаба по проведению военной операции. Эста, моя экономка, обычно сдержанная и строгая, пребывала в радостном, почти лихорадочном возбуждении — наконец-то ее хозяйка будет блистать в столице не на скорую руку, а по-настоящему, как подобает маркизе. Она лично, с важным видом полководца, отобрала из моего гардероба вечернее платье — не такое фантастическое и откровенное, как то «звездное» творение от Ричарда, но более чем достойное: из тяжелого аметистового бархата, отливающего в свете глубоким фиолетовым, с открытыми плечами, тонкой талией и длинным, струящимся шлейфом. К нему подобрали длинные, до локтя, перчатки из шелковой файдешин, тонкую серебряную диадему с лиловыми камнями, подчеркивающую прическу, и, что стало приятным сюрпризом, туфли на низком, удобном каблуке — видимо, Ричард учел мой печальный опыт с высоченными, калечащими ноги шпильками.

Служанки возились со мной несколько часов, превращая процесс в настоящий ритуал: они мыли и сушили мои волосы особыми травами, делали сложную прическу с мелкими локонами, уложенными на затылке изящным узлом, который сзади напоминал распустившийся цветок. Потом наносили сдержанный, но безупречно элегантный макияж с акцентом на глаза, подчеркивая их разрез и глубину темными подводками и тенями, оттеняющими цвет платья. Я сидела перед большим овальным зеркалом в резной раме и с трудом узнавала себя в этом отражении: из простой, одетой для удобства хозяйки поместья, пахнущей чернилами и полевыми травами, я постепенно превращалась в ту самую «светскую львицу», изящную, холодноватую и безупречную, которой, по мнению Ричарда и всего этого мира, мне и следовало быть. Это зрелище было одновременно завораживающим и немного пугающим.

Ровно в назначенный час, пересилив легкую дрожь в коленях, я спустилась по парадной лестнице в холл. Ричард уже ждал, прислонившись к мраморному камину. Он был безупречен, как гравюра из модного журнала, в строгом, но безумно дорогом черном фраке, сидевшем на нем так, будто он был второй кожей. Из-под отворота лацкана виднелась ослепительно белая рубашка, а в петлице алел крошечный, словно капля крови, алый цветок. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнув по мне с головы до ног, выразил молчаливое, но безоговорочное одобрение.

— Вы затмите саму приму и, полагаю, все созвездия на небосводе, — произнес он, с легким, почти церемонным поклоном протягивая руку.

— Будем надеяться, прима не станет мстить, обладая связями в артистическом мире, — парировала я, с усилием выдавив из себя легкомысленный тон и кладя кончики пальцев в лайковых перчатках на его руку.

Ричард не стал тратить время на пустые формальности. Легким, отточенным движением свободной руки он описал в воздухе перед собой плавную дугу. Пространство в центре холла, там, где обычно стояла ваза с полевыми цветами, задрожало, как поверхность воды от брошенного камня, и разорвалось с тихим шелестом, превратившись в сияющий овальный портал. На сей раз сквозь него не было видно интерьера — лишь переливающаяся, мерцающая всеми оттенками молока и радуги пелена, похожая на жидкий опал.

— После вас, — сказал Ричард, и его голос, странным образом, прозвучал уже как бы изнутри этого сияния, слегка приглушенным.

Сделав глубокий вдох, я шагнула вперед, в эту сверкающую неизвестность. Ощущение было все тем же — мгновенный, леденящий до костей толчок, будто тебя выдернули из одной реальности за шиворот и грубо вставили в другую. На миг в ушах воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, а перед глазами проплыли хаотичные разноцветные пятна, как в калейдоскопе.

И вот я уже стояла не на знакомом каменном полу своего холла, а на мягком, невероятно густом ковре с замысловатым восточным узором, и в ноздри ударил непривычный, густой и сложный воздух — смесь дорогих духов, застывшего воска от тысяч свечей и сладковатой пыли со старой позолоты. Мы оказались в небольшой, уединенной нише, скрытой от посторонних глаз тяжелым малиновым бархатным занавесом с золотой бахромой.

Ричард, появившийся рядом со мной бесшумно, словно тень, мягко отодвинул занавес и вывел меня из ниши. Я невольно замерла, пораженная открывшимся зрелищем.

Мы стояли в главном, поражающем воображение холле Императорского театра. Высоченные, уходящие в невидимую высь потолки были расписаны фресками с изображением богов, муз и героических сцен, а с карнизов на нас взирали мраморные лики древних философов. Грандиозная, сияющая белизной мраморная лестница, разделяющаяся на два изящных марша, вела наверх, в ярусы. Искрящиеся хрустальные люстры, каждая размером с повозку, отражались в отполированных до зеркального блеска полах, а в их свете переливались шелка, бархат и ограненные драгоценности собравшейся аристократии. Гул сотен голосов, сдержанный смех, церемонные поклоны — все это создавало плотную, почти осязаемую атмосферу немыслимой роскоши, скрытой власти и театрального самолюбования.

Ричард вновь предложил мне руку, и мы медленно вышли из нашей укрывающей ниши, сливаясь с пестрой, волнующейся толпой. На нас немедленно обрушился шквал взглядов — любопытных, оценивающих, откровенно завистливых. Воздух, казалось, звенел от напряжения. Я уловила обрывки шепота: «Смотри, это герцог Мартанарский… А с ним кто?.. Та самая маркиза?.. Смотри, как держится…»

Ричард шел невозмутимо и уверенно, едва заметно кивая редким знакомым, его осанка, холодная вежливость и аура непререкаемого авторитета создавали вокруг нас невидимый, но ощутимый барьер, отталкивающий слишком назойливое внимание. Я шла рядом, вцепившись в его руку чуть сильнее, чем следовало, стараясь дышать ровно и держать голову высоко, как подобает маркизе на руке у одного из самых влиятельных герцогов Империи. В этот миг я понимала всей кожей, каждой клеточкой: это — не просто поход в театр. Это было очередное сражение на бесконечном поле светской битвы, первая серьезная проверка на прочность. И судя по едва уловимому удовлетворению в повороте головы моего «жениха», он был явно рад, что его невеста, пусть и провинциальная, в этот раз не ударила в грязь лицом и даже, возможно, превзошла ожидания.