Ричард провел меня по обитому темно-бордовым бархатом коридору, где наши шаги поглощала густая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенными, доносящимися сквозь стены звуками оркестра, настраивающего инструменты — переливающиеся гаммы скрипок, глуховатые раскаты контрабаса и прозрачные рулады флейты сливались в хаотичную, но полную ожидания симфонию. Он остановился у одной из резных дубовых дверей, увенчанной фамильным гербом Мартанарских — стилизованной серебряной башней, о которую бились яростные волны из синей эмали. Легким, почти невесомым движением он открыл ее, пропуская меня вперед.

Ложа оказалась небольшим, уютным, но дышащим недосягаемой роскошью помещением, скрытым от любопытных глаз прохожих изящной ажурной деревянной ширмой, сквозь которую можно было наблюдать за залом, оставаясь практически невидимым. Здесь стояли всего два глубоких кресла с высокими спинками, обитые темно-синим, почти ночным бархатом, а перед ними — низкий столик из темного полированного дерева, на котором уже были расставлены хрустальный графин с водой, долькой лимона и два удлиненных бокала. С этого места, будто специально созданного для избранных, открывался идеальный, ничем не загражденный вид на огромную сцену с еще опущенным занавесом из тяжелого плюша, расшитого золотыми нитями в виде причудливой карты небесных светил и зодиакальных созвездий. Воздух в ложе был особым, замкнутым — он пах пылью веков, старым деревом, воском и едва уловимым, но стойким ароматом дорогих мужских духов, что витал вокруг Ричарда, — смесью кедра, кожи и чего-то холодного, металлического.

— Наша семейная ложа, — тихо, почти интимно произнес Ричард, прикрывая за нами дверь с тихим щелчком, окончательно отгораживая нас от внешнего мира. — Здесь нас никто не потревожит. Можно расслабиться и насладиться спектаклем.

Я молча кивнула, чувствуя, как знакомое напряжение в плечах и спине наконец-то начинает понемногу спадать, и опустилась в одно из кресел, ощутив, как мягкий бархат с приятной прохладой принимает мое тело. На широком подлокотнике лежал изящный программный буклет из плотной, кремовой бумаги с тисненым золотом названием. Желая отвлечься и понять, в какую именно историю мне предстоит погрузиться, я взяла его и раскрыла, с легким шелестом перелистывая страницы.

«ЛИБРЕТТО ОПЕРЫ «САГА О ПАДШЕЙ ЗВЕЗДЕ»

Музыка: Маэстро Лориэн де Валь

Либретто: Поэтесса Иллена Серебряная

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Аэриэль, небожительница, дочь Бога Небес (сопрано)

Каэлен, смертный воин, принц раздробленного королевства (баритон)

Морвана, Владычица Теней, сестра Бога Небес (меццо-сопрано)

Хор небожителей, духов земли и теней.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ:

Акт I. Небесный Запрет

Аэриэль, дочь всесильного Бога Небес, наблюдает за смертными с высоты и влюбляется в отвагу и скорбь принца Каэлена, сражающегося за свой народ. Она спускается на землю, чтобы помочь ему, нарушая главный закон небожителей — невмешательство в судьбы смертных. Морвана, видящая в людях лишь прах и тлен, предупреждает племянницу о гневе отца, но Аэриэль непреклонна.

Акт II. Союз Огня и Пыли

С помощью магии Аэриэль Каэлен одерживает победы. Между ними вспыхивает страсть, сильная, как ураган, и хрупкая, как утренняя роса. Они клянутся друг другу в вечной верности, невзирая на пропасть между их мирами. Но Морвана, движимая ревностью и жаждой власти, доносит обо всем Богу Небес.

Акт III. Падение

Разгневанный отец требует, чтобы Аэриэль вернулась и забыла смертного. Она отказывается. Тогда Бог Небес объявляет ей свой приговор: «Ты возжелала жизни смертной? Так станешь ею! Лишаю тебя бессмертия, магии и твоего места среди звезд. Ты будешь стареть, болеть и умрешь, как и они. И да познаешь всю горечь их существования!» С Аэриэль срывают крылья, и она, простая смертная, падает на землю к ногам Каэлена.

Акт IV. Цена Любви

Каэлен по-прежнему любит ее, но его королевство охвачено чумой, насланной Морваной. Единственное спасение — кровь небожителя. Аэриэль, теперь смертная, бессильна. В отчаянии она взывает к духам земли, предлагая им свою душу в обмен на спасение людей Каэлена. Духи соглашаются. В финальной арии, пока Каэлен сражается с порождениями тьмы, Аэриэль приносит себя в жертву, и ее кровь, проливаясь на землю, становится целебным дождем, исцеляющим королевство.

Эпилог

Каэлен, ставший мудрым королем, вечно смотрит в небо на самую яркую звезду, зная, что это — душа его возлюбленной, навеки застывшая в поднебесье как напоминание о цене любви и долга».

Я закрыла буклет, чувствуя легкую дрожь в кончиках пальцев и странную тяжесть на душе. Сюжет был на удивление мрачным, лишенным привычных для сказок надежд, и до боли... знакомым. Жертва, долг, принуждение — все это отзывалось во мне глухим эхом моего собственного положения.

— Нашлось что-то близкое? — тихо, почти интимно спросил Ричард, плавно занимая соседнее кресло. Его взгляд был пристальным, изучающим, будто он пытался прочесть мои мысли сквозь тонкую завесу светского спокойствия.

— Довольно... трагичная история, — уклончиво ответила я, отводя глаза к еще закрытому занавесу. — Любовь, за которую приходится платить всем. Свободой, бессмертием, самой жизнью. Высокая цена.

— Иногда долг и добровольная жертва — единственный путь, чтобы обрести нечто большее, чем ты имел, — произнес он задумчиво, его взгляд также устремился на сцену, но видел, казалось, нечто далекое за ее пределами. — Даже если поначалу этот путь кажется тернистым и невыносимым. Истоки величия часто политы слезами.

В этот момент в зале один за другим погасли огромные хрустальные люстры, погружая пространство в трепетный, густой полумрак, и тяжелый занавес с глухим шелестом пополз вверх, открывая таинственные очертания декораций. Оркестр грянул мощную, пронзительную увертюру, в которой переплелись мотивы небесного величия, человеческой скорби и надвигающейся трагедии. Но у меня в ушах, поверх нарастающей музыки, все еще звенели его многозначительные слова, будто отголосок нашего личного, невысказанного диалога.

Свет в нашей ложе приглушили до мягкого, таинственного сумрака, и я полностью погрузилась в фантастическое зрелище, разворачивающееся на подмостках. Незнакомый, певучий язык либретто не стал для меня непреодолимой преградой — универсальный язык эмоций, мощь симфонического оркестра и яркие, запоминающиеся визуальные образы сами складывались в единую, понятную и захватывающую дух историю.

Больше всего меня поразили костюмы, бывшие, без преувеличения, произведением искусства. Платье Аэриэль, когда та была небожительницей, было соткано, казалось, из самого лунного света и струящегося жидкого серебра, и с каждым ее движением по ткани пробегали переливы, как по поверхности воды при легком бризе. Когда же героиню лишали бессмертия в кульминационной сцене, ее сияющий наряд буквально распадался на глазах, ткань тускнела и рвалась, превращаясь из одеяний богини в простое, серое, грубое платье смертной — я невольно ахнула от этого виртуозного сценического трюка, сжимая ручку кресла. Костюмы Морваны, исполненные из бархата цвета грозовой ночи и усеянные мерцающими, как далекие холодные звезды, кристаллами, были полны мрачного, подавляющего величия. Даже доспехи Каэлена не были громоздкими бутафорскими листами, а выглядели как искусно состаренная, чеканная сталь, испещренная настоящими царапинами и вмятинами от невидимых битв.

Правда, игра актеров, при всей ее мощи, показалась мне местами излишне театральной, слишком уж пафосной и декламационной для моего земного, привыкшего к более натуралистичной игре кинематографа вкуса. Жесты были шире, интонации — нарочито драматичнее, паузы — длиннее, рассчитанные на самый дальний ряд галерки. Когда Аэриэль изливала свою любовь в страстной арии, она буквально простирала руки к небесам, а Каэлен в приступе гнева потрясал мечом так, будто хотел сразить не только врагов, но и несколько случайных теней на заднике сцены. Я мысленно сравнила это с яростной, но сдержанной, почти камерной игрой актеров независимого кино и с легкой, понимающей улыбкой признала: здесь, на огромной сцене Императорского театра, где каждое движение и слово должны были достигать сердец тысяч, такой масштабный, почти оперный стиль был, вероятно, единственно верным и уместным. Это была часть магии этого места, условность, которую следовало принять, как правила новой игры.

Но в целом, несмотря на мелкие условности, мне все безоговорочно понравилось. Меня захватила и не отпускала до самого конца эта история о выборе и самопожертвовании, я восхищалась мощью хора, звучавшего как единый, грозный организм, и виртуозностью солистов, чьи голоса, то нежные, то исполинские, казалось, наполняли собой каждый уголок огромного театра, достигая самой глубины души. Я по-детски смеялась над комичными проделками духов земли, затаила дыхание в душераздирающей сцене падения Аэриэль и почувствовала щемящую, светлую грусть в финале, когда Каэлен, ставший седым королем, в гордом одиночестве стоял на башне и смотрел на зажженную в небесах звезду — душу его возлюбленной.

Когда занавес впервые закрылся под гром оваций, встававших с мест зрителей, я аплодировала вместе со всеми, искренне, тепло и восхищенно, чувствуя легкий озноб от пережитых эмоций. Я почувствовала, что Ричард смотрит на меня сбоку, и, бросив на него короткий взгляд, уловила в его глазах молчаливое, но явное удовлетворение. Кажется, моя реакция его не разочаровала.

Возвращение было стремительным и лишенным всякой помпезности. Едва мы вышли из ложи в уже поредевшее, но все еще шумящее фойе, Ричард так же легко и непринужденно, как и прежде, нашел укромный уголок за колонной и открыл портал. Одно мгновение — знакомый леденящий толчок, будто проваливаешься на несуществующую ступеньку в полной темноте, — и мы уже стояли в благословенной, знакомой тишине и прохладе холла усадьбы «Алые розы». Давящая роскошь, густой воздух, напоенный духами и пудрой, и навязчивый гул толпы сменились уютным полумраком, где пахло воском, древесиной и спокойствием.

Я медленно, с наслаждением выдохнула, снова ощущая под тонкими подошвами туфель твердый, надежный паркет своего дома. Контраст был настолько разительным, что на мгновение закружилась голова.

— Это было... поистине потрясающе. Огромное спасибо вам за этот вечер, — сказала я, и в моем голосе, без всякого притворства, звучала неподдельная, теплая благодарность за подаренные впечатления.

— Был искренне рад составить вам компанию, — с легким, церемонным, но на сей раз, показалось, чуть более теплым поклоном ответил Ричард. — Спокойной ночи, маркиза.

Он бесшумно удалился в сторону своих покоев, а я еще какое-то время стояла посреди холла, мысленно возвращаясь к ярким, почти оглушающим образам оперы, к волнующей музыке и к странному, новому чувству, что этот мир, при всей его чуждости и сложности, начинает понемногу становиться для меня не просто местом ссылки, а по-настоящему интересным и многогранным. Я потянулась, наконец-то ощутив во всем теле приятную, сладкую усталость, и пошла наверх, с огромным нетерпением ожидая момента, когда смогу снять и невероятно красивое, но тесноватое платье, и туфли, и, наконец, упасть в объятия мягкой постели, уносясь в сон под аккомпанемент еще звучащих в памяти бравурных арий и тихих, печальных мелодий.