В зеленый цвет как эльф одет,

В наш мир вернулся Томас,

Его не видели семь лет,

Семь лет он не был дома.

Неохота мне, чтобы всякий знал, что слух у меня уже не так остер, как раньше, но что есть, то есть. Однако имеются у меня в запасе и другие испытанные способы ничего не упустить и все примечать — они мне наизусть знакомы, ими я и обхожусь. Насторожился старый пес у очага, но не вскочил в тревоге, а потрусил к дверям — вот я и знаю, что к нам пожаловал друг, и знаю еще до того, как в двери постучали.

Я поспешно отерла с рук муку и пошла отодвинуть засов. Нынче по окрестностям разгуливает много лихих людей, так что дверь мы запираем, осторожность не повредит.

Отодвигаю засов, а на пороге — угадайте, кто? Наш Том, Томас-Музыкант, разодетый в зеленый бархат что твой вельможа. Стоит передо мной целый и невредимый, а мы уж не чаяли его увидеть. У меня, старой дуры, даже слезы на глаза навернулись.

— Ох, — говорю, — Том, а мы-то думали, тебя и в живых нет!

Молчит — только руки распахнул, обнять. Я и позабыла, какой он долговязый! А плащ его бархатный мягче мягкого и благоухает неведомыми травами, я таких и не знаю. Живой, живехонький, теплый, и сердце бьется прямо у меня под щекой.

Наконец я попыталась высвободиться. Но он отстранил меня, не выпуская, и все рассматривал, да пристально так. Нуйя тоже его как следует разглядела. Пусть и в богатом наряде, а вид у него был совсем не от мира сего — он как будто даже светился. Обыкновенно Томас с порога так и сыплет оправданиями и шутками, а тут как вошел — ни словечка не проронил. Только меня из рук не выпускает да знай себе любуется, точно я маленькая девчушка, принаряженная к первому причастию, или какой драгоценный сосуд, приготовленный для самого короля. Я спохватилась: лицо-то у меня все в муке, волосы растрепаны, платье заплатанное. Чем тут любоваться, скажите на милость?

Тут он как выпалит:

— Мег, до чего же ты красивая!

— Так я и знала! Ушел в холмы, пропал бесследно на годы, а потом являешься как ни в чем не бывало и думаешь — одно лестное словцо, и я тебя тут же прощу и приму как родного?

А он все глаз с меня не сводит, будто перед ним все сокровища на свете.

— Да уж, красотка хоть куда! — пошутила я, лишь бы Том улыбнулся, а то лицо у него измученное. — Или мне еще нос мукой напудрить? Нынче такая мода?

Но бедняга растерянно молчал.

— Будет, будет, — успокоила я его безо всякого ехидства. Наряжен он был в пух и прах, и с виду не скажешь, что изголодался, а все же глаза какие-то голодные и лицо осунувшееся. — Я просто дразнюсь, как бывало. — Подумать только, Томас-Бард — и растерялся, не знает, как ловчее ответить на шутку, а раньше никогда за словом в карман не лез. — Я, видишь, хлеб сегодня поставила. Правда, хлеб простой, овсяный…

Лопочу я, лопочу и остановиться не могу, а Томас так и стоит столбом — вроде одурманенный и измученный, как от голода. Тут я все же подумала, не призрак ли передо мной, подосланный лукавым. Очень уж все сходилось, одно к одному. Томас ведь не сказал, откуда явился, да и толком двух слов не промолвил. А с виду, не только что здоровехонек, гладкий и холеный, так еще и не переменился ничуть, совсем не постарел: будто вышел прямиком из холмов тот самый Томас, каким я его запомнила семь лет назад. Однако наш старый пес, Трей, гостя не облаял, а помахал хвостом. Всем известно, что призраков собаки не жалуют. Да и над дверью у нас висит рябиновая веточка, отпугивать нечисть. Нет, конечно, передо мной стоял Том. Да и разве я сама не слышала, как бьется у него сердце? Только вот, похоже, насмотрелся он разной невидали за эти семь лет и, хотя ничуть не изменился, странствия дались ему нелегко. Что ж, придет час — он сам обо всем расскажет. Вот и я решила обращаться с ним как обычно. Откуда бы он ни пришел — из замка или с холмов, где бы ни скитался, а пришел он ко мне, и я с ним буду держаться, как всегда держалась.

— Я ставлю простой овсяный хлеб, но, если хочешь, помоги мне месить тесто, только не в этом роскошном наряде, его мы сложим и припрячем.

Тут он оглядел себя и точно впервые заметил, как разодет.

— Да, — говорит, — и верно.

Томас много где побывал, повидал свет и в хорошей одежде толк знал. А я в жизни не видела, чтобы на одном человеке было столько бархата! Ну, сказала я себе, неволить его не стану, понемножку, потихонечку вызнаю, что с ним такое приключилось. Ну и болтаю себе дальше:

— У меня хранятся кое-какие твои старые одежки — припрятала в дубовом сундуке. Хочешь смейся, хочешь нет, а не лежала у меня душа их выкинуть. Вот только синего твоего плаща больше нет, я его на прошлый Ноль отдала Брану-побирушке, очень уж времена были тяжелые.

— С чего мне смеяться? — отвечает Томас. — Я ведь не обещался, когда вернусь? И, наверно, меня долго не было?

Как я эти слова услышала, так меня холодом и обдало.

— Ровно семь лет тебя не было, сердечко мое, — ответила я. — Семь лет, как ты ушел в Эйлдонские холмы, и поминай как звали. Семь долгих-предолгих лет ровно до сегодняшнего дня.

— Ровно семь лет, — повторил он. — Не семь дней? Не семь недель? Она сказала, что не обманет, но во времени она понимает плохо… Я надеялся, вдруг я пробыл у нее меньше…

«Она сказала».

Не хотелось мне спрашивать, но не спросить я не могла.

— Томас, душенька моя, где ты был?

Он поглаживал пальцем зеленый бархат своего наряда, а потом глянул на меня, и глаза его ехидно сверкнули, как бывало.

— Ох, Мег, ну куда обыкновенно люди пропадают на семь лет?

Передо мной был прежний Томас: напрямую признаваться ему было зазорно, вот он и прятал правду за красивыми словами. Я спросила себя, не разыгрывает ли он всю эту сцену, чтобы заморочить мне голову и скрыть неприглядную и совсем не волшебную правду.

— Будет шутки шутить! — воскликнула я. И тотчас пожалела о сказанном, потому что на лице у Томаса не было и тени улыбки.

— Нет, — сказал он. — Я не шучу. Посмотри на меня.

Он стоял, опершись на стол, а я внимательно разглядывала его.

— Смотрю и вижу, что гриву ты отрастил на славу, — язвительно заметила я; нельзя было позволять Томасу брать над собой верх. — Хватит копошиться в муке, Томас, поди поближе, чтобы я разглядела тебя хорошенько.

Он послушался, и теперь свет из окошка падал ему на лицо. Глаза меня не обманули, и все же я тронула его гладкую щеку.

— Да, тебя словно всего семь дней не было.

Он накрыл мою руку своей.

— Вот, ты сама убедилась. Значит, все так и есть. Я даже рад. Там, у них… там трудно было понять, что настоящее, а что нет — а может, там все было ненастоящее.

Под моим пристальным взглядом он смущенно отвернулся и заходил взад-вперед по комнате. Нет-нет да и остановится, наобум тронет что-нибудь самое простое, привычное: ложку, стол, пучок соломы.

— Она пообещала, потом все эти семь лет покажутся мне не более чем промелькнувшим сном, но я тогда подумал: разве это возможно, если я прожил каждое мгновение во всей его полноте? А вот вернулся сюда, почуял запах палой листвы на холме, увидел тебя, Мег, и твои натруженные руки, и стол, где мука въелась во все трещинки, и то, иное, теперь кажется ненастоящим, будто никогда и не происходило… нет, будто никогда не должно было произойти.

— Может, и не должно, — отозвалась я. Он всегда был чудаковат и скор на язык; что бы с ним за эти семь лет ни случилось, а сейчас он говорил как поэт. — Но что было, то было. Садись поудобнее. Тебе надо поесть, вот что я вижу.

Не знаю уж, отчего, а только в ответ он расхохотался. И что я такого сказала? Сел, но тотчас приподнялся и говорит:

— Наверно, сначала надо расстаться с этим дурацким нарядом?

— Наряд у тебя великолепный, — проворчала я, — и как нельзя лучше тебе к лицу. Посиди еще в нем — дождемся Гевина, покрасуешься перед ним, то-то у старика глаза на лоб полезут!

— Слава тебе, Господи, — выдохнул Том. — Так он жив. А я-то… ты ведь ничего о нем не сказала, ну я и побоялся, вдруг его уже нет…

— Разве Пресвятая Дева дала тебе заместо глаз деревяшки? — спросила я, выставляя перед ним на стол сыр, ячменные лепешки и яблоки. — Вон его посох прямо на виду, а вон корзина, которую он плетет — мне такое не под силу. А вон его грязный башмак, который надобно зачинить… — Говорю, а сама думаю: ну, а коли бы Гевина в живых не было, осталось бы тут его старое добро? Хватило бы у меня духу убрать с глаз долой начатую корзину, которую он так и не доплел?

Я со стуком поставила миску на стол. Разумеется, корзину я бы убрала. Всякая утварь для того и создана, чтобы нам служить, а не для воспоминаний. Не стань Гевина — все было бы по-другому. Может, Томас вернулся бы в пустой холодный дом, где нет ни души…

— Мег, — произнес он. — Прости меня. Ну конечно, все это и должно было стоять по своим местам.

— За что прощать? — отрезала я. Конечно, я не старый простачина, как Гевин, но и мне не по нраву, чтобы кто читал мои мысли. — Вот если не съешь сейчас все, что я перед тобой поставила, тогда, милый мой, тебе точно придется у меня просить прощения.

Томас принялся послушно резать яблоко — нарезал на махонькие кусочки, значит, не больно-то и проголодался. Должно быть, шаги Гевина вниз по холму он расслышал раньше меня. Тотчас распрямил плечи, отряхнулся и отложил еду.

Гевин шел и насвистывал «Все на свадьбу поскорей» — одну из давних песенок Тома. Когда дверь отворил, то гостя сперва не заметил, потому что глаза со света у него еще не привыкли к полутьме.

— Мегги, — говорит мне мой муженек, — я думал, ты всегда запираешься на засов, когда дома одна.

— Так и есть. — Я чувствовала, как Томас нас рассматривает. — Только я не одна, у нас гость.

— Да ну? — Гевин повернулся туда, куда я показала, и застыл столбом. А потом говорит тихонько так, осторожно, будто повстречал в холмах дикого зверя и не хочет спугнуть:

— Томас, сынок, это ты?

— Я самый, — Томас сидел не шелохнувшись, словно боялся пошевелиться. Он всегда воспринимал Гевина слишком всерьез.

Муженек мой подошел поближе. Глаза у него попривыкли к свету, и он сказал:

— Где ты раздобыл такой роскошный наряд?

— В Стране эльфов, — рассеянно ответил Том — да и осекся, будто пожалел, что слова сорвались у него с языка.

Гевин так и попятился — его задело за живое.

— Ну, знаешь ли, — пробурчал он, — вовсе незачем мне так дерзить.

И стоит, молчит, терпеливый, разобиженный, но спокойный. Это-то мне в нем и по сердцу, хотя другие, бывает, думают, будто он глуповат.

Томас-то все понял как надо.

— Прости, Гевин. Зря я так сказал. — Он не оправдывался, а я и не вмешивалась — пусть сами между собой разберутся.

— Шут с ней, с одеждой, — добродушно пробурчал Гевин. — Может, твой наряд и вправду из Страны эльфов, очень уж он ловко на тебе сидит. Но ты пропадал столько лет — наверняка есть что нам порассказать. Мы-то ведь думали…

— Да, — напряженно ответил он. — Знаю, что вы Думали, Мег мне говорила. И за это тоже простите. Будь у меня способ послать вам весточку, непременно бы послал.

— Что ж, годы обошлись с тобой милосердно, — Гевин все еще слегка топорщился за то, как холодно Том с ним держался. Не каждый день твой знакомец воскресает из мертвых; поневоле ждешь рассказа поподробнее. Гевин развесил плащ на просушку, а сам сел у огня погреть руки.

— Благодарствую, — сдержанно ответил Томас. Откусил яблоко.

— Ты из-за женщины запропал, верно? — как бы между прочим, но ворчливо спросил Гевин.

— Да, из-за женщины.

— Хороша она, значит?

— Да, красавица.

— И богата.

— Верно.

— Отчего ж ты с ней расстался?

— Я хотел вернуться домой, — тихонько ответил Том.

— Домой, — повторил за ним Гевин, а сам в затылке скребет. — Так она тебе не принадлежала?

— Я вырвался, — с отчаянием в голосе ответил Том. — Чтобы вернуться к вам, пришлось побороться.

Но Гевин у меня — он такой: ежели ему что втемяшилось, из головы не выбьешь. Он бы и до второго пришествия рассуждал про Тома и его дам, да только я его урезонила.

— Гевин, — вмешалась я. — Ну-ка оставь мальчика в покое. А ты, Том, поди переоденься. Сию же минуту. — С этими словами я вытащила из дубового сундука кое-какую его старую одежду, сунула в руки и вытолкнула его за дверь.

Гевин только глянул ему вслед и крякнул.

— Ну и ну! — говорит.

Я заговорила тихонько и быстро, чтобы Музыкант не расслышал:

— Серденько мое, знаю, тебе это не по нраву, что он дичится да отмалчивается, но ты дай ему пообвыкнуть. Ты Томаса знаешь не хуже моего — для него слова что воздух. Подождем немного, и он сам нам все расскажет, вся история из него выльется.

— Да не в истории закавыка, — обиженно сказал Гевин, — а в том, где он пропадал семь лет?

— Гевин, — говорю, а сама за руку его держу, будто от этого он мне лучше поверит. — Том сказал, что семь лет был в Стране эльфов.

— Так прямо тебе и сказал?

Я кивнула.

— Но это ведь…

— Могло быть. Может быть, это и правда.

— Тогда эта дама… — ахнул Гевин, но не договорил и вскинулся. По холму простучали копыта. Сердце у меня так и зашлось: а ну как разбойники? Все лето в наших краях то тут, то там появлялись безземельные грабители — нападали-то они друг на друга, но не брезговали и обобрать местных жителей, чтобы пополнить свои припасы. Кур-то я по большей части выпустила, хотя собирать яйца стало сложнее, но по крайности куры наши уцелеют, а вот овцы оставались в овчарне, если были не слишком голодны.

Мы к дверям — глядим, а прямиком к нашему дому спускается по холму вооруженная шайка. Но первым на пороге встал Томас, как был, в своем богатом зеленом наряде. Стоит и ждет разбойников, а сам безоружный.

— Томас, — говорю, а в горле у меня комок застрял, — ну-ка, быстро ступай в дом. Этим закон не писан, заберут что приглянулось и уйдут себе. Быстро в дом!

— Задвиньте засов, — ответил он, даже не обернувшись, — и обождите меня внутри.

Но мы и с места не двинулись, а Гевин покрепче стиснул свой тяжелый посох.

Главарь шайки осадил коня перед Музыкантом. Здоровенный, чернобородый, средних лет, а за ним — десяток всадников, и все вооружены до зубов.

— Это еще кто такой? — крикнул он. — Принц холмов, герольд или поэт?

— И то, и другое, и третье, и много кто еще, — любезно ответил Томас. Он и не шелохнулся, но голос его вдруг зазвучал глубоко и гулко, точно говорил кто другой, повыше и покрепче. — Горе тебе, Блекуэлл, ибо грабеж твой не принесет прибыли, а погубит тебя, и ты падешь мертвым, не доехав до Карлайл я. Род ваш возглавить некому, кроме твоего сына, а его еще баюкает нянька, ибо лишь он и сыновья, рожденные от него, смогут носить ваше родовое имя.

Тут главарь побледнел как сыр. Если он и вправду был знаменитым разбойником Блекуэллом, худо ему пришлось от таких слов.

— Чтоб тебя, ведьмачье отродье! Да минуют твои проклятья мою голову!

— Поверни коня и езжай своей дорогой, — отозвался Томас. — Мы больше не увидим тебя на этом берегу реки. Так говорю я, тот, чей язык не умеет лгать.

Главарь поднял руку в перчатке, и вся шайка понеслась вверх по холму. Томас смотрел им вслед, пока они не скрылись с глаз долой.

— На диво легко, — сказал он нам. — Прямо смех разбирает, до чего легко. — Говорит, а сам белее снега и руки так и трясутся.

Я подставила ему локоть опереться — отмахнулся.

— Ничего, ничего. Главное, что перед ними я испуга не показал, а сейчас уже и можно.

После такой передряги Томасу никак было не устоять на месте — взбудоражился и заходил взад-вперед по двору, который только что защитил без оружия, одними лишь словами. Ну а Гевина разобрало любопытство, он ведь до чудес сам не свой:

— Отчего не сказал, что ты теперь провидец?

— Я и сам не знал, — сказал Том, повеселев от облегчения. — Блекуэлла я признал в лицо — видел как-то раз в Роксброхе, когда он туда заявился по своим темным делам. Ну и громила!

— А остальное как угадал?

— Остальное все правда. Он направляется в Карлайль, там у него назначена встреча. Но по дороге конь сбросит его.

— Откуда тебе изве…

Томас поглядел на нас — ни дать ни взять невинное дитя.

— Просто знаю, и все.

— «Тот, чей язык не умеет лгать», — повторила я его же слова. — Ну и ну! Ты теперь станешь местной диковиной. Долго здесь пробудешь?

— Я… сам пока не знаю.

— Будь как дома и живи сколько пожелаешь, — сказал Гевин. — И это не потому, что ты спас наших овец.

Томас заулыбался.

— Благодарствую. Я бы все равно произнес эти слова, лишь бы увидеть, какая у него стала рожа!

— Иди в дом, — поторопила я. — Снаружи холоднее, чем кажется. И переоденься наконец, а то я как погляжу на твой бархат, так сразу страх берет — не пролить бы на него что-нибудь.

Томас послушно переоделся. Старый домотканый наряд, серый с бурым, гляделся на нем унылее некуда, но сел как вторая кожа, и Томасу в нем было явно удобно — он перестал держаться как натянутая струна. И мне теперь глядеть на него было одно облегчение. Бархат я сложила и спрятала на самое дно дубового сундука.

Гевин вслух прикидывал, какие ему предстоят хлопоты по дому: надо было отыскать и починить старый бочонок с варом, а тем временем соседский мальчонка, Тод, присматривал за овцами. Томас примолк — закатал рукава и месил себе тесто, только вежливо расспрашивал, какие в наших краях новости. Удивился, что разбойники пересекли границу, потому что договор с англичанами расторгнут и войско герцога, которое обыкновенно защищает холмы, отбыло по королевскому приказу, — так мы поняли. Том ничегошеньки не ведал о происходящем, и я лишний раз убедилась, где он провел эти семь лет, потому как трудно мне представить, чтобы Музыкант оставался в этом мире и не следил за большими событиями.

Теперь каждый его взгляд, каждое движение выдавали, как он отвык от нашего мира, как стосковался по нему. У меня на душе кошки скребли, когда я думала, где же он был, если теперь все самое простое и знакомое ему в диковину. А уж сколько всяких чудес он повидал за эти семь лет! Мне так и не терпелось их услышать, а Тому не терпелось всласть пообвыкнуться в знакомом мире. И в то же время дивно было глядеть на собственный дом и мир его глазами — и видеть все словно заново, потому что глаза эти повидали те края, где, как говорят, солнце не всходит и не заходит. Вот так-то мне и удалось поглядеть на привычное свежим взглядом.

Мы пекли хлеб, Томас принюхался к теплому запаху, который уже поднимался от теста у него под руками, и говорит:

— Хорошо-то как. Ты не представляешь, Мег, до чего это хорошо — создавать что-то настоящее, и чтобы рядом полыхал огонь в очаге, и рядом были живые настоящие люди… — Он рассмеялся. — Даже и не упомню, когда я последний раз руки пачкал!

Нет-нет да и забывался он и начинал напевать что-то себе под нос. Тут мы с Гевином замирали и думали: может, это эльфийская музыка. Но потом прислушивались — нет, знакомая песня. А он замечал, что мы слушаем, и умолкал. Гевин и тот почувствовал, что дело неладно, и не расспрашивал. Только раз Томас запел незнакомую балладу — что-то про прекрасную девушку, которая поступила к королю на службу и стала сенешалем. Вот тут мелодия была незнакомая. Когда Том умолк, Гевин спросил:

— Сынок, а это что было?

— Моя баллада, — коротко ответил Томас.

— Хороша, — похвалила я. — Новая?

— Не знаю. Пожалуй, что и новая. Последняя, которую я спел там, в… — он осекся и давай месить тесто яростно, будто оно ему враг.

— Там — это где? — спросил Гевин, заволновавшись.

— В пиршественном зале. Там, где я был.

Такие расспросы Музыканту были не по душе. Тут я кое о чем начала догадываться, и, скажу я вам, догадки были не из приятных.

Гевин не унимался.

— А знаешь, к нам забредал твой дружок-цыган. Наведывался разок-другой, спрашивал про тебя — никак не хотел поверить, будто мы не знаем, где ты. Только представь, грозился напустить на нас власти за то, что мы, мол, с тобой разделались!

Тут Томас улыбнулся.

— А когда угрозы не подействовали, посулил нам серебряное кольцо, лишь бы вызнать, где ты, или передать тебе через нас весточку. — Гевин оборотился ко мне. — Кольцо у нас до сих пор где-то завалялось, верно?

— Бевис обещался, что вернется за известиями от тебя. Сказал, следующей весной прилет, — объяснила я. — Только когда это было — три года назад или четыре?

— Четыре, — напомнил Гевин. — В ту зиму, когда Билли Крудер ногу поломал.

— Обещался вернуться, да так и не пришел… — Я вытерла руки и порылась в тайничке, который у нас в печной трубе — маленький такой закуток в камне, — и вытащила оттуда тряпичный узелок.

Серебряное кольцо потемнело от времени.

— Разрази меня гром, — сказал Томас, едва увидел кольцо. — Оно с руки Лилиас Драммонд. Она сняла его, несчастная, больная, беременная четвертым ребенком, и верила, что Эррол ее разлюбил и что ее сородичи приказали меня убить. — Вдруг он вскинул голову, а лицо-то у него серое, что пепел. — Она умерла.

Я вырвала у него кольцо и сунула себе в карман передника.

— Ты верно знаешь? — спросила я, лишь бы он что-нибудь ответил, а не стоял как громом пораженный.

— Ну конечно. Умерла родами. Родила девочку. Будь проклят Бевис!

— Он ничего не знал, — я и сама подивилась, что защищаю цыгана. — Он-то хотел ей помочь.

— Ну, вот теперь он все знает. Немудрено, что не вернулся; раз Лилли нет в живых, незачем и приходить. Отчего он не поверил, когда вы сказали ему, что я пропал? — вдруг спросил Томас.

— Из-за арфы, — призналась я. — В первый раз, как пришел, он увидел твою арфу. Вот и решил, будто ты где-то поблизости. А на второй раз она тоже у нас хранилась, мы ведь ее нипочем не хотели продавать или что…

— Так ему и сказали, только негодяй нам на слово не поверил! — проворчал Гевин.

— Потому что ты говорил честно, — вмешалась я, — а он и решил — ты лжешь. Но арфа твоя целехонька, Томас. Я ее укутала от сырости и холода, сберегла как сумела.

Много раз я представляла себе, как Том надо мной посмеется: глупая затея, хранить арфу, на которой никто и не играет, просто держать в доме. Но я ошиблась: лицо его осветилось пылкой радостью.

— Хочешь, хоть сейчас принесу, — сказала я самым будничным тоном, потому что уж так у него глаза загорелись — точно перед любовным свиданием. — Сейчас тесто поднимется и принесу.

— Правда, Мег? — осторожно, словно не веря своим ушам, спросил Том. — Пожалуйста, прошу тебя.

Я вскарабкалась на чердак. Кольцо Лилиас Драммонд перекатывалось у меня в кармане передника. Томас протянул руки и принял у меня арфу заботливо, точно младенца, и только потом уж помог мне спуститься по приставной лестнице.

Он бережно распеленывал арфу, укутанную в просмоленную ткань, — разворачивал, как лепестки розы. Миг-другой подержал на коленях, оглаживая, вспоминая знакомые очертания и тяжесть инструмента. Потом коснулся струн. Арфа расстроенно задребезжала обвисшими струнами — она была вконец расстроена. Томас вскочил, отстранил ее от себя, крепко стиснув, будто она его укусила и вот-вот накинется снова.

— Расстроена! — яростно воскликнул он. — Чертова штуковина совсем расстроена!

— Разве у тебя нет при себе ключа, настроить арфу? — участливо спросил Гевин.

Томас так и полыхнул глазами.

— Разумеется, нет! Он мне все эти годы был ни к чему!

У меня сердце защемило, когда я услышала, как он клянет свою любимую арфу. Хотела одернуть его, но прикусила язык; придется ему самому управиться.

Томас вскинул арфу над головой, будто хотел расколотить об пол и не знал, на чем еще выместить свою ярость. Я подала Гевину знак — мол, не вмешивайся.

Вдруг Томас оборотился к окну — туда, к холмам.

— Не сейчас, — сказал он. — Почему вдруг сейчас?

Мы оба так и застыли. Он поглядел на нас.

— Вам это по сердцу? Или вы не слышите? — спросил он, и голос его все еще дрожал от гнева.

— Ничего не слышим. А что там такое?

— Трубят рога. Эльфы устроили на кого-то гон. — Он склонил голову набок, прислушался. — Должно быть, не повезло какой-то живой душе.

Тут-то я разобрала, но подумала, что это ветер воет в вереске.

— Разумеется, музыкой не назовешь, да и не так она хороша, как моя, — добавил он самодовольно, но рассеянно, все еще прислушиваясь.

— Том, милый. — я подошла поближе, отвела волосы, упавшие ему на лицо, а лицо-то было все перекошено. — Ты не в себе. Ну-ка отдай мне арфу и посиди спокойно.

Он помотал головой.

— Ты тут ничем не поможешь, Мег.

Гевин помрачнел.

— Заложу-ка дверь на засов. Второй раз они тебя не заполучат, нет уж.

— Ты не понимаешь. Они все еще со мной. Я ушел от них, но все так переменилось. Ох, Мег, — он взял мое лицо в ладони, но глядел слепо, не видя меня. — Мег, у меня был фонтан и сад, полный цветов… И такие наряды, и лошади, и огни, и хрустальная утварь, какой ты никогда не видывала…

— Все миновало… — Я стиснула его руки. — Все позади. Останься с нами.

— Мег, Гевин, — спросил он, — вы и вправду не против, если я тут у вас поживу?

Гевин глянул на меня, а я чувствую, как в глазах слезы закипают, точно у глупой девчонки. Томаса просто не узнать, никогда раньше он ни о чем не просил таким робким голосом и никогда больше не будет он прежним, тем, каким семь лет назад покинул наш дом. С ним теперь надо по-другому — нежно и заботливо. Раньше он был как в кольчуге, знай продирайся сквозь нее, а теперь — такой беззащитный, что сердце сжимается.

— Я всегда хотела, чтобы ты у нас остался. — сказала я и с радостью увидела он, который не может солгать, понял, что и я не лгу.

После ужина Томас засиделся допоздна, неуклюже пытаясь настроить свою арфу. Слушать было одно мучение: ничего-то у него не выходило, и все-то он был недоволен. Когда он сгреб свои одеяла и устроился на привычном месте у очага, мы с Гевином вздохнули с облегчением. А когда сами улеглись, Гевин шепнул мне на ухо:

— Думаешь, он помешался?

Так меня рассердил, я аж брыкнула его ногой под одеялом.

— Что хорошего будет, если я в это поверю? — прошипела я.

— Ровно ничего, старая ты карга.

— Вот именно, что ровно ничего, старый ты болтун. По крайности, ты сообразил, что он не лжет нам нарочно.

— Нет, он бы нипочем не наплел такую историю — слишком уж горд. Выходит, все правда? Он побывал в Стране эльфов?

— Откуда мне знать, ты лучше спроси его сам! — Утомили они меня оба, сил не было, ну, я носом в подушку и уснула. А говорить Гевину про то, как Томас изменился с лица, так и не стала. Он, поди, сам никогда не заметит.

Наутро Томас уже больше смахивал на обыкновенного человека: волосы всклокочены, глаза заспанные и побриться не помешало бы. Поднялся вскоре после меня и пошел к ручью, а вернулся — весь дрожал.

— На траве иней, — сообщил он, вытирая волосы насухо. — Красота. Только вот почему такая треклятая стужа?

— Заморозки, — коротко ответил Гевин.

— Ах вот оно что, — Томас захлопал глазами. — И верно. Послушайте, я хочу извиниться за то, что вчера был не…

— Вчера, — сказала я и со стуком поставила перед ним миску овсянки, — ты уже наизвинялся столько, сколько мы от тебя за всю жизнь не слыхали. Еще раз извинишься — макну носом в кашу, так и знай.

— Прости… О… хорошо. — И он взялся за кашу.

— А ведь мне скоро тридцать лет, — вдруг сказал он, почти доев кашу. — Чудно, верно?

— Очень, — сухо ответила я. — Отчего твоя юношеская краса все так же свежа?

— Из-за волшебных… О, проклятье. Никак не остановиться.

— Я тебя остановлю. Больше ничего спрашивать не буду.

— Не трудись, — мрачно сказал Том. — Тебе меняться незачем.

Его снова пробрал озноб; он и вправду отвык от промозглых холодов, а на дворе была всего лишь осень. Я подложила в очаг еще торфа; надо будет позаботиться и найти Томасу побольше теплой одежды, раз он так мерзнет.

Он был убежден, что побывал в Стране эльфов, хотя больше и не пытался рассказать нам об этом. Но где бы он ни пропадал на самом деле, Томас изменился. Я-то поверила ему на слово и старалась Томас-Бард только не думать о том, чем он занимался в услужении у волшебного народа. А вот муженек мой ни в какую не мог свыкнуться с тем, что Томас не такой, как прежде.

Пожалуй, ему это давалось еще труднее, чем самому Музыканту. Томас все-таки переменился не вмиг, а постепенно, за семь лет. А Гевин так устроен: ему главное понять все сразу и чтобы потом не сомневаться. Вот он и не унимался, а ломал голову — не дурачит ли нас Томас, не выдумал ли он историю про Страну эльфов, чтобы прикрыть ею какую-нибудь шутку или розыгрыш, как делывал в былые времена. И, если бы Томас вернулся таким же бойким и речистым пареньком, каким нас покинул, я, пожалуй, тоже решила бы — он нас дурачит.

Гевин у меня добрая душа, только вот мягкости ему недостает. Никак он от Тома не отступался, ну совсем ребенок, который все колупает и ковыряет корку на ранке, хотя и знает — нельзя, будет больно, а вот удержаться не может, вдруг, думает, под коркой найдется что-то интересное. Мне бы, конечно, Гевина вовремя одергивать да поворчать на него, но я с годами поняла — за всем не уследишь, а еще — и это куда важнее — иной раз вмешиваться не нужно, и пусть оно все само улаживается. Понимаете, какое дело — Гевин изводился, а вдруг Том нас все-таки обманывает.

Был пасмурный день, и в воздухе веяло скорой зимой. Все утро мы просидели в доме: Гевин за ткацким станком, а Томас терзал свою разнесчастную арфу, и она так стенала, что даже я подумала — хорошо бы он сдался наконец. Вдруг Гевин щелкнул челноком и встал.

— Пойдем, сынок. До ночи мы с тобой еще поспеем в «Серебряного кочета» и обернемся обратно. Мне не терпится выпить и посидеть в компании.

Да, раза два-три в год на Гевина находит, и ему неймется прогуляться в таверну. Вот и сейчас нашло. Но Томас в ответ только уронил: «Я не пойду», — так тихонько, что я еле расслышала.

— Что за глупости, слышать не желаю! — загремел Гевин, нарочно как можно бодрее. — Неужто ты не хочешь разузнать, что новенького на свете?

— Нет.

— Да почему же?

— Потому что… Ох, будет тебе, Гевин. Отчего ты не оставишь меня в покое?

Гевин громыхнул дверным засовом.

— От того, что ты мужчина, а не какой-нибудь там нытик-подменыш. Вот и веди себя по-мужски да по-человечески. Ну!

А у Музыканта в глазах туман и волосы клубятся как облако, и на эльфа он смахивает куда больше, чем на человека. Томас обратил взгляд на Гевина, а тот стоит в дверях, ноги расставил.

— Я провидец, — сказал Томас. — Какой из меня человек?

— Отлично, — Гевин не желал сдаваться. — Человек как человек, просто тебе дано знать поболе других, вот и вся разница.

— И это все? — взвился Том и на миг стал таким, каким впервые пришел к нам. — Ну, так спроси меня что-нибудь о будущем. Что хочешь. Я отвечу всю правду.

— А я не хочу ничего знать о будущем. Я хочу знать, где ты пропадал, с кем и почему, — упрямо ответил Гевин.

Ну вот: впервые с тех пор, как Томас возвратился, Гевин спросил его в лоб. И сейчас нам предстояло услышать ответ — я поняла это, когда увидела, как Томас стиснул руки.

— Гевин, я был у королевы Страны эльфов. Она поцеловала меня, и я попал под ее чары. Отправился с ней под холмы и ровно семь лет был у нее в услужении — ублажал в постели и развлекал песнями. Я слушался ее безоговорочно и принужден был молчать и не говорить ни с кем, кроме нее самой, а потом срок мой истек, и она наградила меня даром истинной речи и отпустила обратно к людям, и вот каким я вернулся.

Гевин так и запыхтел.

— Чудно, — сказал он. — А если я в лицо тебе скажу, что ты лгун?

Томас заслонился, точно его ударили. Но овладел собой и ясным голосом ответил:

— Ничего не могу поделать.

— Ты можешь рассказать мне все как было, всю правду, сынок.

Томас набрал в грудь воздуху.

— Хорошо. Будь по-твоему. Я был… я служил у… эльфийской королевы… я… — Его мучительно скорчило. — Я уже рассказал тебе всю правду! Иначе не могу — я не в силах солгать, даже если пожелаю. Неужели ты не понимаешь, мне было бы проще сплести небылицу, в которую ты бы поверил охотнее, чем в такую правду? Послушай меня, посмотри на меня, старый ты дурень. Я и есть правда, во мне не осталось ничего, кроме правды!

Гевин стоит себе в дверях и с места не трогается.

— Я, значит, старый дурень?

— Нет, — Томас уронил голову. — Прости, Гевин, нет. Конечно же нет.

— Но ты можешь говорить лишь правду?

— Я… подумал, что ты старый… — плечи у Томаса заходили ходуном. То ли он плакал, то ли смеялся, поди пойми, да и он сам, думаю, не понимал. — Могу же я высказать, что думаю!

— Я хочу кой-чего прояснить раз и навсегда, — ласково сказал мой муженек. Подошел к Музыканту, положил загрубелую руку ему на плечо. — Ты человек, Томас, пусть так. Ты человек, который малость вышел из себя и вспылил. Выпей-ка.

И они откупорили наилучший виски, какой нашелся в доме.

Томас сделал жадный глоток.

— Не знаю, поможет это снадобье или нет, — сказал он, все еще дрожа. — Может, как выпью, удастся соврать.

— Врать можешь, когда пожелаешь, — сказала я, отскребая стол от муки. — Главное — решись на это.

— Поживем — увидим. Быть может, мне надо просто выучиться лгать заново.

Но он не выучился ни в тот вечер, ни на следующий — так ему и не удалось. Любой вопрос заставал его врасплох, и, если он не забывался, то отвечал на все, о чем его ни спроси, хоть: «Куда я запропастила свое вязание?» до «Как по-твоему, будет завтра дождь или нет?» И всегда отвечал верно.

* * *

Мы долго держали его у себя и привыкали к нему новому, пока сам он заново привыкал к нашему миру. Томас успел перезабыть все самое немудреное: например, что надеть, если похолодало; где я держу торф и дрова, как позвать собаку, как взять горячий горшок с огня и не обжечь рук. Зато он выучился вести себя тише мыши и даже слушать, и теперь повелось так, что я рассказывала ему всякое, о чем раньше и не помыслила бы рассказать; а он точнехонько подражал птичьим голосам и предсказывал погоду и находил грибы в лесу.

Медленно, терпеливо он заново осваивал свою здешнюю арфу. Порой он все еще тихонько бранился на нее, но уже любя, без злости. И понемногу стал наигрывать для нас, пока мы хлопотали по дому — то играл знакомые мелодии, а то какие-то совсем чужие, неведомые, и я спрашивала себя: а сам-то он знает, какие из них здешние, а какие из волшебной страны? Оно понятно, для него все они были музыкой.

Об Элспет он ни разу не спросил, будто знал, что не готов как-то загладить их печальную разлуку, будто выжидая, пока сам придет в себя. Словом, держался как большинство мужчин, когда им случается по недомыслию причинить женщине боль: трусил. А я знала, что Элспет рано или поздно явится — придет неизбежно, как студеная зима, как темные грозовые облака, что катились к нам из-за холмов.

Пасмурным осенним днем Музыкант в одиночку отправился прогуляться по холмам. Конечно, он и раньше выходил из дома и Гевину с овцами пособлял, но только вот отпускать его одного у меня душа не лежала — после того, какая участь его постигла семь лет назад на Эйлдонском холме. Улучив минутку, я незаметно сунула ему в карман рябиновую веточку, обвязанную красным лоскутом, — это самый действенный амулет от любых чар волшебного народа. Себе я сказала: теперь Томасу ничто не навредит, он знает наш земной мир куда лучше, чем раньше, а мы привязали его к себе как могли крепко.

Я возилась с большим ткацким станком, считала нити основы, и тут в дверь заколотили — значит, гостья на пороге. Элспет знала, что я туговата на ухо, и всегда стучалась погромче. Лицо у нее покраснело от студеного ветра — она ведь прошла добрых несколько миль с вершины холма, чтобы нас навестить. С собой Элспет принесла гостинец, несколько утиных яиц; но я сразу приметила — она и вязание прихватила, значит, надумала посидеть-поболтать, как мы частенько делали по утрам.

— Входи, не напускай холод, садись да грейся, — сказала я, взяла у нее плащ и налила чаю, а сама все быстро оглядела по сторонам — нет ли в доме чего, что говорит о присутствии Томаса. Когда он вернется, я не знала. Выставить Элспет слишком поспешно тоже было никак нельзя, не то она догадается, что дело нечисто.

— Я подумала, может, помогу чем, пока мы болтаем, — сказала она, — только вот заправить основу на навой нипочем не сумею — вечно сбиваюсь со счета!

— Да и пусть его подождет, — ответила я, — а ты пока расскажи мне, как поживаешь.

Элспет уселась на лавку и вытащила вязание.

— Спасибо, хуже некуда. Как обычно. Мои не знают, что я ушла. Если б проведали, ты бы услышала, как они вопят от ярости, с самого хребта было бы слышно.

— Тогда тебе надо поспешать назад, — робко предложила я.

— Не хочу я поспешать назад. Пусть бесятся и орут. Может, распугают разбойников.

Я попробовала увидеть ее глазами Томаса — изменилась ли она за семь лет. Да, девичья округлость в лице исчезла; Элспет превратилась в красивую взрослую женщину, только исхудалую — скулы так и торчат на обветренном лице, и подбородок острый, узкий. И руки у нее всегда были шершавые и загрубелые, даже летом. Глаза, как и раньше, слишком явно выдавали ее чувства — ей же на беду, но губы теперь частенько были сжаты в нитку. Пышные рыжие волосы с годами потемнели, и нынче она завязывала их узлом.

— Зачем ты понадобилась своим домашним? — спросила я.

— Краску в котле мешать — ткани красить. А мне от этой вони дурно.

— Кому ж от нее не дурно.

— Да, но только меня заставляют этим заниматься! А ежели упираюсь, говорят, радуйся, что мы даем тебе крышу над головой.

— Элспет… — Я подалась к ней и накрыла рукой ее худенькое запястье, так что она на миг перестала яростно щелкать спицами. — Почему ты не вернешься жить к брату — там, по крайности, тебя уважают?

— Не хочу быть обузой Йэну и его выводку. Я же тебе это самое и говорила, когда четыре года назад пошла замуж.

— Йэну от тебя было бы больше подспорья, чем Джеку и его семье на хребте.

— Они… — Элспет перекусила нитку, — получают по заслугам.

Вот тут-то я и решила: самое время сказать то, что я давненько собиралась сказать этой одинокой гордячке.

— Тебе нравится их злить, а заодно и себе вредить, но это скверно, сама знаешь. Растрачиваешь свою жизнь из пустой гордости…

— Мне больше не на что ее растрачивать, — мягко ответила Элспет. — В мире нет ничего веселого, один тяжкий труд. Думаешь, мне стоит сбежать из дому и уйти с солдатами?

Я отстранилась.

— Если ты захочешь, удержу на тебя не будет — это я знаю верно.

— Душенька Мег! — Элспет улыбнулась, как она теперь всегда улыбалась: холодно, отчужденно, когда губы в улыбке растягиваются, а в глазах ни искорки. — Знаю я, почему ты фыркаешь. Боишься, что меня везде будут подстерегать опасности. Да. я, конечно, заслуживаю упреков, но ты уже меня не брани, — тут у нее и глаза заулыбались. — Расскажи мне лучше, как Гевин; или какую-нибудь историю. Расскажи что угодно!

— Что угодно, только не соваться с советами. Будь по-твоему. Скажу тебе: мы надумали — пришел срок продать арфу Томаса.

Элспет так и застыла.

— Нет! Нельзя!

— Отчего нет? — во мне взыграло что-то коварное и дьявольское. — Семь лет как он пропал, его, поди, и в живых уже нет, или он никогда не вернется.

— Но если… если все же вернется — наверняка спросит, где арфа, и она ему понадобится.

— Если и вернется, то не ради арфы.

— Но арфа не ваша и не вам с Гевином ее продавать!

— А чья же? — со вздохом сказала я. — К тому же на ней надо играть, ей нельзя стоять без дела, как думаешь?

Она вся напряглась, вот-вот не выдержит и разрыдается. Оно бы и хорошо, я бы ее обняла покрепче, и пусть выплачется вволю. Лицо ее озарилось отсветом тех давних вечеров — и он исчез, как угасает огонь, если в него не подбросишь топлива.

— Конечно, — она глядела на свои праздные руки. — Конечно, я понимаю — какой смысл ее хранить. Поступайте как знаете.

Тут я ей чуть не проговорилась, чтобы разжечь былое пламя, но только, правду сказать, побоялась сообщить про Томаса. Он-то ведь о ней пока ни словом не заикался, да и оба они были уже не те, что семь лет назад — не прежние, юные и влюбленные каждый на свой лад. Поди пойми, как он и она поведут себя теперь. Но все же себе я пообещала: скажу Томасу, что Элспет забегала. Пора ему о ней напомнить — пусть призадумается.

— Пять дней назад мне приснился сон, — начала Элспет, не глядя на меня. — Приснилось, что он спускается к вам по склону холма, весь в зеленом, и ни арфы, ничего при нем нет. Я видела его только со спины, но признала.

— Не надо тебе о таком думать, — отозвалась я и вдруг почувствовала себя бестолковой старухой. — Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я и была счастлива, — безрадостно ответила она.

Дверь распахнулась, в дом влетел порыв холодного ветра. Мы обе так и вскинулись. Могу поклясться, что собственноручно задвигала за Элспет засов!

— Мег! — раздался громкий голос. — Погляди только, что я нашел!

На пороге возник Томас, в руках он бережно держал птичье гнездо, а в нем голубели два яйца, по осеннему времени — диво дивное. Он осторожно поставил гнездо на стол и тут только заметил Элспет.

Она застыла, стиснув в руках вязание.

— Ты вернулся, — только и вымолвила она.

— Да.

— А мне никто ничего не сказал.

На меня она лаже не глянула. Можно подумать, я превратилась в призрак и никого не осталось в этом мире, кроме них двоих, а они смотрели друг на дружку точно так же, как семь лет назад, когда оба были влюблены; но только теперь во взгляде у каждого была горечь, скопившаяся за семь долгих лет врозь.

— А никто и не знал — я вернулся совсем недавно.

— Надолго думаешь остаться?

— Сам пока не решил.

— Выглядишь славно, — сказала она. — Путешествия тебя красят.

Он широко улыбнулся, собираясь пошутить:

— Знала бы ты, как далеко я путеше…

— Не моего это ума дело.

Он осекся и посмотрел на нее пристально. Не знаю, что он, ясновидящий, разглядел, потому что глазам влюбленного прошлое и будущее порой представляются яснее настоящего.

— Элспет, — промолвил Томас, — мне нужно кое-что тебе сказать.

Она ждала. Я тоже.

— Ты была права, — он смущенно рассмеялся. — В мире полно чудес. Я-то думал, что они непременно должны быть, но ты всем сердцем верила в них — и не ошиблась. В Стране эльфов… — голос его зазвучал напевно, мечтательно, — в Стране эльфов есть колодец, старый колодец в самом сердце лесной чаши. На краю того колодца стоит чаша. В том лесу не слыхать птичьего пения, лишь…

— Прекрати, — не шелохнувшись, оборвала его она. — Не хочу слышать твои россказни.

— Будь по-твоему, — на диво смиренно ответил он. — В другой раз. Но мне столько всего надо тебе рассказать…

— А с чего ты взял, — она вновь защелкала спицами, — будто я хочу все это выслушивать? Я замужняя женщина, Томас, и у меня теперь нет времени для твоей чепухи.

Он глянул на нее и побледнел как смерть. Сам-то он обречен был говорить только правду, но не подумал, что и другие могут резать ему правду в лицо.

— Давно? Зачем ты вышла замуж?

— Давно. Женщине полагается выходить замуж, Томас. Джек захотел на мне жениться, а он вдовец и его сиротам был нужен пригляд.

— Понимаю, — уронил он, хотя ничего не понял. Должно быть, чутье подсказало ему — тут что-то не сходится, но он давно утратил способность сличать то, что мерещится, и то, что знаешь. — Но позволь я хотя бы поведаю тебе, где провел семь лет; уж это мой долг.

— Я знаю, где ты был. Все яснее ясного написано у тебя на лице — ты ничуть не постарел, и по рукам видно, что за семь лет ты ни минуты не работал.

Томас скривился.

— Говоришь, будто с Гевином. Клянусь тебе, тут другое. Элспет, я семь лет провел в Стране эльфов.

— Да, ел там белый хлеб и мед и спал на пуховых перинах.

— Элспет, ты что, меня не слушаешь? Я был там… во власти чар.

— О, это что-то новенькое, — фыркнула она, — во всяком случае, для тебя.

Удивительно: ей он так и рвался рассказать про Страну эльфов, а когда пытался нам с Гевином — не выходило.

— Послушай, прошу тебя. Я так долго ждал — думал, уж кто-кто, а ты мне поверишь. Думал, ты-то поймешь!

— Я одно понимаю, — ответила Элспет, — что ты исчез, не сказавшись, а теперь думаешь — наговоришь красивых слов, и все станет по-прежнему. Ведешь себя так, будто мы расстались вчера и все как было. А тебе не приходило в голову, что мы устали от твоей лжи?

Томас сдавленно засмеялся.

— Лжи? Теперь я не могу солгать. Еще один дар Страны эльфов.

— Кому? Тебе или мне? Так себе подарочек. Лучше бы ты принес сундук золота или семимильные сапоги. Ты давно не бывал в наших краях и думаешь, будто мы, простые люди, не знаем, как устроен свет. Но ты ни в чем себе не отказывай, Томас. Если хочешь облегчить душу, я послушаю и запутанную историю.

— Что ты хочешь услышать? Что я добрался до Иерусалима и побывал в гареме самого Сулеймана? Что я бродил в Эйлдонских холмах, когда мне явилась богато одетая красавица на белом скакуне, убранном серебряными колокольчиками, и посулила все богатства мира, если я последую за ней и позабуду всех, кто мне дорог? Что я отправился по ее зову, не взяв с собой ни смены одежды, ни арфы, ни любимую девушку? Бросил все, поддавшись своей сумасшедшей прихоти барда? Если таков тот, память о ком ты хранила в сердце все эти годы, не диво, что ты сейчас говоришь со мной так сурово.

Лицо Элспет побелело как мел, и только на щеках заполыхали алые пятна.

— Ах нет, — сказал Томас, не сводя с нее глаз. — Разумеется, ты думала, что я мертв. А я жив — вернулся целым и невредимым. Какое огорчение, верно?

Элспет стояла неподвижно, как скала, и казалось, если шевельнется, то рассыплется в пыль или раздавит его своей яростью.

— Хотела бы я хоть раз в жизни услышать от тебя правду, — произнесла она.

Томас отвесил ей глубокий вежливый поклон.

— Как пожелаешь. Правда тебе не понравится, но ты ее получишь.

Он весь обмяк, потому что теперь речь его лилась, не требуя усилий.

— Было это семь лет назад, и я лежал на зеленом склоне холма, когда ко мне подъехала прекрасная всадница на белом скакуне, убранном серебряными колокольчиками. Чары были в самом их перезвоне, но поцелуй дамы довершил колдовство. Она сама спросила, дерзну я поцеловать ее или нет… Но я, тот, каким был тогда, решился и поцеловал ее в губы под эйлдонским деревом… и не только поцеловал.

Она, королева Страны эльфов, усадила меня на своего коня, и мы помчались быстрее ветра, и вот уже земля смертных осталась позади. Мы вброд преодолели реку, в которой вместо воды текла вся кровь земная, а потом миновали бесплодные пустоши и по белой дороге попали в Страну эльфов. Будто во сне, я вспоминал тебя, Гевина, Мег и даже королевский двор, но ты была настоящей, а я подчинился грезе и обречен был служить ей целых семь лет. Семьлетя играл на арфе в пиршественных залах Эльфхейма, и носил эльфийские одежды, и не знал иного общества, кроме подданных королевы. Семь лет я ни с кем ни словом не перемолвился, кроме нее самой, и не прикасался к их пище. А когда мой срок истек и я исполнил свою службу, то возвратился в Срединные земли. Семь дней тому назад я пришел в дом к Мег и Гевину, ибо куда еще мне было идти, если не сюда…

По лицу Элспет катились слезы, но она не прятала их, хотя, заговорив, шмыгнула носом и с трудом сглотнула.

— Ох, Томас, до чего ж ты несносный враль. Разве не такую историю хотел бы рассказать каждый из нас? Как в один прекрасный день к нам приехал некто на белом коне, украшенном лентами и бубенцами, и увез в золотой дворец и произвел в возлюбленные? Мы все мечтаем о таком, Томас, но, конечно, королева эльфов примчалась именно за тобой! За тобой, музыкант, бард, красавчик, серебряное горлышко, потому что в такую историю мы поверим, только если она приключилась с тобой!

Все это время он смотрел куда-то вдаль, как смотрят, когда рассказывают истории. Теперь Томас взглянул на Элспет — и умолк.

— Я не могу… — торопливо начал он. — Я… во мне больше ничего не осталось. Я не знаю иных историй. — Тут он впервые повернулся ко мне, юный, испуганный. — Мег, я не знаю других историй, только эту! Мег, где я был, если не в Стране эльфов? Что со мной случилось?

Я покачала головой.

— Элспет, — он отвернулся от меня, — у меня в запасе такие истории — тебе понравятся, ручаюсь. Позволь, я расскажу тебе про цветущий луг, где бродят герои легенд и преданий… про пиршественный зал, озаренный голубыми огнями, похожий на подводный мир… про беседку, сотканную из живых цветов… а еще про дух убитого рыцаря, который превратился в голубя…

— Нет, Томас. Никаких историй. — С покрасневшим и опухшим от слез лицом она сурово поджала губы. — Не сейчас. Я знаю, ты мастак рассказывать. Но на сей раз ты зашел слишком далеко и слишком долго тебя не было. Мне сейчас твои истории не по нутру будут. У меня и своих полным-полно: о студеных зимах на хребте, о том, как плачут и ссорятся детишки, о бесконечной грязной посуде, о вечных занозах от грубой древесины. И о том, как муж всей тяжестью каждую ночь вдавливает меня в тюфяк, потому что я дала клятву и получаю от него стол, кров и одежду…

— Ясно, — угрюмо отозвался Томас. — Но история известная. Уйди от него, да и все.

Она стиснула рукой горло и натужно, безрадостно рассмеялась.

— Уйти к кому, ради кого? К тебе? Ты вызовешь его на поединок, сверкая острым клинком? Или мне подмешать ему в похлебку яд?

— Неважно. Уйди от него. Ты была хорошей женой, а теперь можешь побыть плохой. Верю, перемена будет тебе в радость.

— Джек умер. Прошлой зимой. Но его родня предложила мне крышу над головой; признай, с их стороны это немалая щедрость. Куда мне идти, ради чего?

— Ко мне, — ответил он. — Ради радости, мести, из прихоти, из каприза. Ради историй, в которые ты не веришь, ради песен, которые позабыла, ради приключений, которых ты еще не знаешь.

— Ради лжи. Ради врак.

— Что тебе за забота? — Он схватил ее за руки, хотя она и попыталась вырваться, и держал крепко. — Хочешь — зови их враками, если тебе так легче. Я солгал тебе лишь раз, когда сказал, что не создан любить лишь одну. Мы оба тогда были глупцами, что поверили. Теперь я стал мудрее.

— Ты просто-напросто хочешь успокоить свою совесть. Знаю, ты жалеешь меня, потому что моя история печальна…

— Я знаю, что ты нужна мне, — сказал Томас. — Нужна, чтобы стереть вкус Страны эльфов с моих губ.

И он впился в нее таким яростным поцелуем, что я отвернулась — неловко было смотреть. А когда наконец отпустил, она едва стояла на ногах и вся дрожала, и то бледнела, то краснела.

— Такой грубостью женское сердце не завоюешь, — сказала Элспет. — Раньше ты действовал тоньше, прекрасный мой Томас, нежный мой Томас. Если тебя этаким манерам обучили в Стране эльфов, лучше отправляйся обратно и больше не возвращайся. Благодарю за чай, Мег, и до свидания.

— Элспет, погоди…

Она была права. Семь лет назад он повел бы себя обходительнее — вымолил у нее прощение, спросил, чего она хочет; добился бы своего лестью, шутками или уговорами. Кто бы мог подумать, что теперь ей не придется по нраву правда?

— Умоляю, Элспет… — он попытался преградить ей путь.

Но она так полыхнула на него глазами, что он отступил.

Томас все еще стоял в дверях, подставив лицо холодному ветру, когда мимо него протопал Гевин и рявкнул:

— Чтоб тебя черти взяли, чего ты в дом стужу напускаешь? Совсем рехнулся? Это, никак, Элспет я видел — она спускалась с холма?

Томас все цеплялся за дверной косяк, будто его ноги не держали.

— Не спрашивай ничего.

— Том, сынок, ты говорил с ней?

— Не спрашивай ничего!

Я подошла к Гевину, обняла его и вжалась лицом него колючий шерстяной плащ, который сама и соткала. От плаша пахло овцами, холодом, вереском и Гевином.

Том глянул на нас, но промолчал. Я накрыла на стол, но он не притронулся к пище. Только смотрел и смотрел в окно, ухватившись за раму, и снова лицо у него было такое, точно он в помрачении слышал, как трубят рога, хотя лишь ветер шумел в вереске.

Если кому и надо было побыть одному, так это Музыканту. Ну, мы и слова поперек не сказали, когда он накинул плащ и вышел со своим горем вон. Однако вот уже стемнело, наступила ночь, а Томас все не возвращался, мы затревожились и порешили: не вернется к утру — сами пойдем его искать.

И вот, едва забрезжил рассвет, мы закутались в плащи, взяли съестное, посох и отправились к Эйлдонским холмам. Небо было затянуто низкими свинцовыми тучами. Я задевала юбками росистую осоку, а подол промок, потому что там и сям попадались мелкие ручейки. Но глядеть на утренние холмы было одно удовольствие. Шагали мы медленно, не спеша, и Гевин помогал мне перебираться через ручьи и камни. Никто нам не встретился — ни из людей, ни из волшебного народа, только кролик, который спозаранку щипал травку, да косуля.

Наконец мы очутились на травянистом склоне под эйлдонским деревом. Недавно здесь кто-то побывал: трава, вся в инее, хранила отпечаток тела — но того, кто лежал здесь в холодных сумерках, сейчас уже не было.

— Я знаю еще одно место, — сказала я, и мы двинулись по холмам дальше, к Борохскому кургану. Конечно, нельзя было предугадать, там он или уже в ином мире. Но не всякий, кому удается выбраться из Волшебной страны, сумеет найти путь обратно.

Томаса мы обнаружили на западном склоне кургана. Промокший, грязный, он скорчился и дрожал даже во сне. Когда мы его разбудили, он пронзительно вскрикнул и по первости нас не признал — заговорил точно с кем-то другим.

Гевин переодел его в свой сухой плащ, а я дала напиться.

— Нет, ни к чему, — отказывался он, стуча зубами. — Мне не вернуться. Я больше не отсюда.

— Если не отсюда, тогда откуда? — оборвала его я, потому что утренняя стужа пробирала меня до костей, к тому же не выношу, когда кто сам себя жалеет.

— М-м-мне не найти дорогу обратно, и разве х-х-хоть одна женщина на Земле примет м-м-меня таким вот…

— Таким вот — точно нет, потому что ты промок и извозился с головы до ног, и похож на огородное пугало, забытое под дождем. Да и к тому же тебе пора приучиться и хоть недельку обходиться без женщины, самому!

— Идем, сынок, — сказал Гевин. — На пустое брюхо да еще продрогши толком соображать не будешь.

И вот мы втроем заковыляли домой.

Хотя Томас отогрелся и обсушился, но к вечеру все еще был в мрачном расположении духа, и никакими силами его было не приободрить.

— Ни на что я не гожусь, — упорно твердил он. — Заработать на жизнь не сумею. Обучиться новому ремеслу — староват уже. Не знаю, где у мотыги ручка, а где…

— Лучшему музыканту в стране незачем разбираться в мотыгах!

— Лучший музыкант в стране — сумасшедший! — вспылил Томас. — Как мне теперь говорить с людьми? Как явиться к королю или графу Данбару и рассказать, где я пропадал семь лет? Они начнут расспрашивать, а я выставлю себя дураком. Не вынесу, если меня поднимут на смех, — понуро сказал он.

— Поднимут на смех?! Если ты сможешь предсказать, откуда и когда в следующий раз нападут разбойники?

— О да — теперь я сумею предрекать смерть. И потому буду просто нарасхват.

И вот так он все ходил и ходил кругами. Сами знаете, как оно бывает, когда хочется пожаловаться: тут хоть все мудрые советы на свете собери, а слушать тебя не станут, лишь бы и дальше всласть растравлять себе душу, и на любой совет ответят, что проку от него ни малейшего.

Наконец я хлопнула в ладоши и говорю:

— Ну, Томас, ты, пожалуй, прав. Лучше всего тебе возвратиться в Страну эльфов, и там ты будешь счастлив.

— Я не могу, — надулся он, — я ведь пытался…

— Для начала выброси из кармана рябину, — посоветовала я.

Он выудил мой жалкий амулет. Веточки погнулись, ягоды помялись, красная тряпица обтрепалась. Томас воззрился на меня сердито и изумленно.

— Сомневаюсь, чтобы это вот подействовало против королевы эльфов, — проворчал он. Бросил амулет в очаг, подождал, пока он не займется огнем и не сгорит дотла.

— Сдается мне, — сказала я, — тебе надо на некоторое время уйти. Поброди по свету, погляди, так ли он страшен, как ты боишься. Да, верно, прорицателям порой приходится несладко, но ты человек тертый, при королевских дворах бывал. К тому же петь и играть на арфе ты за семь лет не разучился. Сочиняй новые песни да веди себя со знатью почтительно — чего им еще надо?

Том улыбнулся.

— Поживем — увидим. По крайней мере, мне не надо учиться мотыжить землю.

— Поди, постранствуй, — повторила я. — Вернуться можешь как только пожелаешь. А Элспет тем временем хорошенько все обдумает.

— Точно, — подхватил Гевин, — а ты тем временем заработаешь какую-никакую деньгу; за нищего замуж ни одна не захочет.

— Да она и так за меня не захочет, — снова завел Томас.

— Ой, довольно тебе дурить, — оборвала его я. — Такой, как сейчас, ты никому не нужен, потому что похож на жалкого котенка, которого топили да не утопили и он ищет мамку. У Элспет своих забот полным-полно. По моему разумению, было бы очень хорошо, если бы ты вызволил ее с хребта. Как думаешь, сумеешь раздобыть белого коня?

Он смущенно засмеялся, и я вспомнила, как они препирались.

— Может, и сумею, — сказал он. — Попытаться-то стоит.

— Верно, — подтвердил Гевин. — Оно всегда того стоит.

— И будет как в твоих сказках, — мечтательно произнесла я, глядя в огонь. — В той, что про принцессу из стеклянного холма, или в сказке про черного коня и принца Ирландии. Я скажу Элспет, что ты пустился по свету искать счастья и богатства.

— Но только если она сама спросит, — застенчиво добавил Томас.

— Она добрая, хорошая девчушка, что бы там из себя ни строила, — заметил Гевин. — Ей пора обзавестись семьей, и тебе тоже, сынок.

* * *

Как и многие из нас, Томас-Музыкант знал правду обо всем и обо всех, кроме себя самого. Песни его до сих пор были любимы по всему свету. А касаемо его рассказов, как он побывал в Стране эльфов, тут кто хотел, тот верил, а кто хотел — нет. Раз или два пришлось ему вступать в драку, но потом он приучился не горячиться и отступать с улыбкой, если кто расспрашивал. К тому же бардов и великих музыкантов всегда считают необыкновенными и малость не от мира сего и охотно верят, что такой человек мог побывать где угодно, и в Стране эльфов тоже.

Когда по всему королевству распространились слухи о новом провидце и достигли даже наших глухих краев, мы уверились, что Томас не пропадет. Рассказывали, что он предрек наводнение в Уарке и судьбу молодого Траквайра. Новости опередили его самого: Томас вернулся незадолго до сбора урожая. весь увешанный золотом и осыпанный дарами королей и знати. Он заделался вассалом графа Марча и поселился на его землях, в старой башне Вермонта, на окраине города Эрсилдун. Молодой граф, как и прежде его отец, с Музыкантом был в самых дружеских отношениях. Графский замок стоял на противоположном конце Эрсилдуна от башни Музыканта, и Томас играл и пел своему сюзерену, когда тот бывал в замке.

Все это Томас рассказал, когда явился нас навестить — руки полны подарков, и в лице уверенность. Еще он показал нам несколько штук зеленого шелка, гребень слоновой кости и кольцо с хитрым плетением из белого, розового и желтого золота.

— Белого коня нет, — сказал он. — Думаете, так сойдет?

— Ты ведь завлекаешь девушку, а не покупаешь! — сердито предостерег Гевин.

— Знаю, знаю, но за нищего замуж ни одна не захочет!

Что ж, в первый день она закатила ему оплеуху, но гребень он ей подарил. На второй день она запустила в него гребнем, но все-таки он ее рассмешил. А на третий день Элспет пришла с хребта — на пальце то самое кольцо, а в руках зеленый шелк, сшить из него свадебное платье.

— Это волшебное кольцо, — растолковала она нам. — В день, когда Томас мне изменит, камень в нем почернеет и треснет.

— Так тут нет никакого камня, — заметил Гевин.

Элспет улыбнулась. А Томас откинулся на спинку стула и запел.

А дальше было так:

Еще и год не истек, а Элспет уже снова взялась за шитье, а Томас пел колыбельные.

Вот так теперь и повелось: башня в Лермонте никогда не пустует, там звенят голоса детишек и нянек и всех тех, кто прибывает посоветоваться с Музыкантом издалека, даже из самого Ская. Нам с Гевином эта суматоха не по нутру, но когда малыши приходят к нам поиграть, мы им всегда рады. Томас говорит, его ребятне полезно учиться всяким ремеслам; и верно, все они толковые, умеют печь хлеб, и ткать, и пасти овец, так что им на любой ферме работа найдется.

Однако если зима выдастся суровая и на холмах у нас морозы, мы с Гевином, может, и переберемся в башню — Томас с Элспет отвели нам там особую комнату, где горит огонь в очаге и кровать застлана пуховыми перинами.