У Хантли-речки Томас-Бард

Прилег и видит как во сне:

Та, что прекрасней в мире нет

На белом едет скакуне.

Как зелень трав ее шелка,

Шаги коня легки,

И бархат мантии ее

Манит, как гладь реки.

Она сказала: «Том, забудь

Про лес и луг с травой,

Двенадцать месяцев подряд

Ты проведешь со мной.

Лишь после этого верну

Я вновь тебя домой.

Теперь тебе в Срединный мир

Дороги нет иной».

Пока ты здесь, что б ни узнал,

Храни молчание, Том,

Промолвишь слово — и тогда

Потерян отчий дом.

Какие песни петь для обитателей Страны эльфов? Там, где все песни становятся правдой, а все предания — истиной… Я видел, как в тех краях бродят влюбленные, сплетя руки, — лица их светлы, глаза сияют, — как легко ступают они под сенью деревьев, по траве, усеянной крошечными цветами, и словно бы идут по звездному небу. Кое-кого из них я признал: была там Ниам Златовласая и ирландец Ойсин; прекрасный Окассен с кроткой Николеттой; и два царственных мужа, обнимавших одну даму, нежную и веселую… Встречались мне и другие, нежданно-негаданно, и у каждого, несомненно, была своя история, но теперь все эти истории были закончены и их герои узнали мир и покой.

Но неведомо мне, истинным ли был тот покой или то было лишь наваждение прекрасной Страны эльфов — их игрой, искусным их творением, на какое они великие мастера и умельцы.

Ни с кем из этих встречных заговорить я не мог.

История вольна начаться где угодно — как пожелает ее создатель. Моя история началась под эйлдонским деревом, на восточном склоне Эйлдонских холмов. Непривычно было сидеть недвижимым, в тишине и молчании. Менестрелю такие минуты выдаются нечасто. Я никуда не торопился, вдыхал дымный и горький воздух осени и смотрел, просто смотрел туда, где расстилались просторы холмов и неба и где внизу, в долине, блестела река. В чистом воздухе Эйлдонских холмов звук разносится ясно и звонко, и я слышал, как в дальней дали блеют овцы и как ветер, шепча, пробирается в траве. То был приветливый голос, но он беседовал не со мной, и ему нечего было мне сказать.

Думал ли я о чем? Разве о том, какое безумие — покидать эти края. Здесь жизнь моя стала такой, какой никогда не была раньше. Здесь меня окружали те, кто был мне по сердцу, кто ничего от меня не хотел; а сами они тревожились, жарко мне или холодно, голоден я или сыт, грустен или весел, — ради меня самого, а не ради моей музыки. Да, я все твердил себе, что они и ко всякому другому так же добры и не я один пробуждаю в них заботливость; но то было трусливое оправдание, ведь я знал, что приняли меня как родного и всем сердцем прикипели ко мне, а я — к ним. Конечно, так я размышлял только о Мег с Гевином, ведь с Элспет меня связывало уже нечто большее, чем простая доброта и приязнь.

Началось все само по себе, помимо моей воли — да у меня и в мыслях ничего подобного не было. Девушка мне нравилась, меня к ней влекло; но на сей раз желание росло и росло, а я не утолял его. Не хотел поступить с ней бесчестно, и не только потому, что тогда путь в эти места был бы мне навек закрыт. Элспет была совсем не то, что податливые дамы и девицы, которых я встречал; она была так невинна, так яростно оставалась собой. Сначала поддразнивала меня, высмеивала, как любая деревенская девчонка, а потом вдруг — такая доверчивость, птичье гнездо, живое сердечко, что бьется у меня в ладонях. Да, она по-прежнему была щедра на шуточки и колкости, но открыла мне душу. С ней я чувствовал, будто мне задали вопрос и я дал на него верный ответ. Мне хотелось не расставаться с Элспет ни на миг: говорить с ней, любоваться ею, и чтобы она меня смешила. Мне хотелось защитить ее от всех на свете — и от себя самого в том числе.

Когда я пытался поразмыслить об Элспет, мысли у меня туманились и путались. Меня сразу к ней тянуло, и душой, и телом: думать о ней означало устремиться к ней, а на том и конец всяким раздумьям. Но я вспомнил, что скоро мне отправляться ко двору, и раньше, чем собирался. Надо было еще сочинить песни для рождественских торжеств и мелодии для танцев; а проходя через Стерлинг, я заказал себе праздничный наряд, и, поскольку в моде сейчас была облегающая одежда, надо было еще наведаться на примерку. Одна графиня сказала, что хотела бы видеть меня в синем, а потом до меня дошли вести о ее недавнем вдовстве… И была еще дочка старшего конюшего, которая вдруг взяла да подросла — еще год назад играла в мячик, кидая его о дворцовую стену, а уже глядь — чуть я за арфу, она затаится в зале и слушает. И я обещал королеве новый венок стихов о том, чем разнится любовь, которой рыцарь обязан любить супругу, и какой обязан — возлюбленную. Стихи эти у меня завязли на месте и нипочем не желали идти дальше. Элспет я все рассказал про рождественские празднества в королевском дворце: и про пироги, выпеченные в форме лебедей, и про лебедей, которых подавали на стол, придав им вид василисков.

Не знаю, правда, поверила мне Элспет или нет… А как бы хотелось взять ее ко двору, чтобы она полюбовалась на эти диковины своими глазами! Невдалеке по склону холма что-то промелькнуло. Я выпрямился и застыл от изумления. Казалось, королевский двор сам прибыл за мной, выплыв из моих грез, чтобы отвлечь меня от них. По холму ехала всадница на великолепном белом скакуне. Она почти уже поравнялась со мной; верно, я и правда погрузился в грезы, если не услышал ее приближения, потому что грива и упряжь коня увешаны были серебряными бубенчиками, и звон их заглушал журчание реки, а копыта коня выбивали дробь по сухой земле.

Я вскочил, тотчас вспомнив о придворных манерах. На фоне серой осени с пожухлой травой всадница сияла, точно весенний день. Платье у нее было цвета молодой листвы, а распущенные волосы светились как лучи утреннего солнца. В сравнении с ней весь мир поблек.

Миг — и я узнал ее.

— Лилли! — вырвалось у меня. — Какого дьявола ты примчалась сюда за мной?

Смех всадницы был подобен журчанию ручья.

— Вглядись получше, Томас. И не поминай лукавого.

Я присмотрелся. Рядом с ее волосами паутина показалась бы грубой, а алмазы — тусклыми. И в этом золотом ореоле лицо ее светилось неописуемой красотой, и умом, и теплом, и состраданием — всем сразу.

Вновь узнав ее, я благоговейно пал на колени в сухую траву.

— Моя королева…

— О, Томас!

— И королева небес. Помилуй меня, Пресвятая дева…

— Ах нет же, — печально отозвалась она. — Вглядись еще раз, Томас.

Я взглянул пристальнее и увидел ту, что своей красой затмевала всех женщин на свете. Белый конь тряхнул головой; в пышной гриве его зазвенели серебряные бубенчики.

— Госпожа, я не знаю вас, — сказал я.

— Но я знаю тебя. Ты Томас-Бард, Томас — проворные пальцы, Томас — острое словцо. Я хочу, чтобы ты сыграл мне, Томас, ибо слава о твоем даре дошла и до моих владений. Играй мне, пой мне, Музыкант. Расскажи мне свои истории.

Я взирал на нее и понимал — она говорит правду. К чему ей лгать, ей, свободной как ветер, но твердой, как камень? И еще понимал я, что всем моим историям не тягаться с любой, что знает она.

— Как, — рассмеялась дама, — неужто тебе больше не в радость молва о твоей славе?

Губы у нее были алее ягод.

— Вижу — не в радость. И слова тебе не в радость, Музыкант?

Слова казались хрупкими и зыбкими — совсем не то, что гудение горячей крови у меня в ушах. Да и к чему ей слова? Если бы только я мог совлечь ее с коня, совладать с ее шелками, губами и словами — всю ее взять прямо в траве, вот тогда я утолил бы свое желание.

— Если подумаешь как следует, то вспомнишь, что знаешь меня, Томас, — шаловливо сказала она. — Даю тебе еще попытку.

Тело мое словно свинцом налилось, я и шелохнуться не мог. Сумел лишь покачать головой, и снова зазвенели бубенцы на конской сбруе, и точно так же звенело у меня в ушах.

— Правдивый Томас, сложи мне загадку: о чем ты поешь ночью и слагаешь стихи днем? Об истинной любви, об отваге, славе, печали и чарах…

Но рифмы мои разбежались.

Она прибавила:

— Не о женщине земной, но и не о небесной.

Лицо ее плыло передо мной в мареве; в ней я видел всех женщин, которых знал, всех, кто дарил мне блаженство и восторг, и все они казались пресными в сравнении со сладостью, которую сулила она, черствыми — в сравнении с ее нежностью, унылыми — в сравнению с радостью, которую она обещала.

— Я — королева Страны эльфов, Томас.

— Знаю. — Собственный голос показался мне тонким и сдавленным.

— Я не создана для вашей земной похоти, — сказала она, обнажая в улыбке белые острые зубки. В глазах ее мерцало насмешливое сожаление. — Так что лучше повернись и уходи.

Но я шагнул к ней. Ее скакун невозмутимо щипал траву и не шелохнулся, когда я приблизился. Она склонилась надо мной с седла.

— Хочешь получить поцелуй? Но только стоить он будет дорого. — На ее нежных губах танцевал отблеск солнца. — Отважься поцеловать меня, и поглядим, чего жаждет твое тело.

Я криво усмехнулся. У меня перехватило дыхание.

— Так ты даришь мне надежду?

— Неужто? Ты будешь моим, Томас. Но сперва я хочу увериться в тебе.

Я впился в ее губы — нежную плоть, невиданные плоды. Она утолила мою жажду, но вдохнула в меня голод, который, я знал, теперь не отступит никогда. Лишь на миг разум мой прояснился, и я подумал: «Пропал».

А она уже скользила в мои объятия под змеиный шелест шелков. Меня окутало зеленью и золотом, а злость ее губ обожгла огнем, и я весь запылал. Мы лежали на сухом вереске, и там, где он покалывал мою обнаженную кожу, я ощущал лишь ласку земли; а там, где в тело мне впивались камушки и корни, то были ее пальцы, ее ступни и ладони. Она была ветром и дождем и навек защитила меня от буйства стихий, растворив в них. И когда страсть моя взбурлила, я ощутил, как все мое тело рассыпается на бесчисленные искры — драгоценных камней под землей, мерцающих звезд на ночном небосклоне.

Я лежал в изнеможении, в испарине распластанный на земле. Королева эльфов стояла надо мной в своем зеленом платье, такая же, как в первый миг нашей встречи. Она провела прохладным пальцем по моему плечу и изящно слизнула капельку пота.

— Поешь ты и впрямь сладко, — произнесла она. — Вставай, Томас, одевайся; нам предстоит долгий путь.

Как? — пролепетал я. Острый запах осени щекотал мне ноздри, и был он так упоителен, что хотелось заплакать.

— Ты последуешь за мной. Ты мой всем телом, так и должно было случиться. Ты будешь моим семь лет, и весь этот срок станешь служить мне так, как я того пожелаю. Вставай же, Томас. В дорогу!

Я перевернулся на спину. Спереди я был весь в земле и травинках. Высоко над нами синела чаша небосвода и манила своей глубиной.

— Я не могу пойти с тобой, — ответил я. — Мой дом здесь.

Никогда еще меня так не пьянила чистота воздуха, аромат травы, сама земля, на которой я лежал, со всеми ее впадинками и выступами, с корнями, что тянулись далеко в глубину. Если она уведет меня из этого мира сейчас, она все равно что вырвет мне сердце из груди.

— Здешние места по-прежнему останутся твоим домом, пока ты будешь у меня гостить. И, быть может, ты отыщешь дорогу назад. Но сначала ты должен отправиться со мной. Взгляни на меня, Томас.

Она стояла надо мной, высокая и стройная, как молодая березка. Во мне снова вскипело желание — я знал, что так неминуемо будет. Поднялся на одно колено, но рукой все еще цеплялся за траву, словно надеясь удержаться на земле.

— Госпожа, — взмолился я, — пощади!

— Уговор есть уговор. Ты будешь моим семь лет. Сейчас я сяду на коня, а ты — у меня за спиной, — сказала королева. — Или останешься тут, на холме, провожать меня взглядом. Но так или иначе ты будешь моим. О чем бы ты ни молил, знай: я жалею тебя и потому беру с собой, а не бросаю здесь. Служба тебе будет не в тягость.

Семь лет…

Легко, как мелодия взлетает вверх, взлетела она в седло. Я не мог отвести от нее глаз — таким чудом и светом виделась она мне даже в обрамлении яркой прелести мира. Она казалась чем-то большим, чем мир, и чем-то меньшим: неразгаданной загадкой, нераскрытой тайной. Она отступила всего на шаг-другой, а у меня в груди что-то рванулось ей вслед. Я не в силах был отпустить ее. Я знал, мне есть ради чего остаться, но остаться не могу. Я знал, мне есть с кем проститься, но не хотел ни с кем говорить. Дрожащими руками я поправил одежду. Потом взял руку королевы, холодную, сильную руку, и вскочил на коня у нее за спиной.

Скакун сделал шаг, другой, а потом помчался словно ураган. Ветер ревел у меня в ушах, на глаза наворачивались слезы. Все вокруг расплывалось как в тумане, оно и к лучшему — я не видел знакомые края и тех, кого покидал. Королева держалась в седле уверенно и была вся как натянутая тетива, как юная охотница, и я преисполнился гордости: оказывается, принадлежать госпоже — вовсе не в тягость.

Долго ли продолжалась бешеная скачка, не знаю. Вскоре стемнело, словно мы обогнали само солнце. Настал миг, когда в кромешной тьме уже не было слышно ни звука. Потом я различил, как копыта скакуна мерно плещутся по воде.

Впервые с тех пор, как мы тронулись в путь, королева заговорила:

— Ты промочишь ноги, Томас. Но это не беда.

В то же мгновение что-то теплое коснулось моих ступней. В жизни бы не подумал, что это вода — так ласково она поднималась все выше и выше и вот уже дошла мне до колен. Конь размеренно шел вперед и, казалось, безо всякого труда отыскивал дорогу во мраке. А я и ехал верхом, и плыл в теплой воде, словно во сне, не чувствуя ни холода, ни сырости. Гулкое эхо подсказывало, что над нами своды пещеры, а под ногами — подземная река. Я дивился теплой ласке ее струй: все горные реки и ручьи, какие встречались мне в странствиях, неизменно были студеными как лед. Я припал щекой к плечу королевы и покрепче обнял ее. О, упругость этого стройного тела, о, быстрые воды подземной реки… Копыта коня выбивали по каменному руслу мерную дробь, похожую на стук сердца. А наши сердца стучали приглушенно, и стук этот походил на отдаленный гул океана, какой слышишь, если приложить к уху морскую раковину. Не знаю, спал я или бодрствовал в этой кромешной тьме, но мнилось мне, я слышу песни, колыбельные, которые уже слышал давным-давно… А когда попытался вслушаться в них, они потонули в ревущем гуле воды.

Во рту у меня пересохло, горло так и горело, словно я кричал и кричал без устали.

— Ты пел чудесно, Томас, — сказала королева. — Как хорошо, что ты вспомнил те песни, которые слышал еще под сердцем у матери. А теперь простись с солнцем, луной и с листвой на ветвях. Мы миновали границу Срединных земель.

Скакун двинулся в гору. Воды подземной реки отхлынули. Вокруг зародилось слабое мерцание — так занимается серый рассвет, но нет, слабее, тусклее. Ноги у меня промокли в водах подземной реки, но теперь, когда забрезжил рассвет, я увидел, что влага эта непрозрачна, густа и темна, и падает на пыльную землю тяжелыми алыми каплями.

— Кровь! — хрипло вскрикнул я.

— Земле не удержать всей крови, которую на нее проливают. Вот и родился кровавый подземный поток. Мы миновали его, вскоре и ты очистишься.

С ног моих стекала кровь, которую проливали в битвах, и та, что была пролита в родах и с утратой девства; капельки крови, которые проступали на уколотых пальцах детишек, давших клятву кровной дружбы, и кровь из ран повздоривших братьев; кровь жертв, умерщвленных грабителями ради золота, и кровь из ссадин, нанесенных путнику случайной колючкой в летних полях… Я услышал собственный крик — так пронзительно кричит новорожденный, который только пришел в этот мир, а не умирающий, что покидает его. Я изнемогал от нестерпимой жажды. Я теснее прижался к королеве и ощутил, как соленые слезы стекают у меня по щекам и жгут мне губы.

— Взгляни.

Мы очутились на огромной равнине. Она простиралась сколько хватало глаз, серая, сплошь серая, здесь были все переливы серого, от темного, как ночная тень, до жемчужного пасмурного неба — и оно непроницаемой пеленой нависало над нами.

— Где мы? — прошептал я, едва разлепив сухие губы.

— Нигде.

Эльфийская королева пришпорила скакуна и снова пустила его в галоп. Мимо неслась пустыня, милю за милей, ничуть не меняясь. Вдруг скакун весь подобрался и взмыл в воздух таким гигантским скачком, какой не по силам обыкновенному коню. Мы летели и летели, пока, наконец, мягко и беззвучно не опустились на землю, но уже не в пески пустыни.

Мы очутились посреди сада, устланного зеленым ковром травы в белых и желтых цветах. Сердце мое сжалось, я с тоской вспомнил детство и сад, где брат подсаживал меня на дерево, чтобы сподручнее было срывать плоды, но этот сад был не чета тому. Зелень травы поражала взор, стволы поблескивали серебром; деревья пышно цвели розовым и белым… Но нет, листва, казалось, только что распустилась на них, так она была по-весеннему свежа… А вот теперь ветви согнулись под тяжестью спелых плодов — персиков и абрикосов, и сад благоухал летом, но миг — и уже осенью. Он словно таял в мареве, и всякий раз, как я смотрел на деревья сызнова, то видел иное время года и чуял иные ароматы. Голова у меня шла кругом, в глазах плыло.

— Идем, Томас… — Эльфийская королева ловко соскользнула с коня наземь и протянула мне руки. И не зря — едва я ступил на землю, онемевшие ноги мои подогнулись, ведь я весь одеревенел от долгой скачки. Я невольно рассмеялся над своей слабостью, и королева засмеялась вместе со мной и помогла мне сесть на траву. Я стянул сапоги и провел босыми ступнями по высокой траве.

Сейчас в саду царило лето, золотились спелые персики и абрикосы, гроздьями темных рубинов краснели вишни. Прямо у меня над головой круглился персик, весь подернутый золотым пушком, как шмель. Плод висел так низко, что его благоухание щекотало мне ноздри. Но у меня не было сил встать и сорвать его. Я лишился бы чувств: живот подвело от голода, голова кружилась. Я притянул к себе ветку с нагретым солнцем персиком.

— Нет, нет, — сказала королева. — Неужто ты возьмешь то, что тебе не принадлежит?

— А ты хочешь, чтобы здесь, в Стране эльфов, я умер от голода? — отрывисто спросил я, потому что персик благоухал так дразняще и так близко.

— Мы еще не в Стране эльфов, — строго сказала королева, словно журя непослушное дитя. — Скоро я покажу ее тебе. Но сначала научись обуздывать свои порывы и желания. Твой праотец Адам тоже в свое время возомнил, как славно будет отведать плод с Древа. И подал дурной пример всем смертным потомкам — вам же во вред.

Королева безбожной Страны эльфов — и вдруг взялась читать мне проповеди! Но воровать я никогда не воровал. И потому сердито оттолкнул ветку.

— Не гневайся, — смягчилась она. — Доверься мне во всем, что касается чар. Отведай ты этот плод, я потеряла бы тебя, а ты — свою душу. Вот, возьми… — Из складок мантии она извлекла каравай хлеба и кувшин вина. — Выпей, поешь. Это тебе не повредит: хлеб испекли в Булони, в прекрасной Франции, а вино вызрело на Сицилии.

Если я и набросился на угощение слишком поспешно и позабыл о приличиях, то, думаю, вины моей в том не было. Королева держалась в саду как дома — она сплела себе венок из ветвей вишни и сидела, задорно сдвинув его набок, точно шалунья-девочка на садовом празднике. Но от меня не укрылось, что и она не отведала ни единой ягоды.

Поев, я почувствовал прилив сил. Госпожа моя теперь сияла девичьей красой и была свежа как сам сад; я не удержался и поправил вишневый венок на ее златовласой головке, и пальцы мои запутались в шелковом облаке ее кудрей. Королева перехватила мои пальцы и рассмеялась:

— Ах нет, Томас, или ты не в силах думать ни о чем другом?

— Госпожа моя, — галантно отозвался я, — как я могу думать о чем-то еще, если красота твоя сияет как… — и умолк в замешательстве, потому что едва не сказал «как вишни». Неуклюжая вышла бы фраза; я знал, что способен выразиться изящнее. Но не здесь и не сейчас — в этом саду трудно было даже подумать о чем-то ином, словно он заслонял собой все прочее.

— Понимаю, — откликнулась королева. — Не ты падок на соблазн, но я чересчур соблазнительна? — Такая мысль ласкает душу любой женщине. Но королева Страны эльфов прибавила: — Я облегчу твою участь.

Воздух вокруг нее задрожал, и вот вместо моей Майской королевы передо мной сидела дряхлая карга. Седые космы, лицо, изборожденное морщинами, узловатые скрюченные пальцы… Даже одежда ее и та была изношенной и ветхой. И лишь венок из вишен не исчез, и еще ярче алели ягоды, словно потешаясь над ее уродливой старостью. Но с увядших губ слетел звонкий смех королевы эльфов.

— Теперь прикасайся ко мне сколько душе угодно, Томас. Ну же, смелее, положи голову мне на колени, красавец.

Тут только я осознал, что, сам себя не помня, успел вскочить и, отшатнувшись, прижался спиной к дереву.

— Не смей отвергать меня, — приказала она, и в голосе ее была сталь. — Иди же.

Я опустился в траву и положил голову королеве на колени, прикрытые изношенным подолом. От ветхой ткани веяло лавандой и пижмой — этими травами перекладывают свои платья крестьянки. Так пахло от моей старой нянюшки. Я вспомнил, как повсюду ходил за ней, крепко цепляясь за подол ее платья, пропитанного запахом трав.

Рука, похожая на когтистую лапу, прижала мое лицо к костлявому бедру королевы — прижала и не отпускала.

— Что, теперь тебе проще противиться соблазну? — усмехнулась она. — Но неужто ты не хочешь увидеть чудеса, Музыкант? Смотри, куда покажу… смотри.

Ее твердые пальцы властно взяли меня за подбородок, и теперь я смотрел за купы деревьев, туда, где убегала в долину тропа. Это была едва намеченная тропка, какую прокладывает дровосек в чаще, чтобы наметить свой путь, — такая узкая, едва пройдешь. Тропа уходила под гору, в сумрак, таинственная и неизведанная, и заросли ежевики грозили путнику колючками.

— Пойдем вдвоем этой дорогой, ты и я? — спросила королева эльфов и ожидала моего ответа.

— Госпожа моя, — ответил я, — по этой тропе и одному из нас не пробраться.

— Умница! Ты сам не знаешь, как прав. Взгляни теперь вот туда… Что скажешь про ту дорогу? — Она снова повернула мою голову жесткими старческими пальцами.

Теперь моим глазам предстала настоящая проезжая дорога — проторенная, широкая; на ней легко разминулись бы две кареты. Дорога ласкала глаз и вилась, прорезая зеленый луг.

— Куда она ведет? — спросил я.

— А ты сам как думаешь?

— Думаю, туда, куда нас ничто не манит, — ответил я. Слишком ухоженной показалась мне эта дорога, будто ее подметали и расчищали; такие я видел в королевских охотничьих угодьях — на ней, поди, ни единого камушка, чтобы лошади не споткнулись. По таким дорогам ездят покрасоваться, пусть даже при этом и охотятся на оленя.

— Пусть так, — ответила королева. — Что скажешь про эту?

И у меня перехватило дыхание. Ибо на сей раз передо мной распахнулась необъятная долина, покрытая холмами, зелеными в серебристо-голубой дымке. Я всматривался, а туман тем временем разошелся, и мне открылась узенькая дорожка, изжелта-белая, как слоновая кость.

Она вилась через леса и поля, перебегала через ручьи и поднималась на вершину холма к далекому замку, который отчетливо вырисовывался на синеве неба.

— Ты молчишь. Бард?

— Да, — тихонько сказал я, — вот дорога для меня.

— Именно так я и думала. — Королева встала, отряхнула подол, и на ней вновь был ее зеленый наряд. — Эта дорога ведет в прекрасную Страну эльфов, Томас, — дорога, которая тебя так влечет.

Сердце мое наполнилось необъяснимой радостью. Я вдруг почувствовал, что возвращаюсь домой — в тот край, о котором всегда пел, который всегда вставал передо мной, когда я закрывал глаза, перебирая струны. Я и подумать не смел, что край этот возникнет передо мной наяву.

Преображенная королева — к ней вновь вернулись молодость и красота, нежность и веселье — с улыбкой взяла меня за руки:

— Итак, я вижу — ты согласен. Не жалеешь больше, что поцеловал меня под эйлдонским деревом?

Глаза ее были синее летнего неба.

— Госпожа моя, — сказал я, — семь лет пролетят для меня как семь дней.

— Ты и вправду так думаешь? — серьезно спросила она. — Я ведь способна устроить и это. Тебе следовало бы извлечь урок из своих баллад! Мы прибудем в Страну эльфов; промелькнут семь дней блаженства, семь ночей пиршеств и услад… И вот уже: «Вставай, Томас, ступай прочь! Тебе пора возвращаться в родные края!» — «Но, госпожа моя, я ведь провел здесь всего лишь неделю…» — «Нет, Томас, миновало семь полных лет с тех пор, как нога твоя ступала по Срединным землям. Пока ты блаженствовал здесь, друзья твои постарели на семь лет и истосковались по тебе, но теперь вы встретитесь вновь. Ступай же!» — Ее карие глаза смотрели на меня обворожительно и хитро, пылко и доверчиво. — Что скажешь?

Далекие холмы вновь затягивало туманом — он клубился над деревьями, бросавшими синие глубокие тени, слоился над горными гребнями.

— Госпожа, — ответил я. — Сколько себя помню, сердце мое всегда рвалось в Страну эльфов. Еще совсем ребенком…

Я осекся, ибо никогда никому еще этого не рассказывал.

— Я помню тебя ребенком, — тихонько сказала она. — Продолжай.

— Мне тогда казалось, будто я не из людей. Я никому не нравился — ну, другим мальчишкам… А брат и его… его жена… Словом, я думал, будто не принадлежу к тому миру и он мне чужой. — Каждое слово давалось мне с трудом, словно шаги сквозь колючие заросли. Я стыдился признаваться в этих мыслях и стыдился того, какая боль прожигала меня насквозь при этих воспоминаниях. — Мне мнилось — я из иного мира, из другого народа, — наконец выпалил я.

— Но, конечно, ты ошибался. — Королева направилась прочь, капризно пиная опавшие листья. В саду наступила осень, и венец на златовласой голове теперь был из желтых листьев и осенних ягод. — Ты земной человек, из смертных. Страна эльфов тебе не родина.

— Знаю, — отрезал я, потому что и не ждал от нее иного ответа. — И все же позволь мне пробыть в Стране эльфов семь назначенных лет и ни днем меньше.

— Как пожелаешь. — Теперь в глазах ее танцевали золотистые искорки. — Но пойми: ты — не из Страны эльфов. Ты полагаешь, будто знаешь волшебный народ, но все известные тебе песни и сказания лишь бледная тень правды. Быть может, за семь лет придет час, когда правда ослепит тебя и ты в отчаянии пожелаешь, чтобы срок поскорее истек, и затоскуешь, как бы вновь ступить на землю смертных. Но Страна эльфов, Эльфхейм, край волшебного народа… Что заполучила, то она не отпускает. Не обманывайся: она жаждет тебя так же, как ты возжаждал ее. Служи мне на совесть, и по прошествии семи лет я дарую тебе свободу. Но я налагаю на тебя запрет: пока ты в нашем краю, не промолви ни слова, иначе никогда больше не ступать тебе по Срединным землям. Ты вправе говорить со мной, Томас, и только со мной одной, и тебе дозволяется петь перед гостями в моем пиршественном зале, ибо для того я и привезла тебя из мира смертных. Но, если кто другой заговорит с тобой — в лесах, в лугах, под сводами моего замка, смотри, никому не отвечай, кроме меня.

Отправиться в Страну эльфов, отказавшись от дара речи? Немыслимо и жестоко! Ведь я всю жизнь владычествую над словами. Скверная шутка — меня она не рассмешила.

— Госпожа моя, — горячо возразил я, — мне известны все песни о Стране эльфов и музыкантах. Нив одной из них не встречал я подобного условия.

Она шедро улыбнулась.

— Но это твоя история, Томас, и конец ее ты не знаешь. А поскольку ты столь сведущ в преданиях о волшебном народе, мне нет нужды добавлять, что на всех смертных налагается запрет — в Стране эльфов им нельзя съесть ни крошки. Но не страшись, о тебе позаботятся, и с голоду ты у меня не умрешь.

Я снова ощутил, что теперь она — моя повелительница; судьба моя в ее руках, и если она ставит условия, мне надлежит повиноваться, как я и прежде всегда или почти всегда повиновался приказам высших. Что мне оставалось делать? Лишь с достоинством поклониться и сказать:

— Как тебе будет угодно, госпожа.

Над далеким холмом колыхался туман. Невзирая на все, что королева сказала об участи, ожидающей меня в Стране эльфов, сердце мое рвалось туда, на дорогу в этот край.

Королева свистнула коню, и великолепный скакун послушно подбежал к ней — ему, как и мне, не терпелось в путь. Но королева эльфов еще помедлила и постояла в саду, теребя в руке венок из осенней листвы. Потом, пожав плечами, забросила венок высоко на верхушки деревьев, вскочила в седло и помогла мне усесться позади.

Дорога к замку начиналась в траве у нас под ногами. Конь больше не летел по воздуху — он шел обыкновенной рысью. Вокруг расстилались зелень и синева, поля, деревья, далекие холмы. На сердце у меня было легко, и я запел весело и беспечно, как не певал с детства:

Королева эльфов рассмеялась и подтянула припев:

Впереди показалась речка, а через нее был перекинут прелестный горбатый каменный мостик. Когда мы перебрались на тот берег, я спросил:

— Госпожа, в этих краях никто не живет?

Она повернулась и глянула на меня насмешливо.

— Томас, обитатели здешних мест повсюду вокруг! Неужто ты их не видишь?

Жар бросился мне в лицо от стыда.

— Нет, госпожа.

— Ты должен научиться смотреть зорче. Со временем получится.

Я пригляделся, но по-прежнему никого и ничего не замечал. Мы ехали буковой рощей, и солнце бросало косые золотые лучи сквозь белую колоннаду стволов и зеленые кроны.

— Взгляни вот на то дерево, — негромко произнесла королева, кивком указав мне, куда смотреть. — Но только смотри искоса.

Я отвернулся и краем глаза уловил слабое мерцание — то мерцали серебристые волосы и белый наряд женщины, стоявшей у дерева.

— Ты видишь?

— Да, она…

— Она из моих.

Из числа зачарованных ею? Из ее свиты? Ее дитя? Я снова взглянул — украдкой, искоса, и увидел, как нимфа показала жест, у нас, людей, почитаемый грубым.

Королева эльфов рассмеялась.

— Весть о твоем появлении опередит нас. Помни: ни с кем из них — ни слова.

Я послушно промолчал, но не утерпел и ответил нимфе не менее грубым жестом.

— Какой ты еще мальчишка, — сказала королева, ничуть не рассердившись.

— Но я здесь и чувствую себя мальчишкой, — прямо ответил я. — Мальчишкой на приволье. — Я припомнил кое-что из самых буйных своих развлечений; пустился рассказывать королеве, как ввязывался в разные истории и как выпутывался из них… Она слушала, не выказывая скуки. Из меня одна за другой сыпались истории, о которых я давно позабыл. И, рассказывая, я краем глаза начал замечать обитателей волшебной страны. Некоторые были высоки и величественны, как сама королева, другие — совсем крохи, и я принял бы их за птиц, не знай я, что они из волшебного народца. Я понял, что они показываются, только если поглядывать искоса; стоило взглянуть на них прямо — и они мигом исчезали.

В этом лесу не звучало птичьего щебета, да и самих птиц не было видно. Я различал лишь звон серебряных бубенцов, лишь цокот копыт по дороге, лишь шорох ветра в листве и далекий лепет ручья — и свой неумолчный голос: я говорил и говорил, рассказывая королеве все о прежней своей жизни в мире детства, который давно остался в прошлом — в словах, мыслях и памяти.

Королева охотно расспрашивала меня:

— А кошка Пушинка и мышей умела ловить?

Я было начал ответ, но услышал свой голос и осекся:

— Госпожа, — запинаясь, сказал я. — Я…

Что, что я творю — надоедаю рассказами о своем прошлом королеве эльфов? Что я здесь делаю? Отчего с такой легкостью согласился поцеловать ее под деревом, почему, не оглядываясь, отправился с ней прочь из своего мира в этот?

— Прости меня, — я снова запнулся, потом перевел дыхание и, стараясь говорить с достоинством, продолжал: — Лучше бы мне не болтать ерунды.

— Мне кажется, это не так, — ласково убеждала меня она. Потом рассмеялась. — Томас, ты ведь думаешь, что во власти чар? Верно?

Терпеть не могу, когда надо мной смеются. И как тут не подумать, что ты зачарован, скажите на милость?

— Ты не понимаешь, — снисходительно и мягко произнесла королева. — На тебе нет никакого заклятья. Но сейчас ты мой — и что нравится мне, понравится и тебе. А мне нравится тебя слушать. Так говори.

— Что, если я не желаю говорить?

— Тогда, разумеется, ты будешь молчать. Но отчего, милый мой? Разве не ты всю жизнь дарил миру радость внимать твоему голосу, упиваться твоим умом и речистостью? Ты всегда знал, как услужить. Теперь ты будешь служить мне и мне дарить радость. Ты всегда будешь знать, когда я захочу песен или поцелуев, или бокал вина, или уединения.

— По мне, так это и есть самые настоящие чары.

— Разумеется, это и есть чары! Я сама — чары и волшебство. И никогда ни избирала себе тех, кто наводит скуку, кто неумен. С того самого мгновения, как ты увидел меня, ты уже не мог мне ни в чем отказать. Жгучее желание, от которого у тебя кружилась голова и кровь вскипала в жилах… не принимай его за ваше земное влечение к смертной женщине. Я — королева всей Страны эльфов, и мне ни к чему опутывать тебя чарами, Томас.

Самые ее слова пробудили во мне желание. Чтобы скрыть его, я неуклюже пошутил:

— Сдается мне, госпожа, я знаю способы развлечь тебя получше, чем рассказы о том, как у мальчишки была кошка и кошка эта ловила мышей.

— Как пожелаешь, — с холодным пренебрежением уронила она. — Но, прежде чем твой срок истечет, я получу от тебя всё сполна — и то, и это.

В ответ я обнял королеву и провел губами по ее шее. Глупая затея — целовать ту, в чьих руках вожжи вашего коня: когда скакун внезапно понес, запрокинув голову и хлестнув нас гривой, я едва не рухнул наземь.

Перед конем через тропу метнулся белый голубь. Зловещий свист — и в древесный ствол у нас над головой вонзилась серебряная стрела.

Королева успокоила коня, подняла руку, и голубь спорхнула ей на палец, но в этот самый миг из чащи леса под треск ветвей возникла странная фигура.

То был всадник на черной лошади. Никогда не видывал я таких огромных кобылиц — рослая, как ломовая, но при этом изящная как скаковая. У человека, сидящего на ней, был черный наряд и волосы как вороново крыло, а губы и брови алели точно закат. В руке он держал длинный лук. Завидев нас, всадник резко натянул поводья, и лошадь, с пеной у рта, замотала головой.

Королева неподвижно сидела на белом коне, и голубь замер у нее на руке, точно мраморный.

— Итак, братец, — холодно спросила она всадника, — что происходит?

Лицо эльфа было столь же ледяным и неподвижным.

— Сестрица, я всего лишь охочусь.

— В самом деле? А что, если я вырву тебе оба глаза и отдам их полакомиться Безымянным? Ведь они тебе без надобности — ты худо видишь, если не разобрал, что этот голубь из моих.

— Ему недолго быть твоим, — ответил охотник. — Его срок вот-вот истечет. И он не выполнил свое предназначение.

— Если ему это не удастся, охоться на него сколько угодно. Но пока… — Королева подняла руку, птица снялась в воздух, но все кружила и кружила над нами, словно боясь покидать надежное убежище, где ей не грозила опасность.

Охотник рассмеялся.

— Ах, сестрица! Ты — и вдруг милосердна! Но не только ты наведывалась в земной мир. Я вслед за ним побывал там и видел, как он потерпел неудачу. Ты бы посмеялась, если бы стала свидетельницей его тщетных стараний: бедный бессловесный голубь, в земном мире самая заурядная птица — и вот он пытался добиться того, чего должен был.

Королева взглянула на охотника, забавляясь не меньше, чем он.

— Быть может. Быть может, я на время подарю птице голос Томаса — самому ему он здесь покамест не понадобится. — С этими словами она легонько провела кончиком пальца мне по колену, и меня пронзили сразу и ужас, и желание. Врагу не пожелаю испытать подобное.

— Эй ты! — властно рявкнул на меня черный всадник. — Ты чей, человеческое отродье?

Разумеется, я вспомнил королевский запрет и не ответил, а сам подивился: да смог бы я заговорить сейчас, во власти ее слов и ее рук?

— Ну же! — вкрадчиво, но все так же властно настаивал он. — Томас… кто ты?

— Не глупи, — сказала королева, и я не сразу понял, что это относилось к нему, а не ко мне.

— Ты же произнесла его имя, отчего ж мне не назвать его им?

— Дурень, — презрительно повторила она. — О мире смертных ты знаешь меньше, чем мнишь. В Срединных землях Томасов тысячи и тысячи, а магической силы в имени не больше, чем в орехе.

Но всадника это нимало не смутило.

— Раз так, найдется другой путь.

Королева усмехнулась.

— Ты говоришь это, лишь чтобы досадить мне. Заполучи ты его — не знал бы, что с ним и делать.

— Быть может. — И, не простившись, охотник повернул лошадь и скрылся в чаще.

Голубь снова спорхнул на палец королеве.

— Спеши, — сказала она птице. — Времени у тебя мало, но еще чуточку есть. — Она встряхнула рукой, и голубь взвился в воздух. — Ты молчишь, Томас?

Да, я молчал. Во рту у меня пересохло и горло перехватило от страха перед тем, что она могла бы сотворить со мной, и от трепета перед удивительным поединком, который я только что увидел.

— Нет, — произнес я и вздохнул с облегчением. — Просто осторожничаю.

— Вот и хорошо. А охотника с серебряными стрелами не страшись — ему нет дела до смертных.

Успокоила так успокоила! Но вскоре волнение мое утихло. Златовласая повелительница в зеленых одеждах увлекала меня все дальше и дальше в леса, в свои прекрасные угодья. Я очутился во власти королевы эльфов, и вокруг меня расстилалась Страна грез.

Леса сменились лугами. Дорога, которая начинала свой бег в саду, пропала, хотя тропа, что вела вверх по холму среди колыхавшихся трав, шла к замку. Казалось, конь знал ее наизусть. Замок высился над нами на вершине холма, все такой же изящный и светлый, точно вырезанный из слоновой кости, но только теперь, вблизи, он больше не напоминал безделушку, а выглядел несокрушимым, как сталь. Его окружала сплошная стена — ни ворот, ни дверей.

Королева поднесла к губам рог, висевший у нее на боку, — я принял его за охотничий. Хотела было дунуть, чтобы оповестить о своем прибытии, но качнула головой и раздумала — и обернулась ко мне, насмешливо сверкнув зелеными глазами.

— Готов, Томас?

Наш белый скакун напрягся перед прыжком, и я крепче прижался к королеве. Свистнул ветер — и вот мы уже въезжаем на конюшенный двор, и отовсюду спешат нас встречать. Нет, не только из дверей и ворот. С крыш и башен скользили по воздуху, точно морские чайки, неведомые крылатые существа, и их радужные крылья переливались в лучах солнца. С водосточных труб снялись несколько горгулий — им было любопытно поглазеть на прибывших поближе. Даже из замкового колодца и то выкарабкалось что-то зеленое и село на краешек, болтая ногами в воде.

Все они были необыкновенны. Если уж красивые, то ослепительно прекрасные: эфемерные или из плоти, они словно сошли со страниц какого-нибудь мистического трактата, проиллюстрированного искусной рукой. А те, что были безобразны, уродством своим готовы были поспорить с горгульями, порожденными фантазией каменщика, который украшал причудливыми фигурами собор. Обитатели замка окружили нас, а королева озарила их благосклонной улыбкой, в которой они нежились, точно в лучах солнца, счастливые ее появлением.

— Повелительница… — К нам приблизился мускулистый великан с обнаженным торсом и косматой головой, украшенной оленьими рогами. Он протянул королеве руки, она легко соскользнула с седла, и он опустил ее наземь. Опасаясь, как бы он не предложил ту же услугу и мне, я спрыгнул на каменные плиты двора сам и теперь стоял, разминая затекшие ноги.

Но незамеченным я оставался недолго.

— Новый смертный королевы, — объявил дерзкого вида малый с дубовыми листьями в волосах.

— Он умник или дурачок? — спросила томная дама, у которой с пальцев свисали плети ивы и плюша. (Похоже на то, что нынче у волшебного народа в моде было украшаться листвой.) — На этот раз выбран явно не за красоту.

Среди них я чувствовал себя неуклюжим, грубоватым, чумазым. Гнев так и вскипал во мне, но я надеялся, что сдержу его, как и свой язык.

Некто с огромными сложенными крыльями, излучая сияние, тронул меня за волосы, пощупал прядь, оценил.

— Густые, — заметил он. — Радуют глаз.

— Да будет вам, — вмешался коренастый человечек с громыхающим, словно камнепад, голосом. — Дайте и ему сказать.

Я встревоженно оглянулся, ища глазами королеву; но она уже была далеко, на противоположном конце двора — стояла на лестнице, окруженная придворными.

— Смущается, — благожелательно заметил какой-то рослый эльф. Я в жизни не видел таких огромных темных глаз. Если бы не рост и не нежные точеные черты, он сошел бы за семнадцатилетнего. — Не бойся, дитя, назови нам свое имя.

Ивовая дама хихикнула, он метнул в нее злой взгляд.

— Думаю, он человек ученый, — предположила она. — Быть может, из монахов. Что смеешься, смертный? Какая жалость. Всегда мечтала полюбоваться на монаха. А верно говорят, что им нельзя…

— Загадки! Поиграем с ним в загадки! — пронзительный девчоночий голос, скрипучий, как несмазанные петли, прорезал воздух. — Вот и узнаем, учен он или нет.

— Превосходно. Начнем с самой легонькой.

Они выжидательно воззрились мне в лицо, и мне стало до боли обидно, что отвечать нельзя. Загадка-то была совсем для малышей — любой ребенок знает отгадку: снег и пух.

— Слишком уж легкая, — сказал темноокий эльф. — Не надо его так оскорблять. Вот. — Он опустился на колени, так что теперь лица наши были вровень. О, какие глаза… глубокие, непроницаемые, прекрасные, точно у дикого зверя, но в них мерцал человеческий разум. Словно зная, какой властью наделен его взор, эльф не спускал с меня глаз, но, когда заговорил, в голосе его по-прежнему звучала доброта:

Я замотал головой. Этой загадки я не знал, и вряд ли она была известна хоть одному смертному.

— Видите, видите! — проскрипел пронзительный голосок. — Ничего он не знает! Неуч!

Высокий эльф гибко поднялся на ноги.

— Что ж, в конце концов, это касается лишь королевы, а не нас. — Он приобнял за плечи коренастого коротышку, и они удалились вдвоем.

— Хорошенький дурачок, — пропело крылатое создание и расправило крылья — они полыхнули живой радугой. Я ахнул от восхищения, а прочие расступились. Налетел порыв ветра, подхватил летуна, и тот взмыл в воздух — на вершину замковой стены.

— Милый мой, хочешь, приходи ко мне, — загадочно произнесла ивовая дама. — Буду тебе как отец родной…

— Нет, нет, как родной дядя! — снова вмешался скрипучий голосок.

Я бы и рассмеялся, но от непонятных чудес меня била дрожь и ноги подгибались. Один за другим обитатели замка расходились.

Кто-то ласково тронул меня за локоть. Жещина в сером плаще вложила свою руку в мою.

— Идем, Томас, — сказала она. — Нам надо отдохнуть с дороги.

Я признал в ней королеву эльфов, хотя сейчас она предстала передо мной в ином обличье — меньше ростом, вся сникшая и бледная, как любая смертная, истомленная долгими скитаниями вдали от дома. Вдвоем, никем не сопровождаемые, мы миновали замковый двор и поднялись по лестнице. Мы шагали длинными коридорами, сплошь увешанными гобеленами. Мимо витражных окон и шпалер живых цветов. Наконец вошли в какую-то дверь, которая тотчас затворилась у нас за спиной. Посреди обширных покоев белело огромное жемчужное ложе, изогнутое, как морская раковина. Я снял с королевы плащ, расшнуровал ей платье. Гибкая, нежная, невесомая, она улыбнулась мне, и я уложил ее на постель, точно сонного котенка.

* * *

Но проснулся я совсем в ином месте.

До ушей донесся плеск фонтана, кожу овеял теплый ветерок, пахнущий цветами. Я лежал на узком мягком ложе, нагой, прикрытый лишь легкой простыней. Пол здесь был выложен белой расписной плиткой, стены бледно-голубые, а потолок сиял белизной.

Я проснулся, не зная, кто я.

Мне смутно помнилась комната с серыми каменными стенами и неизбывная дрожь от холода. Какая-то земляная лачуга, вечный запах мокрой шерсти и престарелая чета — мои родители? Нет, не мои родители… Чтобы как следует подумать, я отвернулся к стене. Прохладная ткань скользнула по телу — да ведь это шелк! Я принц, или нет — любимец высочайших особ. О нет, вот что: нынче вечером я должен исполнить новую песню перед итальянским посланником, а я сочинил ее лишь наполовину, и…

— Господин? — раздался чей-то голос. Я перевернулся, оглядел спальню — никого.

— Господин, вот сок яблок, собранных в Западных краях.

В опасной близости над моей головой прямо в воздухе парил серебряный поднос, а на нем стоял серебряный кубок. И из пустоты рядом с подносом раздавался голос. Я широко зевнул, протер глаза.

— Моя госпожа велела напомнить вам, чтобы вы со мной не говорили. Если питье придется вам не по вкусу…

Я схватил чашу, надеясь, что диковинный голос умолкнет. Кому он принадлежал? То ли взрослой женщине, то ли мальчику, чей голос еще не переломался. А мне требовалась тишина, чтобы как следует припомнить, кто я и где. Вспомнил! Я был как в тумане, потому что перенесся из земного мира в иной. Я стал возлюбленным королевы эльфов и теперь очутился в краю за кровавой рекой, в краю тумана, среди его диковинных обитателей.

О, тяжкое пробуждение!

В голове у меня вихрились вопросы, но пока что ответа на них я не получу, придется подождать. Залпом осушив чашу, я подошел к окну, в которое веял ветерок. Оно напоминало стрельчатые окна монастыря, высокое, от пола до потолка, в окружении тонких витых колонн. Я смотрел из окна на зеленый сад и тропинки, вьющиеся вокруг пруда, где белели лилии. Посередине пруда бил фонтан.

На плечи мои опустилась накидка голубого шелка. Мой незримый прислужник робко сообщил:

— Вас поместили в Летние покои, господин. Поначалу они всем смертным кажутся самыми уютными. В соседней комнате для вас приготовлены наряды — можете примерить.

Поскольку отвечать было нельзя, то и отказаться вежливо никак бы не получилось. Я отодвинул занавесь и прошел под арку в соседний покой. Здесь было столь же просторно, и обстановки почти никакой — лишь большие подушки на полу, которые манили присесть, и множество невиданных музыкальных инструментов — ни одного подобного мне раньше не встречалось. Вдоль стены тянулась скамья, на ней-то и лежали наряды. Тут был собран гардероб, достойный принца. От мягких шерстяных курток до шелковых чулок и бархатных шапочек — все было самой тонкой работы и великолепного кроя. Я знавал высоких особ, которые одевались куда хуже. Руки мои сами потянулись — ощупать ткань, перебрать между пальцами. В прошлой жизни, в мире смертных, я разве что сидел у ног тех, кто носил такое. Эти наряды были самых богатых и переливчатых цветов, изукрашенные причудливыми узорами. Ткань ласково льнула к телу, а когда я приложил один из нарядов к себе и повернулся, то увидел: при каждом движении рукава и подол красиво разлетались.

Не знаю, были ли у моего прислужника ноги, но перемещался он беззвучно. Сейчас он молчал, поэтому я не знал, здесь ли он и увидит ли, как я красуюсь и прихорашиваюсь, точно невеста. Я намерен был предаваться этому удовольствию в уединении, а потому отложил чудесные одежды в сторону. Судя по тому, как падал свет в зеленом садике за окном, в эльфийском замке время приближалось к полудню. Поэтому я выбрал простую белую рубашку с пышными рукавами и тунику серого льна, с причудливыми складками на плечах. Но ткань оказалась с секретом, простота ее была обманчива: в тени серая, на свету она вспыхивала травяной зеленью. К этому полагались серые чулки. Вряд ли моя госпожа будет против, если я предстану перед всеми в таком облегающем наряде. Пусть ее подданные считают меня дурачком, шутом, пригодным лишь для услаждения королевы, — по крайней мере, пусть видят, что шут недурно сложен. Я отыскал высокие кожаные сапоги для верховой езды, но вся прочая обувь, комнатная, оказалась бархатной, так что я выбрал простые зеленые башмаки без вышивки.

— Извольте следовать за мной, господин.

Я чуть было не сказал: «Да как же я за тобой последую, если ты невидимка» и даже приоткрыл рот, но вовремя прикусил язык, прежде чем эти слова вырвались. На серебряном подносе, слегка подпрыгивая, зазвенела чаша. За ней-то я и пошел по залам и коридорам.

Казалось, мы прошли совсем немного, но за это время тени стали длиннее — полдень уже миновал. Мы вступили в длинный темный коридор, совсем такой же, какими я ходил в обыкновенных замках. Мой прислужник-невидимка снял со стены факел — освещать нам путь. Голубое холодное пламя ни разу не колыхнулось на ходу. И что за голубизна, ярче лунного света! Я глянул себе на руки — они были как у мертвеца, а серебряная чаша, плывшая передо мной по воздуху, сверкала что твой Священный Грааль.

Факел замер перед какой-то дверью, послушно распахнувшейся, когда слуга толкнул ее. Глазам моим предстал огромный зал, где пировали эльфы. Звенела музыка, посреди зала увеселяли пирующих акробаты и жонглеры — словом, такой же пир, каких я немало видел в земном мире, разве что кое-кто из придворных щеголял крыльями или рогами, а кое-кто из акробатов постукивал козьими копытцами. Пиршественную залу озаряло пламя голубых факелов, и в их свете казалось, будто праздник происходит на дне морском. Только на королевском столе горели настоящие восковые свечи, но там, где их золотой отблеск смешивался с подводным огнем факелов, рождался яблочнозеленый свет, словно на празднике под сенью деревьев. Я взирал на пиршество как зачарованный и старался не содрогаться, когда видел, как призрачные огни искажают одежды и лица, и твердил себе, что это всего лишь игра света и не более. Никогда прежде не задумывался я о том, как солнечные лучи и обыкновенный огонь ласкают нам глаз, а ведь в их свете и больной выглядит румяным здоровяком, и лица влюбленных золотятся божественным отблеском.

Из-за королевского стола поднялась сказочного обличья дама — косы ее, уложенные в высокую прическу, были унизаны драгоценностями и крошечными беззвучными колокольчиками, а парчовое платье причудливого покроя, с разрезами и буфами, переливалось в неверном свете, и я не разглядел его неуловимые оттенки. Тут я признал в даме мою королеву. Она поманила меня к себе, и я направился к ней; скромный слуга прошел бы за спинами пирующих, я же смело зашагал посередине зала, мимо менестрелей и жонглеров, поднялся на помост к королевскому столу и преклонил колено перед моей госпожой.

Все в пиршественном зале уставились на меня, пришлеца, и немудрено. Наряд мой не подходил для празднества, но его изящная простота, однако же, оказалась кстати: она свидетельствовала о том, что я не только послушный менестрель королевы, но и надменный фаворит. Как со мной здесь будут обращаться, свысока или почтительно, еще предстояло увидеть.

— Встань, — милостиво повелела королева.

Я выпрямился, но не двинулся с места.

По правую руку от нее сидела другая прелестная дама, а по левую — тот самый темнокудрый охотник.

— Добрый вечер, Томас, — вполне вежливо произнес он; но по лицу эльфа, сидевшего слева от него, я понял: сейчас, здесь назвать меня по имени означало неучтивость. Я притворился, будто не заметил ее, и ответил любезным поклоном.

— Что, сестрица, твой ручной зверек еще и немой? — спросил охотник, приподняв алую бровь.

— Его слова предназначены мне одной, — ответила она, — но он не молчит, о нет.

— Сыграем в загадки, — предложил стрелок. — Музыкальный инструмент?

— Ветер не сумеет того, что сумеет десять человек.

— Так это флейтист?

— Дерево без голоса, меч без лезвия.

— Так значит, арфист!

— Победа на третьем ходу! — воскликнула королева, и все вокруг заплескали в ладоши. — Но ты отгадал лишь половину.

— Тем не менее, — откликнулся охотник, — твой арфист должен знать свое дело: никто не превзойдет тебя в умении судить о музыке.

Руки его сомкнулись на столе в замок, а когда стрелок медленно развел ладони, между ними возникла миниатюрная арфа — она росла и росла, и вот он уже держал ее в обеих руках. То была арфа из белого дерева, выгнутая лебединой шеей и украшенная резной фигуркой голубя. Серебряные струны, казалось, дышали и жили в мерцающем свете пиршественного зала. Мне захотелось поскорее коснуться этих струн — даже пальцы задрожали. Брат королевы протянул арфу мне.

— Милый брат, — произнесла королева подчеркнуто вежливо — о, сколько раз слышал я подобный тон в других пиршественных залах, — ты уже даришь моему музыканту подарки? Какая щедрость, а ведь он еще ничем ее не заслужил. — В голосе ее звучало предупреждение, и я мгновенно перенесся из настоящего с придворными любезностями и подарками в то легендарное былое, о котором так часто пел, в те старинные времена, когда смертный принимал подарок от волшебного народа — принимал себе на беду, ибо подарок этот приносил лишь горе.

Но королева избавила меня от дальнейших колебаний: она сама взяла арфу из рук брата.

— Прелестно, — произнесла она, оглядев инструмент, и, стоило ей проронить это слово, как белая арфа вмиг сделалась чернее воронова крыла, а фигурка голубя превратилась в причудливый резной узел, украшеннный серебром.

— Да, ты непременно услышишь игру моего музыканта.

Я охотно принял арфу из ее рук. Темноволосый сородич улыбался ей, и в улыбке его не было ни тени затаенного зла. Но я на него и глядеть не стал, а мягко пробежал пальцами по струнам. Арфа была отменно настроена, и легчайший звук взрезал воздух, точно дамасский клинок.

Я опасался, что не сумею приручить здешние арфы сразу, что к ним придется долго приноравливаться, пока научишься менять тональность; но эта, я сразу понял, была изготовлена для моих рук и не выдаст ни единой фальшивой ноты с того мгновения, как я ее коснулся. С такой арфой я не посрамлю ни себя, ни свою возлюбленную, играя перед эльфийским двором.

— Сыграй нам, — сказала королева, как неизменно говорили мне все и всегда.

Смотрели на меня лишь те, кто сидел за королевским столом; прочие пирующие давно уже вернулись к своим развлечениям. Чтобы привлечь всеобщее внимание, начать стоило с танца или военной песни, однако подводный свет, разлитый в зале, навел меня на иную мысль. С годами я приучился доверяться своему чутью: музыка сама подсказывает тебе, когда приходит время той или иной мелодии, и сама просится под руку. Вот и теперь я положился на чутье и заиграл вступление к песне об утонувшем городе Ис.

Было это в Бретони. Тамошняя принцесса предала свой народ ради возлюбленного: она отворила ему городские ворота, ведущие к морю, и в отместку море поднялось и затопило город. Песня эта длинная; я сыграл лишь плач об утонувшем городе, который навек поглотило море. В этом отрывке есть где показать свое искусство; музыка там нежная, печальная, а чтобы она хорошо прозвучала, ноты нужно держать чуть дольше, чем просит ритм песни, будто тот, кто повествует о своем горе, замирает, прежде чем продолжать, а потом наконец волна печали захлестывает его, как волны захлестывают берег. Заканчивается песня горестным надрывным стоном — город погружается в пучину, и его зов тонет в воплях чаек, и лишь одна басовая струна передает неспешный гул волн, пока изо всех звуков не остается лишь этот шум моря.

Когда я заиграл первые ноты, публика за королевским столом примолкла лишь из вежливости, но вскоре течение песни увлекло их за собой. Я играл негромко, а сам чувствовал, как постепенно к музыке начали прислушиваться и пирующие во всем зале. Всеобщее внимание жарко дышало у меня за спиной, как большой зверь, который было изготовился к прыжку, но благодушно замер. Я заиграл громче, так, чтобы слышно было во всем зале… И вот уже весь зал был мой.

Это затишье, когда десятки людей затаивают дыхание, я знал хорошо — так знаком воздух, которым дышишь, вода, которую пьешь. В деревне ли, в пиршественном ли зале замка — затишье это везде одинаково. Сила его передалась мне, ею налились мои пальцы и струны арфы, она зазвучала в эхе, отдававшемся от стен. Она крепла, как море, которое наступало на город Ис, и, наконец, я обрушил ее на слушателей последней мощной волной.

Последняя нота смолкла, и смолкло эхо последней ноты, но тишина все длилась.

Я не шевелился, и руки мои замерли на струнах. Если кто и нарушит эту тишину, то не я: она — величайшая награда менестрелю.

Но такого я не ожидал… Кто-то проревел: «Пить! Пить! Меня обуяла алая жажда!»

Вздрогнув от неожиданности, я вопросительно посмотрел на королеву. Она многозначительно сжала губы, словно говоря: «Не тревожься, молчи. Ты все поймешь позже». За спиной у меня весь зал взорвался криками, все громко требовали пить, будто моя музыка завела их не в море, а в пустыню. Впервые с тех пор, как я попал в Страну эльфов, меня охватил подлинный страх: в этих воплях не было веселья, лишь отчаяние измученных жаждой. Даже королева и та, прежде чем обратиться ко мне, сделала большой глоток из чаши и лишь затем сказала:

— Прекрасная песня! А теперь пируй с нами, менестрель!

Она указала мне на свободное место на дальнем конце королевского стола. Значит, в глазах двора я должен был оставаться ее менестрелем, но и любимцем, которого усаживают за один стол с королевой, хоть и не по правую ее руку. Я сел между двумя придворными, которые меня словно и не видели, будто опасались трогать раскаленный уголек, который все еще светится. А я действительно все еще горел жаром музыки. Помня слова королевы, я не притронулся к эльфийской пище и питью и угощался тем, что подали мне отдельно: помню, что был там виноград из Смирны, сыр из Голландии, валлийское печенье и испанский инжир.

Когда всем налили вина, крики в пиршественном зале стихли. Я гадал, потребуют ли от меня сыграть и спеть снова. Гадал, сумею ли забрать новую арфу в свои покои, или же за порогом зала она обратится в сухие листья и куриные косточки. Поскольку разговаривать мне было нельзя, я слушал, о чем толкуют пирующие вокруг.

— Он сказал, что она устала от него, но такие, как она, не устают…

— Этот наряд мне сошьют к Ночи плясок…

— Разумеется, когда я была там в последний раз, волшебник тоже присутствовал…

— Ее срок пришел, а он и не ведает…

— Настоящие лунные лучи дают больше силы, чем свечи…

Вокруг меня были сплошь чудеса, но я был один. Заговорить ни с кем не мог, да и пирующим со мной беседовать было не о чем: ни кровные узы, ни узы знакомства нас не связывали, и даже в простых узах, какие возникают благодаря совместной трапезе, мне и то было здесь отказано. Красавцы и красавицы, кто с крыльями, кто в уборе из рогов, все в волнах призрачного синего света… Я подумал: Господи, помилуй, мне предстоит провести среди них семь лет, и это лишь первый вечер… Попытался думать о Мег, Гевине, но, когда представил себе пылающий очаг и солнце на склоне холма, мертвенный синий свет заволок все.

И впервые с того мига, когда королева увезла меня на эльфийском скакуне, я подумал об Элспет. Она предстала мне такой, какой была в первую нашу встречу. Я словно тонул — все воспоминания о ней, о нас пронеслись перед моим взором, но я различал все это точно издалека, будто картины из прекрасной легенды или песни. Но как до странности живо и ярко я видел ее сейчас, в призрачном свете Страны эльфов! О, Элспет бы порадовалась, окажись она сейчас здесь, на пиру! Ведь она так хотела повидать далекие края и увидеть всякие чудеса, ведь она выставляла молоко для волшебного народца… Уж у нее нашлось бы что сказать про зеленогривую красотку в паутинном наряде, сидевшую по левую руку от меня!

Я улыбнулся своим мыслям и пожалел, что Элспет сейчас нет со мной, а потом улыбка застыла у меня на губах, и я испугался собственного желания. Как бы оно не сбылось! Здесь, в сердце Страны эльфов, в средоточии чар, возможно все. Свою участь я выбрал сам; все мои дороги, все мои поступки привели меня на холм, к тому свиданию с таинственной бессмертной королевой из иного мира. Что Элспет обо всем этом знала? Да, я обречен семь лет пробыть в разлуке с себе подобными, среди волшебного народа, и можно сказать — я это заслужил. Что бы ни говорила королева, а я знал — для мира людей я одновременно и слишком хорош, и недостаточно хорош. Но Элспет… в ней, как и в Мег, и в Гевине, собрано все самое лучшее и истинное, что только есть в людях. Элспет здесь не место. И думать о них не стану — вдруг этим я подвергаю их всех опасности; я решил больше не возвращаться к воспоминаниям. Пусть Элспет оплакивает мое исчезновение и найдет себе другого возлюбленного. Моя возлюбленная теперь — королева эльфов.

Точно услышав мои мысли, зеленовласка в паутинном наряде, сидевшая слева от меня, обратилась к королеве:

— Сестрица, твой музыкант притомился.

— И верно, — ответила королева, — он ведь не привык к нашему времени.

За королевским столом все расхохотались, а я не понял, отчего. Мне же королева сказала:

— Ты играл превосходно, а теперь тебе надо отдохнуть. Ступай за Горностаей.

Горностая оказалась девушкой-эльфийкой, на которой из одежды всего и была, что коротенькая горностаевая мантия. Невзирая на королевские меха, девушка была прислужницей. Она повела меня прочь из пиршественного зала, и арфу я взял с собой. Горностая была невысока ростом, белокожая, пухленькая, с бойкими глазками, — словом, ровно такая служаночка, с которой менестрель всегда сумеет позаигрывать и сорвать поцелуй. Но, невзирая на ее прелесть, я смотрел на девчушку равнодушно. Зачем пить пиво, если можешь отведать вина? Впрочем, я лгал себе, а правда заключалась в том, что к пригожей служаночке меня ничуть не влекло. А если бы и потянуло, то что? Изъявить ей мое восхищение неуклюжими жестами, точно я бедолага-немой на ярмарке? Поэты говорят: «В искусстве менестреля язык — король»; вот и в искусстве любви ничто его не превзойдет.

Разумеется, поскольку я был обречен молчать, то никак не мог прервать поток болтовни, и Горностая вела меня все дальше и дальше по незнакомым коридорам, щебеча и щебеча: «Ну и ну! Ух и славно ты им сыграл! Видел, как на них напала алая жажда? Ее ни с чем не спутаешь! Что-что, а такое вы, смертные, умеете. А скажи мне, вас этому учат или с таким даром рождаешься на свет? Думаю, это с рождения дано, оно у вас в крови, ха-ха-ха. Ты так много отдал, пока играл, не диво, что притомился, бедняжечка. Правду сказать, и я притомилась — этот пир тянется уже который день. Да, знаю, у смертных время течет иначе, вовсе не как у тех, о ком говорить не стану. Они-то наряжаются в павлиньи перья и солнце видят лишь тогда, когда допоздна гуляют на воздухе в Ночь плясок. Но мне-то оно и лучше, поверь на слово: я хоть не страдаю от алой жажды и не скулю, как подменыш, умоляя о питье… Что ж, каждый платит свою цену: я старею, а вскорости, может, придется и камнем побыть некоторое время, а может, славным деревцем — деревцем в лесу, где буду стоять под лучами солнца…»

Я и впрямь чудовищно устал, будто провел на пиру не несколько часов, а несколько дней кряду. После такого великолепного выступления я не ожидал, что прислуга будет ворковать со мной как с комнатной собачонкой; но служаночка щебетала нечто невразумительное, а я слишком устал, чтобы вдумываться. Куда она меня вела — не говорила, но очутились мы в спальне королевы, и я удивился, что Горностая упустила случай похвалить мою доблесть и по любовной части тоже. Однако она молча указала мне на постель и удалилась. Быть может, смертные любовники королевы считались таким извращением, что о них и говорить было зазорно, а может, напротив, были явлением совершенно обыкновенным, как певчие птахи в саду.

Я бережно поставил арфу рядом с кроватью, едва успел стащить туфли и чулки, а потом рухнул на постель и забылся тяжелым сном без сновидений.

Разбудил меня рассвет. Королева отдергивала занавеси, чтобы впустить в спальню первые лучи солнца. На ней была лишь легчайшая белая рубашка, а по спине струились распущенные золотые волосы. Я приподнялся на локте, а она обернулась ко мне с улыбкой, свежая, сияющая, точно и не пировала всю ночь напролет.

— И заспался же ты! — весело сказала она. Я сонно улыбнулся в ответ. — Томас! — укоризненно произнесла она. — Томас! — потом серебристо рассмеялась. — Томас, где твоя вежливость? Отвечай мне!

Я позабыл, что не лишился дара речи, но говорить могу во всем королевстве лишь с ней одной.

— Да, — хрипловато ответил я и прочистил горло. — Что скажешь?

Она радостно покрутилась на месте, точно девушка после первого бала.

— Как тебе понравился наш пир?

— О… роскошно… Прошу, остановись, у меня кружится голова. Иди в постель, ты, должно быть, в изнеможении.

Королева вновь рассмеялась. Я ни за что не заговорил бы с ней в такой манере, если бы чутье не подсказало — ей это придется по нраву; она по-девичьи развеселилась, и я понял, что выбрал верный тон.

— Ах ты милое дитя! Пиры для радости, они меня не утомляют. — Она присела на край постели, раскинула обнаженные руки, по-кошачьи сладко потянулась. — Но тебя нам надо подкормить, иначе ты растаешь — кто знает, сколько дней ты не ел.

— Дней? Но я ведь только вчера ночью был на пиру?

— Вчера ночью? Ах, ты про тот раз. То было давно. Думаю, очень давно. Право слово, мне здесь не уследить за временем. Если бы ты узнал, как долго пробыл в пиршественном зале, ты бы изрядно удивился.

Так значит, за одну ночь здесь пролетало несколько дней? Я вспомнил обещание королевы, согласно которому мне предстояло провести в Стране эльфов семь лет, но только теперь вовсе не горел желанием, чтобы она сдержала свое слово. Однако королева сказала:

— Я сделала все, что в моих силах, чтобы ты смог жить в нашем времени. Но не думай, будто тебе удастся привыкнуть к нему сразу. Правда, я позаботилась о том, чтобы в твоих покоях, когда ты просыпаешься, всегда было утро — так тебе будет легче.

Я сильно проголодался. Она принесла мне поднос с земной пищей и, как всегда, подробно перечислила, что откуда. Но королева так звонко щебетала, ее так нескрываемо влекло ко мне — какое уж тут угощение. Она порхала вокруг меня, словно колибри; вот ее проворные пальцы теребят мои волосы, вот ловко расстегивают мне рубашку, вот она кормит меня с руки виноградом по ягодке, вот поглаживает по спине. Должно быть, чудную картинку являл я собой к концу завтрака: распростертый на постели, наполовину раздетый, и повсюду ягоды, кусочки фруктов, сласти — все, что она вкладывала мне в рот своими пальцами и губами… Когда я наконец овладел ею, она застонала и вскрикнула, точно земная женщина, и так крепко прижалась ко мне, словно хотела выдавить из меня последний вздох. Но вместо этого мы лишь раздавили два персика, так что потом я долго, долго слизывал их сочные остатки с ее кожи. Затем допил вино, собрал раскиданный по полу хлеб, съел и его до последней крошки. Королева лежала на спине, — лицо в облаке влажных кудрей, прелестно спутанных, — и следила за мной с довольной улыбкой.

Но она ни слова еще не сказала о моем триумфе на пиру. Быть может, я играл в пиршественном зале так давно, что она уже об этом позабыла, сердито подумал я. Но нет.

— А теперь сыграй мне, Томас, — лениво протянула королева.

Черная арфа так и стояла у изголовья, куда я поставил ее прошлой ночью, прежде чем уснуть. Я тронул струны — нет, не расстроились. Перед такой слушательницей и с таким инструментом сразу захотелось блеснуть, и Страна эльфов уже нравилась мне.

Сидя на краю постели, я сыграл несколько простеньких вещиц. Королева с улыбкой потянулась.

— Тебе наверняка любопытно, отчего твоя музыка так захватила всех тогда на пиру.

Меня скорее интересовало, что пирующие пили из чаш. Ведь не все предания о Стране эльфов повествуют о любви; есть среди них и весьма мрачные — жестокие и кровавые. Однако я счел за лучшее промолчать.

— Как ты и сам знаешь из песен и собственного опыта, — не спеша растолковывала королева, все так же лежа обнаженной на постели, — смертные и ваш смертный мир для нас очень притягательны, хотя в то же время мы их презираем. По сути, ни один из волшебного народа не способен прожить без того, чтобы когда-нибудь не наведаться в Срединные земли. Нас, эльфов, в Ночь плясок, в великий праздник, влечет в земной мир луна равноденствия, как влечет она на берег морские волны. Домовых, фей и прочих волшебных созданий так тянет к человеческому жилью и деревенскому очагу, что сюда, в родные края, они заглядывают редко. Сами же люди… — Королева вновь потянулась. — В вас есть жар — теплое сияние, как от солнца, как от огня… он согревает нас. Когда ты играешь, Томас, от тебя исходит жар и сияние… Нет, не так, не жар… как бы его назвать? Он как золото, как дуновение свежего ветра, как солнечные лучи, Томас. Солнце жизни, горящее золотом в зените, расплавленное алое солнце, которое клонится к земле на закате — алое, как кровь, что вытекает из ваших жил, когда вы, люди, умираете… Скажи мне: ты боишься смерти?

Голос ее пресекался оз страсти, она прерывисто дышала. Как тут устоять? Я стиснул ее в объятиях и поцеловал долгим поцелуем.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как во мне бьется жизнь. — Сейчас не боюсь.

— Расскажи мне о смерти, — попросила королева. — О том, как замирает сердце и дыхание, о том, как наступают холод и тьма.

— Госпожа моя, — был мой ответ, — я не знаю. Никому из нас не дано заранее узнать свою смерть. — Наши тела сплелись и содрогались как единое целое. Слова срывались с моих губ лихорадочно, как всегда в минуты страсти. — Когда настанет мой смертный час, приходи и увидишь все сама.

— Но ты тогда будешь уже стар и уродлив. Это тебя не страшит? — полюбопытствовала королева.

— Да, — ответил я. — И нет…

Запал мой иссяк, но страсть королевы нахлынула на меня и воспламенила вновь — о блаженство! Едва утолив свое желание, она проворно спрыгнула с постели и заходила взад-вперед пружинисто, как зеленоглазая тигрица.

— Ступай в свои покои, — приказала она, глянув на меня через плечо. Ни гнева, ни радости в голосе. — Я должна заняться делами.

Я кое-как оделся, подхватил арфу и вышел вон. Итак, мне не удалось выведать, что же пили эльфы, когда на них находила алая жажда. Я вспомнил темные воды той глубокой реки, по руслу которой мы ехали, — реки, служившей границей между двумя мирами; вспомнил и то, что смертным в этом мире воспрещается здешняя пища и питье. И передо мной засверкали чудесные фонтаны и ручьи Страны эльфов, что навек были для меня под запретом.

В полном одиночестве я стоял в каком-то холле за дверями королевской спальни. Где я? Куда идти? Стены уже не серые, а белые, а там, где прежде были двери, теперь тоже стены. Казалось, пока я спал, весь замок переменился.

Мимо прошли несколько эльфов. Они оглядели меня, но не проронили ни слова, а я с ними заговорить не мог. Покрепче, точно талисман, прижал к себе арфу.

— Господин…

Обернувшись, я не увидел ни души. Потом кто-то мягко потянул за арфу.

— Позвольте понести ее, господин?

Я узнал голос своего невидимого прислужника. Сильнее сжал арфу и молча помотал головой.

— Тогда ступайте за мной.

Точно вынырнув из складок одеяния, в воздухе возник большой бронзовый ключ и повис где-то подле моих колен. Может, он свисал с пояса какого-то невелички? Ключ поплыл вперед, я зашагал за ним по незнакомым коридорам, пока, наконец, не очутился в своих бело-голубых покоях окнами в сад. Здесь по-прежнему царило утро.

Я напился сока из кувшина. На сей раз он был выжат из редкостных апельсиновых плодов, — подумать только, на меня потратили целое состояние! — а потом вышел в сад, сел на скамью у стены и любовался, как утренний свет разгорается все ярче, чувствовал его золотое тепло на лице, пока, наконец, меня не обдало полуденным жаром и сиянием. Вода в фонтане ослепительно сверкала, но лучи в ней не отражались.

Вдоволь понежившись на солнце, я вернулся в прохладу внутренних покоев. Все роскошные одежды по-прежнему поджидали меня, но на солнце я разоблачился до рубашки и ничего надевать сверху не хотел. Вместо этого я выбрал один из неведомых инструментов и рассмотрел его получше. То было нечто вроде лютни с длинным грифом, всего тремя струнами и большими колками из черного дерева. Я на пробу пробежал пальцами по грифу, струны негромко загудели, а когда я тронул их, ответили нежно, но глуховато — корпус у этой лютни был плоский, из натянутой кожи, так что на нем можно было и выстукивать ритм, как на барабане. Некоторое время я примеривался к инструменту так и сяк, но он мне не приглянулся — его сделали для другой, чужой музыки, не той, которую я знал. Но он, похоже, был и не эльфийским. Скорее он напомнил мне маленький палестинский ребек, который менестрель лорда Коуси привез из Святой земли, хотя внешне сходства было мало. С менестрелем мы тогда сильно поспорили о том, умеет ли он настраивать ребек должным образом.

Должно быть, прошло немало часов, но дворик и сад все еще купались в жарком дневном свете. Я забавлялся, извлекая приятные звуки из своего рода механического часослова — пластинок слоновой кости, приделанных к молоточкам, по одному на каждую тройную струну, однако осваивать его было долго, а у меня тем временем зародилась в голове одна мелодия. Поэтому я вернулся к черной арфе — из всего, что тут было, она пока казалась мне самой красивой, — устроился на скамье и принялся наигрывать.

Каково же было мое огорчение, когда я понял, что получается у меня всего-навсего старая песня «Могила неупокоенного мертвеца», только, вообразите себе, в ритме плясовой! Я немного повозился с вариациями, но бросил эту затею: песню о могиле как ни украшай, а слушатели под нее танцевать не станут. Я сдался и просто запел песню на старый лад.

Не успел я сыграть и двух строк, как ощутил, что на меня упала прохладная тень. Но день стоял в разгаре, и в этой стране не водилось теней. Я запел дальше:

Над головой у меня что-то легко прошумело — свистнули в воздухе крылья. На край мраморного бассейна, где цвели лилии, опустился белый голубь, тот самый, которого я видел в лесу. Здесь, среди зелени уютного сада, точно созданного для пташек, он был как нельзя к месту. Голубь уставил на меня янтарные глазки, но я пел себе дальше:

Голубь все смотрел на меня, и вдруг случилось нечто ужасное: глаза его заволокло темной пеленой, а потом из них покатились кровавые капли и градом закапали по мрамору фонтана, окропив алым мягкое оперение голубиной грудки.

Голубь плакал кровавыми слезами.

Пальцы мои замерли на струнах. «Почему? — безмолвно спросил я. — Бедная душенька, что с тобой случилось?»

Ведь у голубя была своя история — я знал это, верно знал. Что сказали королева и охотник тогда в лесу? «Бедный бессловесный голубь. Он — один из моих. Его срок почти истек».

В этом жарком бессолнечном свете меня пронизала холодная дрожь. Может, он был смертным, как и я, и тоже состоял при королеве, и нарушил какой-то запрет, ею наложенный?

— Господин…

За спиной у меня возник невидимый слуга — в воздухе висел поднос, уставленный едой. Может статься, тому виной голубь, но я внезапно ощутил себя гусем, которого откармливают к ярмарке. Впрочем, слуга мой в этом повинен не был. Я со вздохом принял поднос и увидел на нем фрукты, мясо и на диво свежие булочки. Наверно, в земном мире наступил час ужина. После целого дня, полного трудов, там с шутками и смехом садятся за стол, толкуют о том, что произошло за день под солнцем и что будет, когда оно взойдет вновь.

Голубь все еще сидел на мраморном фонтане. Но слезы его иссякли, засохли на оперении, точно затянушиеся крошечные ранки. Я надломил булочку: внутри она была мягкой и белой, как облако. Повинуясь порыву, я бросил несколько крошек на землю поближе к нему. Голубь спорхнул с мраморного бортика, распушил пышный хвост и начал клевать крошки. Но только вот он их не глотал; он вел себя как вежливый гость, который уже где-то отобедал и лишь прикидывается, будто ест.

Меня взяло любопытство — так разбирает оно от скуки калек или школяров, подолгу сидящих взаперти. Будет ли голубь есть хоть что-нибудь? Я бросил ему сначала немного фруктов, чуточку мяса, даже капнул вина. Он, кажется, выпил несколько капель, я не сумел разобрать толком.

Невидимая рука резко дернула поднос.

— Господин, — подал голос невидимый слуга, — если вы намерены баловаться с пищей, это верный знак, что вы сыты и ее можно унести.

В этот миг его альт, ранее то ли мальчишеский, то ли женский, прозвучал совсем как женский, и больше того — как голос строгой нянюшки. Я покрепче ухватил поднос, и голос снова стал любезным, ни мужским, ни женским:

— Будь по-вашему. Тогда оставьте поднос на земле, когда наедитесь.

Белый голубь вспорхнул на карниз крыши, нависавшей над садом. Я дружески кивнул ему, а он в ответ встопорщил перья. Пока я доедал, голубь сидел на крыше.

Может, я бы и попытался сманить его вниз, но тут в двери моих покоев постучали. Поскольку ответить я не мог, то подождал, что предпримет мой слуга. Услышал, как двери отворились, как приглушенно заговорили два голоса, а потом один высокомерно воскликнул:

— Так вот где ты прячешься! Самое подходящее для тебя место, низкое создание.

— Да, господин, — смиренно ответил мой слуга, точно школьник, которого отчитывают.

Разговор этот мне не понравился. Голос незнакомца звучал слишком сурово, а слуга мой отвечал слишком кротко и приниженно.

Но вот что-то звонко хлопнуло — кого-то хлестнули кожаным хлыстом или перчаткой. Я прикусил губы, чтобы не крикнуть «перестаньте!», и выбежал в соседний покой.

На пороге стоял высокий юнец с оленьими глазами, сама невинность, а за спиной у него — дама, окутанная ивой и плющом, и девчушка со скрипучим голоском. Все трое были в зеленом бархате и высоких охотничьих сапогах. Юнец наградил меня обезоруживающей улыбкой.

— Музыкант! Мы нынче утром едем охотиться. Поедешь с нами?

В руке он держал кожаный хлыст. Разумеется, слуга мой так и оставался невидимым, а спросить, что тут случилось, я не мог и вступиться за достоинство невидимки тоже.

— Да, едем с нами! — воскликнула дама, закутанная в плети живого плюща и ивовые ветви. Они же вплетались в зелено-золотой узор по подолу ее плаща.

— Если умеешь скакать верхом, — проскрипела девчушка.

— Музыкант приехал верхом с нашей госпожой, — мягко пожурил ее мальчик. — Мы уж найдем скакуна, который его вынесет.

Эльфы, на первый взгляд, вели себя дружелюбно. Да и причинят ли они мне вред, зная, кому я принадлежу? А мне хотелось получше повидать здешние края и сам замок. Поэтому я кивнул и пошел переодеваться. К моему облегчению, трое эльфов остались ждать меня в соседнем покое.

Высокие охотничьи сапоги среди разложенных одежд я приметил еще с первого раза; теперь я отыскал зеленый бархатный наряд — должно быть, тоже охотничий, не иначе. Он сел на меня как влитой.

— О! — воскликнули эльфы, увидев меня в зеленом. — Великолепно! Едем!

В большом дворе замка разносился перестук копыт. Эльфы собирались на охоту кто на чистокровных скакунах, кто на мулах и козах — для волшебного народца ростом пониже, а кто и на невиданных рогатых зверях с тройными хвостами. Троица в зеленом взялась меня опекать и вскоре нашла мне у коновязи гнедую кобылу. Я не мастер ездить верхом, поскольку редко когда могу себе позволить лошадь, но кобылка изо всех сил старалась выказать послушание. Она с равным успехом могла быть как отпрыском крылатого Пегаса, так и просто заколдованной метлой, но как бы там ни было, а я чувствовал ее живую теплоту и потому в окружении невиданных существ ощущал с ней особое родство. В приливе чувств я понял, что дал ей прозвание Молли.

Юнец с оленьими глазами взлетел на гибкого серого скакуна в яблоках. Ива — на белую лошадь под дамским седлом, а Скрипучка села на чудного и потешного зверя вроде косматого козла с закрученными рогами, который норовил пойти иноходью. Но вот воздух прорезал звонкий зов охотничьего рога, и все вскинули голову. Голос рога отразился от стен замка и унесся на волю, в холмы, призывая нас за собой.

И мы тронулись в путь.

— Вперед, Музыкант! — весело крикнул Олененок, и я изо всех сил сжал руки и колени, когда моя кобылка вместе с остальными вынеслась за ворота и помчалась по мосту, казалось, выстроенному из одного лишь воздуха.

Вокруг меня спешил на охоту волшебный народ: кто высокий, кто низкорослый, кто рогатый, кто одетый листвой, все необузданные и разряженные в зеленое. Кавалькада струилась по просторным холмам, точно по ним тек пестрый гобелен. Вскоре некоторые всадники вырвались вперед, выстроившись узким клином, как наконечник стрелы, а остальные широким веером рассредоточились за ними.

Тут только я спросил себя, на кого мы, собственно, охотимся. Может статься, что и ни на кого: ведь все охотники в кавалькаде безоружны, заметил я. Нет, у нескольких эльфов были при себе длинные серебряные копья. Но все всадники весело голосили и галопом мчались вперед. Я голоса подать не мог, но стремительный свист воздуха пьянил меня. Мы взлетели на склон холма и миновали гребень легко, точно птицы. Снова протрубили рога. Я был как во сне, детском сне о безудержной свободе. Я смеялся, чувствуя, как Молли несет меня плавно, словно волна, чувствуя, что я — часть неистовой эльфийской кавалькады.

По склону мы спускались, почти не замедлив скачки. Тени холмов сомкнулись над нами, и вскоре мы очутились в лесной чаще. Всадники рассыпались по лесу — зелеными пятнышками в пятнистом свете. Они прибавили ходу, и я еще слышал их перекличку, но Молли вскоре отстала, и мы с ней оказались в чаше вдвоем. Я предоставил кобылке самой выбирать дорогу — судя по всему, она знала, куда идти, и легко огибала деревья. Наконец мы очутились на поляне. Здесь из-под земли выбегал звонкий ручей и превращался в озерцо. Кто-то обвел это озерцо каменной стеной. Поляна поросла мхом, усеянным крошечными цветочками. Как тут было не остановиться? Я спешился и пустил Молли напиться. На кромке стены у озерца-колодца что-то блеснуло. Старая глиняная кружка, покрытая блестящей глазурью — там, где ее не покрывала грязь. Лишь бы скоротать время, я окунул кружку в воду, отмыл, наполнил холодной чистой водой. Хотелось попробовать, но пить я не стал.

Внезапно раздался удивительный звук редкостной красоты, от которого встрепенулись все мои чувства. Сколько раз я пытался передать его звоном струн и терпел неудачу! Высокий, нежный, холодный и хрустально-прозрачный, голос самой воды, он пронзил меня сладостной дрожью.

На другом краю поляны стоял незнакомец. Человек, не эльф, мгновенно понял я, хотя он был необычайно высок и хорош собой, — великолепной красоты лицо, широкие плечи, окладистая борода.

— Кто звал меня? — спросил он. Голос его был таким же звучным, как голос воды, и проникал в самое сердце.

Я помотал головой — мол, не могу ответить. Молли заржала, подошла к незнакомцу и ткнулась в него мордой. Он почесал ей нос.

— В этих лесах полно чудес, — сказал он мне, по всей вероятности, из дружелюбия, чтобы показать, что моя немота его не смущает. — Тебе есть нужда во мне?

Я снова помотал головой.

— Верю, человек, — ответил он, и было в его голосе нечто такое, от чего я едва не разрыдался — словно никто раньше мне не верил и никто не говорил со мной от чистого сердца. — Ты, сдается мне, бард и потому всегда говоришь правду. Но иногда правда лишь в молчании. — Он потянулся, расправив могучие плечи воина, и с легкой улыбкой сказал: — Я — не бард. Порой молчание давит на меня, но так должно быть.

В улыбке его была горечь, которая трогала сильнее, чем слезы. Я снял бы с него ношу, если бы только умел. Но все, что я мог — беспомощно протянуть ему кружку с водой.

— Не теперь, еще не время, — ответил он, на сей раз улыбнувшись мне широко и искренне. — Жажда еще не столь велика. Вот когда придет срок, тогда я выпью — и с радостью.

Я поставил кружку на каменную стену.

— И все же ты позвал меня, человек. Ты еще не принадлежишь им весь, но носишь их наряд.

Я оглядел свой зеленый бархат, охотничьи кожаные сапоги. Хотел было объяснить, что он не сумеет мне помочь, как и я — ему.

— Скажи мне лишь одно, — серьезно продолжал бородач. — Когда придет день последней скачки, чью сторону ты примешь? Присоединишься ли к волшебному народу или ко мне — с песней на устах?

Я пересек поляну и преклонил перед ним колени. Взял его руку, прижал к губам, как верный вассал, — слова были ни к чему. Рука его была сильной и теплой. Он потрепал мою опущенную голову.

— Хорошо. Теперь ступай, брат, и передай своей госпоже, что Король все еще ждет. Да сопутствует тебе удача на твоем пути.

Он исчез. Молли разочарованно фыркнула. Пустая кружка покачивалась на поверхности озерца-колодца.

Я обнял Молли за шею, чувствуя шерстистое тепло ее шкуры, вдыхая крепкий и такой успокаивающий лошадиный дух. В земном мире я знавал лордов и королей, знавал тех, кто считался великим; но рядом с моим собеседником они были все равно что дети или игрушки в детских руках. И все же он казался более, а не менее человечным; в нем не было ничего от эльфов. В нем сильнее, чем в нас, проступало все, что присуще нам: любовь, вера, храбрость, терпение, щедрость, но он выжег в себе все мелкие страсти, выжег таким огнем, о котором я и помыслить не смел. Я сохранил память о нем в глубине души — пусть он останется там алым угольком в истинном пламени моего сердца, среди всех призрачно мерцающих чар и чудес Страны эльфов.

Потом я взобрался на гнедую Молли, и мы потихоньку двинулись вперед, и вот поляна уже пропала за деревьями. Конечно, я заблудился; но в кои-то веки это была не моя забота, а Молли, королевы или тех троих, позвавших меня на охоту.

На них-то я вскоре и наткнулся: Олененок, Ива и Скрипучка с несколькими спутниками сидели кружком на пнях и пили из серебряных фляжек, пока их кони щипали траву поблизости.

— О! — радостно воскликнули они, когда я показался из чащи, но ничуть не удивились моему появлению. — Вот и Музыкант! Охота закончена. Присядь с нами.

Я послушно спешился. Перед глазами у меня все еще стоял величественный облик Короля, и в сравнении с ним эльфы казались хрупкими и бестелесными. Должно быть, они и сами это почувствовали и потянулись ко мне, будто я был пылающим огнем средь зимней стужи. Я вспомнил слова королевы о золотом тепле, источаемом смертными, и едва не пожалел волшебный народ.

— Пить хочешь? — Олененок протянул мне фляжку. Я всей кожей ощутил, с каким острым интересом остальные ждали, попадусь ли я на приманку. Он наверняка знал, что я откажусь от угощения; но, думаю, не устоял перед соблазном потешиться надо мной, человеком, потому-то и в день моего прибытия спрашивал, как меня зовут.

— О нет, — Ива лениво отмахнулась от фляжки. — Музыканту ни к чему твое дурацкое питье. Он — сын монаха и прекрасной принцессы, и он куда смекалистее тебя.

— Откуда ты знаешь, кто он родом?

— Королева сказала.

— Лгунья.

— Довольно, — прервала их зеленоволосая дама с пальцами, словно древесные корни. — Стоит ли спорить в такой чудесный день? Лучше спляшем.

— Лошади помешают.

— Отправим их домой. А сами дойдем пешком, охота ведь все равно закончилась.

— Что-то поймали?

— Да, но пришлось отпустить на волю.

— Зачем возвращаться домой — отправимся лучше в горы.

Олененок метнул на меня хитрый взгляд:

— Давайте подбросим подменыша.

— Нет, нет, — настаивала зеленоволосая, — лучше спляшем. Готова ручаться, Музыкант нам сыграет.

— Без лютни? — коварно спросил Олененок.

Да, представь себе, без лютни, подумал я, встал на пень и запел:

То была старинная плясовая времен моей юности — я частенько играл ее на скрипке или лютне. Но во времена моего детства под рукой не всегда находился инструмент, и потому плясовые попросту пели — с любыми, пусть и грубыми, словами, какие нравились публике. Петь плясовые — задачка не из легких, ведь они быстрые и ритмичные, и нужно уметь рассчитывать дыхание, чтобы не нарушить ритм.

Эльфы кивали в такт — они все быстро уловили ритм. А потом закружились вокруг меня в танце, словно стройные деревья, приземистые кусты, камни и цветы, такие земные и такие чудесные. Они исполняли неведомый мне танец, но уловили душу песни, танцевали, следуя взмывам и замираниям моего голоса, в такт пульсу, который бился в певце и в песне.

Они танцевали вокруг меня, а я как наяву увидел череду празднований Йоля во времена своего детства: как гости пускались в пляс в доме моих родителей, а крепкая старуха, взобравшись на стол, выкликала тут же сочиненные куплетцы обо всех присутствующих.

Я закрывал глаза и видел их всех как живых, Гарри, Джил, Лиззи и хорошенькую Сьюзен, видел каждую капельку пота, что катилась по их лицам, и ленты в волосах женщин. Тогда я был совсем малышом и, устав скакать среди танцоров, забрался под стол и сидел там, слушая пение старухи. Теперь я вспомнил каждое слово из ее куплетов — и соленые намеки, которые тогда не умел понять, и бессмысленные словечки, которые она выпевала под музыку, когда слова у нее иссякали. Я вырос и стал совсем другим музыкантом, играющим совсем другую музыку в запредельном мире, но в каком-то смысле теперь я стал и этой старухой тоже. Музыка так отчетливо навеяла на меня видения прошлого, что ноздри мне защекотал терпкий запах нарезанных сосновых ветвей, медово-розмариновый аромат заздравной чаши с пуншем, дух пижмы и лаванды, набросанных на пол и затоптанных танцорами…

Открыв глаза, я снова очутился в зеленом мире Страны эльфов, и вокруг меня в такт музыке смертных притопывали и раскачивались фантастические существа. И в их кругу возник тот самый темноволосый охотник, брат королевы.

Видение прошлого мгновенно лопнуло, как мыльный пузырь. Рядом с охотником прочие казались бестелеснее, призрачнее, а он отчетливо проступал из воздуха, и его губы и брови ярко алели.

— Итак, Томас… — произнес он.

Впервые я ощутил, какую власть надо мной имеет имя, произнесенное эльфом. Может быть, я уже слишком долго пробыл в Стране эльфов и здешние чары опутали меня. Может быть, я так отвык слышать свое истинное имя, а не прозвище Музыкант, что теперь оно звучало для меня дружеским зовом. Как бы там ни было, я прислушался. А когда он, как до того королева, сказал: «Пойдем, Томас», я последовал за ним прочь с поляны, по тропинке через лес, к ручейку.

Охотник уселся на валун, бросая камушки в ручей, повел такую речь:

— Жил на свете рыцарь. Женился он на прекрасной и умной девушке, родилось у них дитя, и жили они счастливо. Одно только помешало их счастью: мать его жены была ревнива и позавидовала, что дочке с мужем живется лучше, чем с нею. Наняла она шайку негодяев, те напали на дом супругов и убили рыцаря и его дитя. Мать решила, что теперь дочь вернется к ней. Но дочь похоронила своих убитых, а затем сделала нечто странное. Она остригла свои длинные каштановые волосы, облачилась в одежды мужа и пустилась в дорогу. Много дней шла она и вот пришла к королевскому двору. Но она явилась не искать правосудия, а поступить на службу, и попала в свиту к самому королю. Шли годы, и служила она так верно и хорошо, что дослужилась до сенешаля. А теперь отгадай, Томас: что стало с рыцарем?

Договорив, он бросил в ручей последний камушек, и тот ушел под воду с громким «бульк».

«Рыцарь мертв и погребен», — подумал я, но знал, что это неверный ответ и должен быть другой. Но все же и я поднял камушек и бросил в ручей. Вот радость, вот облегчение — он тоже громко булькнул. Что мне было до загадки Охотника? Я не эльф; пусть себе тешится играми с королевой и ее свитой — то не мои игры.

Однако вопрос ждал ответа, в ткани сущего открылась прореха, а в любой прорехе, дыре, прорези есть нечто такое, что не дает покоя человеку с характером. Хочется закрыть ее, залатать, заполнить. Я слыхал со слов эльфов, что у нас, людей, есть величайшая сила, но она же и величайшая слабость — это любопытство, которое ведет к выдумкам. Сами эльфы не мастера лгать, они и рассказывать истории не мастера — вернее, они рассказывают не то, что мы именуем историями: большая часть их рассказов не выдумки, ведь в Стране эльфов вокруг столько чудес, что выдумывать чудесное нужды нет.

Охотник встал, стряхнул листья со своего зеленого бархатного наряда и протяжно свистнул в два пальца. Из-за деревьев ко мне рысцой подбежала Молли, я оседлал ее и поехал прочь. Разумеется, я мог и уклониться от вызова, брошенного Охотником, и думал так и поступить. Даже если я отгадаю загадку, произнести ее не смогу, придется ее пропеть, что за нелепость! Но если в своих приключениях я вдруг да наткнусь на разгадку… хотелось бы узнать, какова она. Любопытную историю рассказал мне Охотник.

Молли знала дорогу в замок. К счастью, ворота были распахнуты, и мне не пришлось проверять, сумеет ли моя гнедая кобылка перелететь через стену, как королевский скакун. Едва я спешился, ко мне подошел какой-то эльф и сказал, что королева ожидает меня в башне. Да, там она и ждала — в просторном круглом покое, залитом эльфийским солнечным светом. Королева сидела за пяльцами — самая что ни на есть домашняя картина; но тут я разглядел, чем она занята: ее пальцы выпарывали нитки из какой-то вышивки, столь плотной, что так сразу не скажешь, если выдернуть нитку, рассыплется ли весь узор, или только один цвет, или же одинокая ниточка просто повиснет на пяльцах. Больше того, я не сумел понять, что за картинка или узор там были вышиты, если вообще были, так сейчас перепутались разноцветные петли выдернутых нитей. Но королева занималась пяльцами в свое удовольствие — может, играла, а может, и колдовала.

Невысокий эльф наигрывал для нее на лютне. Играет так себе, подумал я, обыкновенная эльфийская музыка, в которой толком нет мелодии.

Королева подставила мне лицо для поцелуя — тоже очень по-домашнему.

— Охотился, Томас?

Как всегда, я не сразу припомнил, что ей-то я отвечать могу.

— Да, кажется, только так и не узнал, на какую дичь. Но повстречал Короля, Который Ждет; а Охотник вовсю называл меня по имени.

— Вот оно что, — она на миг задумалась. Прикоснулась к моей кисти, прислушалась, скривилась. — Поосторожнее с ним. Вреда он тебе не причинит, но сумеет заманить в ловушку, если сглупишь.

— Но зачем ему? Ты ведь говорила, Охотнику нет дела до людей?

Повернувшись, королева жестом выслала лютниста вон.

— Ты мой, и потому ему есть до тебя дело. Боюсь, тут я помешать бессильна. Может статься… — Она со вздохом выдернула из вышивки еще нитку, — что он попросту скучает. С ним это порой случается.

Я вновь поцеловал ее.

— Вот ты никогда не скучаешь.

— Нет, и ты об этом заботишься, — довольно проворковала она, отвечая на мои поцелуи.

— Тебя я буду занимать с радостью, но Охотника — никогда. Королева всей Страны эльфов… отчего ты не скажешь мне имя Охотника? Оно меня занимает.

— Нет, Томас, и не жди — смертный никогда не узнает имя лорда эльфийской страны.

Я высвободился, отстранившись от ее опьяняющего аромата, и прислонился к нагретой каменной стене.

— Тогда и не жди, чтобы смертный занимал королеву эльфов.

Моя госпожа выдернула еще одну нитку.

— Довольно, — в голосе ее звенел лед. С пялец повисла синяя петля. — Тебе вовсе не нужно знать имя Охотника. Поди сюда, Томас.

— Я здесь совсем беспомощен и одинок, — сказал я, всей спиной ощущая шероховатую твердость камня.

— У тебя есть я. Иди же ко мне.

— Мне одиноко, — сказал я, не трогаясь с места. — И я все время сбит с толку. Прислужника я не могу увидеть, а с врагом — заговорить.

— У тебя есть я, — сказала она. — Чего тебе больше?

— Ничего… если бы только я всегда мог быть с тобой. — Сначала я произнес эти слова угрюмо, но потом вдруг ощутил все таящееся в них чудо. «Если бы только я всегда мог быть с тобой». Так просто. Отчего я раньше этого не понимал?

— Поди сюда, — повторила она, теперь источая тепло и ласку, и меня к ней так и потянуло. Королева эльфов обвила меня руками, расцеловала — в щеки, в лоб, в волосы. — Всегда приходи ко мне. Вот мое кольцо, — она положила его мне в ладонь. — Когда я тебе понадоблюсь, подуй на него, и я тотчас пришлю за тобой.

Молчаливо, одними губами я отблагодарил ее, осыпал ее благоуханную кожу тысячью поцелуев.

— Знаю, тебе одиноко. Знаю, тебе тут тяжко. Томас, мой Томас…

Обвитый ее руками, окутанный ее волосами, я поверил ей. Целовал ее безудержно, и на пике наслаждения вдруг, на мгновение, ощутил, что она понимает меня — и телом, и душой. И заплакал, как плачут мужчины, потому что ощутил, как мимолетно это мгновение — вот уже и ушло.

В тот вечер я снова играл на арфе, но пир был малочисленнее. Охотник отсел от королевы и хотя часто взглядывал на меня, но так ничего и не сказал. О загадке его я уже и позабыл; чувствовал, как горит золотое кольцо королевы у меня на пальце — крошечное манящее объятие, легчайшее сжатие, обещание исполнить слово. Я взглянул на королеву — она блистала даже среди своего великолепного окружения. Я смотрел на нее и знал, что скоро она снова будет моей. Когда я раскланялся с остальными и унес арфу в свои покои и отставил в сторону, я дунул на зеленый, как трава, камень в кольце. Тотчас на пороге моих покоев возник важный эльф. Я проследовал за ним по коридорам замка, снова не узнавая их, они все время менялись, — до самой королевской спальни, и госпожа моя уже ожидала меня, и платье ее было расстегнуто.

— Видишь? — сказала она. — Я здесь, Томас.

Наутро я проснулся у себя — свежий, словно проспал много часов подряд. Может статься, по меркам смертных я спал день, а то и два. Я встал, позавтракал, искупался в мраморном бассейне среди лилий. Прислужник-невидимка подал мне пушистое полотенце. Вытершись, я прошел в ту комнату, где хранились музыкальные инструменты и наряды. Если не считать зеленого бархата, который полагалось надевать на охоту, похоже, каждый здесь носил что и когда пожелает, ведь время текло так незаметно. Довольный, я изучил весь свой обширный гардероб. И вот что занятно: какого бы цвета ни был тот или иной наряд, а среди них имелись все, от медного и гранатового, как земля, до синего, как небо и глубокие тени, но в разном освещении все эти одежды нет-нет да и отливали оттенком зелени, будто кроме утка и основы в ткань вплетена была еще некая третья таинственная нить.

Сегодня я выбрал самую изысканную парчу, мерцающий шелк и мягчайший лен и не спеша облачился в рубашку, тунику, чулки, длинную пелланду, шапочку, подпоясался кушаком… До кончиков вышитых туфель я был сама роскошь. Потом подул на кольцо и отправился к королеве, чтобы она сняла с меня все эти одежды. Она всегда откликалась на зов, когда я желал ее видеть.

У себя, в одиночестве, я учился плавать в мраморном бассейне среди лилий; освоил несколько неведомых инструментов и сложил новые песни, чтобы петь королеве и ее свите на пирах, или на лужайках, или в бесчисленных садах, где никогда не знаешь, утро тебя встретит или вечер. Но если мне надоедало одиночество, послушный слуга-невидимка и разговоры с эльфами, которым я не мог ответить ни слова, тогда дымка моего вздоха ложилась на зеленый камень кольца, и королева тотчас посылала за мной. Она ждала меня в постели, в башне, в саду, она прогуливалась под фруктовыми деревьями. Она всегда раскрывала мне объятия, и тело ее неизменно было как спелый плод, как благоуханные пряности.

Вскоре я уже ни дня не мог обойтись без нее: и ни музицирование в саду, ни чудеса и красоты Страны эльфов не дарили мне такого блаженства, как ее голос, кожа, прикосновения. Арфа моя пылилась без дела, в молчании, я не складывал новых песен. Ведь зачем новые песни, если в моих объятиях трепещет та, о которой все песни на свете?

Однажды мы очутились в густой траве под деревьями — неподалеку от того луга, по которому бродили влюбленные из древних преданий, навек погруженные в счастливую безмятежность. Мы стояли под сенью высоких деревьев и молча любовались, как они проплывают мимо и как светятся их лица, — и вот отвели глаза от этого сияния и вернулись в густую траву, к своему безмятежному блаженству.

До краев полный кипучей жизнью, я спросил королеву:

— Мертвые возвращаются сюда, чтобы обрести счастье после смерти?

— Нет, — ответила она, отводя прядь с моего лица — волосы у меня здесь отрастали быстро. — Ты говоришь о рае, Томас. Дорогу туда я тебе уже показала.

— Не богохульствуй, — откликнулся я, заподозрив, будто она шутит о том, над чем подтрунивать не полагается. — Когда?

— В Ином саду: помнишь тернистую дорогу, по которой, как ты решил, никому не пройти?

— Будет тебе! Неужто ты хочешь сказать, что, избери я ту дорогу, я бы добрался до рая и очутился среди святых?

— Нет, — усмехнулась она. — Ты — нет.

Я щекотал ее, пока она не захихикала, и только тогда королева добавила:

— Но немногим в жизни предоставляют столь ясный выбор.

— И все же те, на лугу, — настаивал я, — ведь в Срединном мире все они мертвы?

— О да, и давным-давно. — Она потянула меня за волосы, накрутила прядь на палец. — Но довольно вопросов, Томас. Умершие приходят сюда не за счастьем — если и приходят, то по иным причинам.

— По каким? — тяжело дыша, я пытался устоять перед ее чарами и выведать хоть что-то еще.

— Не чтобы жить — ты ведь не захотел бы провести здесь всю Вечность?

— Я бы не против, — нежно промурлыкал я ей на ушко.

— Нет, — строго сказала она. — Ты заблуждаешься. Случись такое, тебе пришлось бы здесь несладко. Наши края не годятся человеческой душе — покоя она здесь не найдет. Если только ты не таков, как Король-из-Леса — он испустил свой последний вздох не в Срединных землях… но даже он заплатил за это высокую цену. Да, умершие порой находят сюда дорогу, но ищут они не счастья — не того, что ты понимаешь под счастьем. И поверь, ты не пожелал бы заплатить ту цену, что платят они. — Она рассмеялась и притянула меня к себе, чтобы я лег сверху. — Но разве они не отрада для глаз, эти нежные влюбленные на зеленом лугу? Они — герои песен, трогательных песен о любви и судьбе, над которыми плачут даже закаленные воины. Быть может, настанет день, когда и мы с тобой превратимся в еще одну чету на лугу. Ты хотел бы стать песней, Томас? И когда-нибудь услышать в пиршественном зале, как поют твою историю: как ты семь лет любил королеву прекрасной Страны эльфов и потом наконец вернулся в Срединные земли совсем не тем, что был?

— А я вернусь? — сорвалось у меня с губ. — И не тем, что был?

— Ты уже не тот, что был, — беспечно ответила она. — И когда придет твой срок уходить, изменишься еще больше.

— Я скажу тебе, какую песню сложат об этом, — поддразнил я ее, стараясь не думать о доме. — Томас-Бард возвратился в мир людей, а королева вздыхала и тосковала по нему, и наконец пришлось ей…

Она приложила палец к моим губам. В глазах ее была полночная синева.

— Ах, тщеславный Томас. Все мои смертные возлюбленные — ветер в холмах, прах в лугах. Ты хотел бы стать единственным исключением, превзойти их всех в любовных чарах?

— Разумеется, — отозвался я. — Почему бы и нет?

— Самонадеянный смертный… — Она ласкала меня, а глаза ее лучились смехом. — Вот превращу тебя в лещину, и будешь вековать свой срок, принося орехи.

— Если госпожа полагает, будто в таком виде я принесу больше всего пользы… Если она в этом совершенно убеждена, то не стать ли мне единственной на свете музыкальной лещиной?

— Нет, — тихо ответила она, — нет, не стать…

И больше мы уже ни о чем не говорили.

* * *

Может статься, теперь меня защищало кольцо королевы, а может, что-то новое развеяло скуку Охотника, но он исчез и перестал появляться при дворе. Королева ничего не говорила об этом, однако я сглупил и как-то раз неосторожно пошутил насчет ее брата.

— Наверняка кто-то умудрился вызнать истинное имя Охотника и сманил его прочь. Может, он теперь сидит взаперти у хорошенькой нимфы.

Королева дала мне пощечину. Слегка, но щеку обожгло. Мы лежали в постели нагие — лежали уже давно и не собирались вставать.

— Больше ни слова об истинных именах, — велела она.

И тут я внезапно как наяву увидел Элспет — такой, какой она была в день нашего спора насчет волшебного народа и как его правильно именовать. Воспоминание пронзило меня острой болью: ее голосок, волосы, округлость щеки, обветренные руки… Как давно я видел ее? Как давно не вспоминаю?

В Стране эльфов вести счет дням невозможно. Я знал только, что волосы мои уже отросли ниже лопаток. Но королева и ее свита ничуть не менялись. Они сохраняли юность и красоту, все на свой лад… Только я был смертным, обреченным меняться. У них на глазах я постарею, одряхлею и умру. Впервые в жизни мысль эта ужаснула.

— Госпожа… — Я сжал ее прохладные шелковистые руки. — Взгляни на меня.

Глаза ее, зеленые, как лесная листва, сияли блаженством.

— Я и смотрю, Томас.

— Госпожа, скажи, тот ли я, кого ты когда-то поцеловала под эйлдонским деревом? Или семь лет сжигают мою красоту и, когда срок истечет, ты выгонишь меня за дряхлость и уродство?

— Ни за что, — она поцеловала мои веки. — Ты прекрасен и будешь прекрасен еще много-много лет. Я пожелала, чтобы в Стране эльфов ты не старел.

От ее прикосновения меня сотрясла дрожь. Даже тут мое тело повиновалось ее воле. Со временем я привык к ощущению, что королева постоянно оплетает меня чарами, и научился наслаждаться им. А она перестала скрывать свое колдовство.

— Не страшись утратить красоту, Томас. Пока ты здесь и служишь мне, она при тебе.

Я поцеловал ее руки.

— Красота нужна мне лишь для того, чтобы радовать тебя, госпожа.

— Верно, — довольным голосом промурлыкала она. — Так оно и должно быть.

— А если я прогневаю тебя, — тихонько продолжал я, пока она пробовала на вкус краешек моих губ, — ты нашлешь на меня уродливое обличье или скоротечную старость?

— Все в моей власти. Ты ведь знаешь, что поется в песнях. Но ты не прогневал меня, Томас, ты приносишь мне радость, о, такую радость…

С этими словами мы вновь вознеслись на вершину блаженства, а затем я снова лежал рядом с ней обессиленный. Но королева не дала мне уснуть. Она гладила мои волосы; пальцы ее, точно бабочкины крылья, порхали по моему лицу.

— Скажи мне, когда ты впервые заметил, что твоя красота притягивает женщин?

Я невольно улыбнулся воспоминаниям.

— О… я был тогда совсем юн. Когда мы с дружками стали заглядываться на девиц, остальные жаловались, мол, те на них в ответ не глядят, но ко мне девушки так и льнули.

— М-м-м… и ты не упустил случая воспользоваться своим даром?

— Угу.

— Ты похож на кота, налакавшегося сливок. Кто она была?

Лежа на спине с закрытыми глазами, я поведал королеве о смуглянке Мег, кухарке, и о Лиззи из молочной, и о дочери лудильщика из Инвераллоха. Все они были слишком юны и лишь томились и вздыхали… Я бы и не припомнил этих девиц, но теперь лица их возникли передо мной отчетливо, как наяву; я припомнил их голоса, словечки, выходки, — и свои тоже.

Комната потонула в сумерках. В горле у меня пересохло. Вокруг постели загорелись свечи, и нежная кожа королевы засияла.

— Продолжай, — сказала она.

— Как, еще?

— О, да ты утомился? Бедняжка Томас, тебе надо поесть.

Бордоский виноград, корнуэлльская выпечка и новые поцелуи, и королева отстраняется от меня:

— Нет, нет, — игриво, но упрямо. — Расскажи еще о какой-нибудь давней возлюбленной, а потом уж снова ко мне.

Меня разгневало, что со мной, воспламененным, так играют, но я знал — гневаться на королеву бесполезно.

— О какой?

— О последней. О ком ты думал, когда задумался, что постареешь?

— О тебе.

— Нет. Ты знаешь, о ком я.

— A-а… сельская девушка, дочка фермера. Она так… никто… последняя, одно слово. А вот предпоследняя была сущим сокровищем…

И вместо Элспет я расписал королеве Лилли Драммонд: изгиб губ, родинку на шее, все наши потаенные радости и услады, и рассказал, что я думал о Лилли, но не открывал ей самой.

— И ты потерял ее. Какая жалость! Но твое положение было тогда слишком скромным, а что, по-твоему, сказали бы о тебе, узнай люди о твоем нынешнем?

— Позеленели бы от зависти, — ответил я. — Лилли вышла замуж за знатного вельможу; но я — фаворит королевы.

Есть те, кому нравится, когда их сравниваешь с другими своими возлюбленными — разумеется, в их пользу; есть и те, кто обожает слушать про твои давние любовные похождения. Но королева эльфов добывала из меня мою человеческую суть — как рудокоп, найдя под землей серебряную жилу. Я не пытался отказать ей, да, наверно, и не сумел бы, и черпал удовольствие в том, что доставлял ей радость.

— Тебе случалось лечь с мужчиной? — спросила она.

— Да, один раз.

Она хотела услышать больше.

— Я был молод, любопытен, легко увлекался. Но мне не понравилось — показалось, будто мной попользовались.

— И как это было?

Я рассказал ей. Удивительно, но даже рассказывая, я воспламенился; быть может, причина была в том, как она слушала — мои истории она впитывала точно так же, как впитывала мое тело, насыщая некий пересохший источник у нее внутри. Я говорил, не слушая сам себя, и уснул на полуслове, а может, говорил и во сне.

Когда я проснулся, вокруг была ночная тьма. Королева исчезла. Постель была холодна, не считая скомканной простыни, в которую я завернулся. Во рту у меня пересохло, горло саднило после долгой беседы. Я протянул руку за кувшином, который всегда стоял у постели. И ощутил — на пальце чего-то не хватает.

Кольцо королевы пропало.

Я так и ахнул. Точно слепой арфист, мой старый наставник, я ощупывал свои руки, но они были голы, как у нищего. Обшарил все вокруг себя — быть может, кольцо соскользнуло? — порылся в шелковых простынях, вслушался, не звякнет ли металл во тьме, упав на пол. Но скользкие простыни были холодны и пусты. Сердце мое отчаянно колотилось, и я был один.

Ну конечно, оно слетело с пальца во сне и упало на пол, а я и не заметил. Я сполз с постели на каменный пол, ощупывая каждый дюйм стылого мрамора. Ничего, ничего, ничего.

Нагой, в полной тьме, я поднялся с ложа. Конечно, это всего лишь шутка, испытание. Быть может, кольцо мне больше ни к чему; быть может, теперь довольно просто позвать ее, и она придет.

— Госпожа! — произнес я вслух. В темноте и тишине мой голос прозвучал жалобно. — Госпожа?

Я затаил дыхание. Ни звука, ни дуновения ветерка.

— Госпожа!

Она не пришла. Ее здесь не было. Я до боли стиснул руку на твердом изголовье кровати. Нельзя было кричать таким хриплым, беспомощным голосом. Голосом ребенка — покинутого, растерянного, одинокого.

Я не ребенок. Я сорвал простыни с постели, швырнул на пол, встряхнул их. прислушиваясь, но уже зная, что звон, которого я так жду, не прозвучит. Холод спальни, непроглядная тьма отвечали мне совсем другими звуками; шипяший свист шелков и мое собственное хриплое дыхание казались невыносимо громкими. Я заковылял во мраке к двери и ушиб ногу о какое-то препятствие, которого раньше здесь не помнил. Шаря по стене, наконец нащупал дверную ручку — бронзовую голову сатира, работу горных гномов, — рванул на себя тяжелую дверь и выбрался в холл.

В высокое окно лился эльфийский звездный свет, и длинные тени колонн тянулись через весь холл — сплошь серый камень и серебряные вкрапления на полу. Здесь тоже не было ни души. Слух мне резанул мучительный то ли вздох, то ли вскрик: он вылетел из моего горла. Я на миг задержал дыхание, и еще на миг, чтобы обуздать себя. Меня била дрожь. Я прижал ладони к стене у себя за спиной. Конечно, моя госпожа сейчас явится.

— Все ушли, — сказал кто-то рядом со мной. — Все до единого. Сегодня Ночь плясок.

Голос шел из пустоты, и я сразу понял, кто это. Как ни нелепо, а я поспешно пригладил волосы. Из спальни я выбежал совсем нагим и теперь дрожал от холода, исходившего от каменных стен и пола.

— Нас тут оставили, — сказал мой прислужник-невидимка. — Меня они тоже взять не пожелали. Пойдемте, господин, вам следует прилечь.

Вам следует прилечь… Но я уже ложился, а когда встал — меня покинули. С тех пор, как меня привезли в Страну эльфов, я только и делал, что лежал — и вот к чему это привело. Меня бросили как ненужную вещь, как опустошенный кубок. Только благодаря укоренившейся привычке к молчанию я не выбранил королеву вслух. Взят и брошен женщиной — нет, не женщиной, демоницей. Ведьмой, королевой, в чьих жилах вместо крови текут чары, которая воспламеняет и иссушает, которая черпает удовольствие, бесконечно меняясь… О да, мне следует прилечь, подумал я и рассмеялся, а потом хохот молотом заколотил в мою грудь изнутри и вырвался из горла наружу, и я рухнул наземь под его ударами. Я слышал, как кричу, чувствовал, как надрывается грудь. Я скорчился на полу, в отчаянии обхватил себя руками и ждал, пока все это закончится.

— О, господин, — встревоженно сказал невидимка, — прошу, не надо, не плачьте.

Я и рад был бы не плакать, но этим всхлипам, этим рыданиям не было конца, они были все равно что волшебные монеты из сказок — колдовское золото, к которому нескончаемо липнет все. Я рыдал и рыдал, и грудь ломило от боли. Я ведь музыкант, и голоса у меня хватает надолго.

— Умоляю, господин, не плачьте.

На плечо мне легла маленькая липкая ручка. Рыдания пресеклись, я вздрогнул и вскочил — поскорее стряхнуть с себя это прикосновение.

— О, простите! — пронзительно вскрикнул невидимка и задохнулся от отчаяния, как и я. — Я не буду… простите… прошу вас, простите…

Отчаяние в его голосе задело меня за живое. Я услышал в нем тот же ужас, какой уже слышал, когда ко мне в покои явились трое эльфов. Я, который сам находился здесь в услужении, теперь до слез напугал слугу, несчастного невидимку, покинутого в Ночь плясок даже эльфами. Я, который знал, каково это — служить и бояться…

Я поднял руки, показывая, что страшиться меня не надо, что все хорошо. Дыхание мое все еще прерывалось. Грудь ломило от надрывных рыданий, меня знобило.

— Идемте, господин, — послушно сказал невидимка. Но, напуганный, растерянный, он двинулся вперед, позабыв указать мне, куда идти. Я стоял в оцепенении, как покорная домашняя скотина, и ждал. Наконец он вернулся — в воздухе проплыла горящая свеча.

— Жечь настоящий огонь попусту нам не полагается, — признался он, — но сегодня никто не заметит — некому.

Золотой огонек отбрасывал на стены причудливые тени. Я изо всех сил старался не сводить глаз с пламени свечи, чтобы не смотреть на эту жутковатую пляску, на узоры и фигуры, в которые тени сплетались.

В моих покоях тоже царил мрак, и живой огонек успокаивал душу. Прежде всего я нашел длинное шерстяное одеяние, закутался. Хотелось пить, но кувшин был пуст.

— Ничего, господин, — произнес невидимка. Надо же, он все еще здесь. — Завтра все станет по-прежнему.

В небе над садом стояли крупные, как яблоки, звезды, но мерцали бледно, слабо, не тем ярким отчетливым светом, что всегда. Я взял то единственное, что здесь по-настоящему принадлежало мне — арфу, и сел перебирать струны в саду, под неверными звездами, в теплой душистой эльфийской ночи. Говорить я не мог и потому свою загадку спел.

Точно складывая заклятье, я пропел все песенки-загадки, одну за другой, без отгадок: я бросал вызов эльфийским звездам, не отдавая ничего и ничего не получая в ответ.

Так я и пел до самого рассвета: мрачный это был рассвет, серый, бессолнечный и тусклый.

В тот день королева не прислала за мной. Я уже успел привыкнуть к тому, что, когда жажду видеть свою госпожу, она рядом; а с тех пор, как у меня появилось кольцо, я все сильнее жаждал ее. Без нее я мог лишь есть, спать, отдыхать. Сейчас я попытался в ее отсутствие скоротать время за чем-то другим, но тщетно. Великолепные дворцовые цветы казались мне скучными, музыкальные инструменты — бессловесными голосами и не более того. Я устал от собственного пения, скучал в обществе самого себя. Когда королева была рядом, у меня появлялся дар речи, а когда мы оба умолкали, наши тела и души испытывали иную радость.

Я ничего не мог предпринять, и обратиться было не к кому. Неукротимое желание сжать королеву в объятиях кипело у меня в жилах, я не находил себе места. То и дело притрагивался к пальцу, на котором еще недавно было кольцо; моя госпожа, от которой меня отделяло лишь прикосновение, теперь словно унеслась на далекую луну. Я вышел из своих покоев, побродить по залам и коридорам, но они менялись и менялись до изнеможения, и я побоялся заблудиться. Вдруг королева вот-вот пошлет за мной? Если придет кто-то из слуг, мне нельзя отлучаться, иначе меня не найдут.

Словно зверь в клетке, я метался туда-сюда по своим покоям и ждал, ждал, ждал ее. Эльфы возвратились, я слышал их шаги и голоса в замке. Но ко мне никто не пришел. Когда принесли еду, я поел, хотя не понимал, сколько времени миновало. Весь тот день, всю ночь и весь следующий день я не смыкал глаз — я утратил счет дням, но мне казалось, что день сменялся ночью, потому что свет разгорался и мерк. Когда клонило в сон, я купался в мраморном бассейне. Я боялся уснуть и упустить миг, когда она позовет меня. Сам не свой от беспокойства, я снова принялся за поиски кольца — по всем комнатам. Если найду кольцо, то смогу позвать госпожу и получить то, чего так жажду. Быть может, она затеяла со мной игру и нарочно спрятала кольцо, чтобы отправить меня на охоту? Я перерыл все комнаты, заглядывал во все ящики, выворачивал наизнанку все наряды, опустошал карманы, осматривал верхние полки, искал и среди музыкальных инструментов. Но кольцо королевы так и не нашлось.

Я не мог усидеть на месте, и ноги меня не держали. Арфа валилась из рук, звук струн казался невыносимо пронзительным и резал слух. Даже одежда терзала кожу, терла, тяготила, сковывала. Я вытащил из груды одеяний, сваленных на пол, другой наряд, раньше он мне не попадался — свободную шелковую рубашку с открытым воротом и пышными рукавами; цвета сливок, она лишь на сгибах слегка отливала зеленью; к ней нашлись и такие же штаны. Шелк касался кожи нежнее птичьего перышка, и в этом одеянии я чувствовал себя так, будто оно из воды и ветра.

Когда в дверь постучали, я сидел, привалясь к стене, уткнувшись лбом в ее прохладную твердость. Сердце у меня заколотилось, кровь так и побежала по жилам. В своем просторном шелковом одеянии я чувствовал себя до странности беззащитным, и когда зашагал за слугой к своей возлюбленной, то мне показалось, что я иду по дворцу нагой.

Госпожа сидела у себя в покоях за книгой. Я и не знал, что она умеет читать. Застыл в дверях и ждал. Она протянула мне руку, я подошел, преклонил колени, поцеловал ее.

Королева потрепала меня по волосам.

— Томас… Ты тосковал по мне?

Голос ее пронзил меня как стрела. Я и забыл его мучительную нежность. У меня перехватило дыхание.

— Да… Тосковал… Ты знаешь, что тосковал.

— Мне было не до тебя, — сказала она.

Мне показалось, я тону и выплыву, только если удержусь за ее руку.

— Я люблю тебя, — произнес я, прижимая ее ладонь к щеке. — Умоляю, не поступай так со мной, ты нужна мне.

— Будет, будет, — она погладила меня по голове и привлекла к себе. — Все хорошо.

— Без тебя я как потерянный.

— Да, — сказала она, — я знаю. Но ведь это не так, и ты теперь сам убедился, верно?

— Да, — ответил я и приподнялся — дотронуться до ее плеч, шеи, лица. — Моя прекрасная госпожа, а теперь ты вернешь мне кольцо?

— Нет, Томас. Оно мое и останется у меня; я дала его тебе лишь ненадолго.

Я вскочил и угрожающе навис над ней — такой прелестной и хрупкой.

— Будь ты проклята! Лживая душа, ты… — Я занес кулак, готовясь ударить.

Королева эльфов рассмеялась надо мной.

— Ты решишься, Томас? Неужели?

Рука моя безвольно опустилась.

— Да, я бы ударил тебя. Если бы смог, это удержало бы меня от…

— Но ты не сможешь — и тебе это прекрасно известно. А потому иди ко мне. Растворись во мне, Томас.

Я отшатнулся, и она сказала:

— Ты не сможешь поступить иначе, теперь ты знаешь — не сможешь. Здесь нет твоей вины, и это для тебя облегчение.

Она раскрыла мне объятия, и я послушался и обрел утешение, которое не снилось ребенку, ибо что знает дитя о том, как горюет взрослый мужчина, или о том, какой жаждой он терзается.

— Я люблю тебя, — сказал я королеве.

— Да, — ответила она. — Теперь все хорошо.

Отныне мир стал простым: она рядом — я счастлив, ее нет — я страдаю. Но ничего хорошего в этом не было. Наши встречи были не в моей власти; она обещала прислать за мной — и могла позабыть, или же призывала меня к себе и не отпускала по нескольку дней кряду. Я обожал просто быть рядом, смотреть на ее движения, слышать ее голос. Порой королева позволяла мне побыть подле нее, пока занималась делами, беседовала с подданными; порой я молчал, а иногда играл для них. Иногда мы с ней предавались любви там же, где и раньше, навещая знакомые места, а иногда она рассказывала мне о Стране эльфов или просила поведать что-нибудь о себе и охотно слушала. И смеялась — так, как смеялась только наедине со мной, и никто больше не слышал этот смех.

Но порой она подолгу не звала меня, и тогда я лихорадочно сновал по комнатам, и даже легчайшие шелковые одежды тяготили меня. Я купался среди лилий, я играл на арфе, но все время прислушивался, не раздастся ли долгожданный стук в дверь.

Кольцо с зеленым камнем вернулось к ней на палец. Я было попробовал в шутку отобрать его, затеял с ней борьбу, но, когда попытки мои стали слишком грубы, королева разгневалась, а я испугался, как бы не потерять ее благосклонность. Теперь я остро чувствовал перемены в ее расположении духа и знал, когда она довольна мной, а когда нет. Когда королева бывала мной довольна, то звала меня чаше, и мы оба были счастливы. Но если ее обуревала печаль или тревога, то мне следовало с осторожностью выбирать слова. Когда она бывала беспечна, я мог говорить что угодно — дразнить ее, вышучивать, что-то требовать; однажды я даже спросил, каково ее истинное имя.

— Зови меня Мегги, — улыбка, и она потянулась — знакомая кошачья повадка. — Зови меня Лилли, зови именем любой из тех, что приносила тебе радость.

Меня до дрожи волновало, когда с ее губ слетали нежные словечки и имена из моего прошлого, и волнение было приятным.

— Нет, — расхрабрившись, настаивал я, — так не пойдет. Там, откуда я явился, у всех есть имена. А у вас тут, кажется, ни у кого нет имени, только прозвища по внешности или каким-нибудь свойствам или вроде того. Поневоле подумаешь, будто меня при крещении нарекли Смертным или Музыкантом.

— О да, — засмеялась она. — А ты именуешь моих подданных прозвищами вроде Скрипучка или Древоног. Но у нас так принято, и подобное звучит вполне вежливо. Пойми, крещения здесь не в ходу. Как ты зовешь меня, как обходишься без имени?

— Госпожа, — ответил я, — королева. Не очень романтично.

— Что ж, — отозвалась она, — если ты узнаешь мое истинное имя, романтичного тоже будет мало. Для меня оно звучит безобразно, но тебе-то, мой милый, понравится. Ты, конечно, герой своей собственной сказки, только это не та сказка, в которой герой обманом выведывает чужие секреты в постели. — И она рассмеялась тем самым неповторимым смехом, знакомым лишь мне. — Да послушай только, как это звучит! Любовник — обманщик королевы эльфов!

— Зато получился бы новый поворот, как-никак. Во всех преданиях секреты у возлюбленного выведывает обычно женщина, а не наоборот.

— Это все потому, что вы считаете, будто у смертных женщин нет таких секретов, какие стоило бы таить, — ответила она. — Верно, Томас, ведь у них есть тайны?

— Но не такие, как твои.

Когда я звал ее, то всегда отчаянно, без слов.

* * *

Охотник возвратился.

В пиршественном зале, когда я играл на арфе, пел или сидел за столом с остальными и слушал их беседы, он не сводил с меня глаз. Под его пристальным взглядом я чувствовал себя нагим, чувствовал, будто мое вынужденное молчание говорит о том, что для меня значит королева. И хотя я не из тех, кто спрашивает напрямик, если может выведать окольными путями, с течением времени я уже готов был подойти к нему и откровенно спросить: «Да что тебе от меня надо, наконец?» Мег была права: эльфы нам не чета. В сравнении с эльфом цыган-лудильщик мне и то родная душа.

Охотник сверлил меня взглядом, но не произносил ни слова.

Мне было не по себе, я не знал, что ему от меня надо, и потому мысли мои снова и снова обращались к рассказанной им истории о рыцаре и его вдове, поступившей в услужение королю. В чем разгадка? Что стало с рыцарем?

Мне было совершенно наплевать на загадку Охотника. Я в Стране эльфов не для того, чтобы разгадывать его загадки или чьи бы то ни было еще. Так я полагал поначалу.

Родилось у них дитя, и жили они счастливо… Мать его жены была ревнива и завистлива… Дочь похоронила своих убитых, а затем сделала нечто странное…

Все те тягостные дни напролет я просиживал у себя в покоях и ждал, что меня позовут, но меня не звали, или беспокойно блуждал по холмам вокруг замка: я надеялся прогулками избыть неутоленное желание, а иногда отправлялся на луг, где бродили призрачные влюбленные — мне хотелось побыть подле них, они были счастливее меня.

И вот тогда-то история, поведанная Охотником, вновь пришла мне на память.

Но она явилась не искать правосудия, а поступить на службу… И служила она так верно и хорошо, что дослужилась до сенешаля…

Женился он на прекрасной и умной девушке.

Мне все не удавалось выбросить эту историю из головы. В ней была красота и трагичность; но не было конца. Может, потому-то она и не давала мне покоя. А может, тут таилась причина более скверная, и в ход пошла эльфийская магия. Один раз я уже поддался чарам, когда под эйлдонским деревом поцеловал королеву в губы, хотя она и предупредила, что тело мое покорится ей. Казалось, тогда следовало быть умнее и не попадаться в ловушку, но королева обворожила меня, а я ведь знал сказания и легенды.

К примеру, «Голубой сокол» — эту историю я рассказывал сам. Поехал некий принц охотиться, да на беду привез домой перо голубого сокола, а мачеха наложила на принца заклятие и сказала: «Не знать тебе ни сна, ни покоя, покуда не добудешь мне птицу, из чьего оперения это перо». И пришлось принцу преодолевать страшные опасности и тяготы, пока не исполнил он волю колдуньи-мачехи.

Но и тогда у меня в мыслях не было, что я и сам попал внутрь истории. Опутан ли я чарами Охотника или просто томлюсь от скуки и ожидания?

Следовало спросить об этом королеву, но, когда я был с ней, загадка, Охотник, тайна чар — все казалось пустяками.

Одно только помешало их счастью: мать его жены наняла шайку негодяев…

Но наедине с собой я снова и снова возвращался мыслями к неразгаданной тайне.

Что стало с рыцарем?

Как, скажите на милость, — впрочем, ждать ли милости от Охотника, — мне отыскать отгадку?

Поскольку история не давала мне покоя, я решил поиграть с ней на свой манер. Из нее выйдет начало баллады — печальной истории о зависти и убийстве. Были в ней образы, глубоко меня трогавшие: вот молодая вдова в одиночку хоронит убитого мужа и свое дитя, вот, утомленная долгой дорогой, является к королевскому двору… Я взялся за арфу, коснулся струн и вот уже подбирал мелодию и слова.

Мелодия возникла быстро — печальная, но настойчивая. Я вспомнил о другой истории, которую когда-то слышал, подлинное — о воинах, мечами рывших могилы для павших товарищей.

Мрачно, но годится. А теперь за кровавыми образами представим пронзительную печаль.

Впервые за много дней я обрел душевный покой здесь, у себя в саду. Я закончу эту песню, подумал я с угрюмой решимостью, а потом сыграю ее господину Охотнику на пиру перед всем королевским двором, перед всеми эльфами. Будет знать, как истинные менестрели поступают с загадками!

Только вот как бы начать балладу? В моем распоряжении были обычные зачины: «Жила на свете прекрасная дама», или «Жил на свете храбрый рыцарь», или «Послушайте, добрые люди, о чем я вам пропою…» Нет, не годится, такой сюжет требует необычного зачина. Столь же сильного, как сами стихи, которые у меня уже получились, но тем более нежного, что в балладе речь идет о крови и смерти.

Да, вот так хорошо. Дом, любовь, разлука… Но чего-то недостает. Получается какая-то отстраненность, вся баллада точно далекая картина, которую видишь из другой комнаты. Истинная поэзия не такова. История, рассказанная Охотником, была мне куда ближе — и будь я проклят, если позволю ему оказаться лучшим рассказчиком, чем я! Неужели мне не по силам сложить балладу, встревоженно спросил я себя. Неужели силы мои исчерпаны и все лучшие песни уже в прошлом? Неужели это все, на что я способен?

Разумеется, сложить балладу труднее, чем рассказать историю. Нет, я никогда я не мучился в поисках рифм; напротив, они даются мне слишком просто и нередко грозят испортить сюжет, потому что в рифму просится всякая легковесная чепуха и песня получается незатейливая. Я же искал сейчас такой поворот истории, который бы заставил слушателя ощутить, что он сам — ее часть. Подумав об этом, я рассмеялся.

Как просто! Едва только я сравнил себя с Охотником, следовало сразу понять: вот она, разгадка. Прежде чем мне приходит на ум что-то удачное, я неизменно успеваю возненавидеть себя. Я последую за дамой, проникну ей в сердце, переживу все, что чувстовала она:

Ведь это как-никак ее история — о том, как все, кого она любила, умерли.

Я пел снова и снова, пока не убедился, что заучил наизусть уже сочиненные строки. Я снова и снова повторял мелодию, изменил несколько нот. Я азартно искал новые трюки, украшая мелодию, чтобы она стала богаче.

— Господин, — за спиной у меня возник прислужник-невидимка. — Вот вам поесть.

Но я помотал головой — не хотел отрываться от музыки.

Нет, «переодевшись» — это звучит, как если бы она переодевалась на бал…

Нет, нет, нет. Я заиграл балладу с самого начала; иногда довольно просто пропеть то, что уже готово, и следующая строчка приходит сама собой.

И стала я совсем другой… Но как дальше?

Я даже не услышал, как впорхнул голубь. Но когда с губ моих сорвалась фальшивая нота, я раздраженно вскинул голову и увидел, что птица сидит на краешке мраморного фонтана. Голубь, несомненно, наблюдал за мной.

— Любимый мне построил дом, — снова пропел я, — и мы чудесно жили в нем.

Песня лилась и лилась, и тут голубь снова заплакал кровавыми слезами.

Не нравится музыка, лети себе и сиди на каком-нибудь другом фонтане, сердито подумал я. Но играл дальше:

— И вот она имя свое сменила… И вот ей прежняя жизнь постыла… И вот она в путь далекий пустилась…

— Господин, — настойчиво позвал бесполый голос невидимки, приведя меня в бешенство, — вы непременно должны поесть.

Вспылив, я развернулся, чтобы оттолкнуть поднос, висевший в воздухе, и порезал большой палец фруктовым ножом. Зашипел сквозь зубы — жаль, никак нельзя от души выбранить бестолкового слугу, который так неудачно держал нож! Затряс рукой от боли. Капли крови полетели в воздух. Я прижал подушечку пальца, чтобы унять кровь. К моему удивлению, слуга не спешил с извинениями и перевязать мне руку тоже не торопился. Голубь унял слезы, неуклюже спустился с краешка фонтана на каменные плиты и вперевалку заковылял ко мне, спеша к капле крови — моей крови, — и склонил над ней головку.

Так вот чем питается этот голубь…

Я встал, вздрогнув от страха и отвращения. Хотел отогнать птицу. Подумать только, я дважды сыграл этому голубю отменную балладу!

— Нет, господин! Не надо!

Вскрик слуги не спугнул голубя, но я застыл. Никогда раньше невидимка не смел противоречить или приказывать мне.

Вдруг голубь заговорил.

— Увы, увы, тот день… Элеанор…

То был мужской голос, голос обитателя моих краев.

— Элеанор… настал тот день…

Я едва удержался, чтобы не заговорить с ним. Забыл о ране — рука так и повисла. Белый голубь ковылял ко мне на уродливых лапках, все ближе и ближе, а я замер и ждал. Вот голубь подошел совсем близко к моим ногам и омочил клюв в моей крови — она так и капала у меня с руки.

— Элеанор, Элеанор, любовь моя.

И меня наконец осенило. Моя кровь — вот что дало голубю дар речи. Точно так же было и с призраками древних. Я нажал на ранку, чтобы она приоткрылась и кровоточила сильнее, и алые капли закапали наземь. Голубь пил. Но он все твердил те же горестные слова — и ничего больше.

Я поискал глазами поднос и схватил нож. Резать пальцы было нельзя — мне ведь еще играть на арфе. Поэтому я вскрыл жилу, как лекарь, когда делает кровопускание. Кровь так и полилась на каменные плиты, и голубь жадно припал к ней.

— Время… — жалобно простонал он. — Время уходит, срок мой истекает. Мне не добиться, чтобы они увидели… чтобы они услышали… Элеанор, любовь моя, радость моего сердца… ради тебя я отказался от дороги в рай, ради тебя пересек кровавую реку, ради тебя ношу это обличье и вскоре утрачу душу, ради тебя, ради тебя, тебя, тебя-я-я-я…

Человеческий голос превратился в голубиный стон.

Я сделал еще надрез; но, кажется, теперь я уже знал всю историю и понял разгадку.

— Я не мог перенести, как она плакала на моей могиле… Мой неупокоенный дух пылал жаждой мщения и мучился жалостью… Месть, месть… ее мать должна умереть, умереть… Моя Элеанор должна жить, жить… к ней должны вернуться молодость и женское обличье…

Жил на свете рыцарь. Женился он на прекрасной и умной девушке… и жили они счастливо…

Она обрезала волосы, сменила имя Элеанор Прекрасной на…

Так вот ты каков, Охотник со своими загадками! Что стало с рыцарем, спрашиваешь ты? Ты гнал его по всему эльфийскому лесу, гнал на своем вороном коне, лживый негодяй!

Я снова надрезал руку. Я не лекарь и опасался, как бы не потерять сразу много крови.

— Им никак не увидеть, им никак не услышать… Я могу орошать землю кровавыми слезами, но мне не произнести ни слова. Я мертв, Элеанор, мертв, беспомощен, я не могу тебе помочь, мертв и бессилен, и время мое на исходе.

— Время еще есть! — пронзительно и пылко вскрикнул мой слуга-невидимка. — Ты не понимаешь. Тебе нужно вернуться в Срединные земли, где годы идут медленно. Тогда у тебя еще останется время.

Но пусть даже он получит все время в мире, что ему с того, если бедняжка лишен дара речи? Бедный безголосый голубь… ты обхохочешься, если увидишь его…

Дай ему голос Томаса…

Я охотно ссудил бы ему свой голос; но ведь и я здесь лишен дара речи — у меня остается только дар песни.

Я мог сложить для него эту песню. И только. Но если устроить так, чтобы король, у которого Элеанор служит сенешалем, услышал песню и узнал правду, если мать Элеанор изобличат и правосудие свершится, тогда рыцарь обретет покой и заклятие спадет с него.

Лишенный дара речи, я не мог растолковать им все это, а потому взял арфу и заиграл новую песню, чтобы выразить свое желание.

— Да, — срывающимся голосом сказал мой слуга. — Возвращайся, а Томас закончит твою песню. Мы отыщем способ. Не отчаивайся.

Томас? Теперь невидимку как подменили — он был полон сострадания и твердости. Разумеется, он знал мое имя; должно быть, ему сообщила королева или даже Охотник. Да и какая разница; чьи бы распоряжения ни передавал мне невидимка, главное, что сейчас мы оба на стороне рыцаря.

Теперь я знал ответ на загадку Охотника. Но ответ этот порождал еще больше вопросов. Когда мы с королевой встретили Охотника в лесу, яснее ясного было, что ему надо от голубя. Охотник хотел, чтобы рыцарю не удалась его затея и чтобы душа бедняги осталась плененной в голубином тельце, и тот пал бы от стрелы Охотника. Всем известно, что эльфы забавляются охотой на неупокоенные человеческие души: в наших краях призраки мучают живых, а здесь эльфы точно так же мучают наших призраков. Быть может, на своих землях у эльфов охота идет еще лучше.

Итак, душа убитого рыцаря отыскала путь в Страну эльфов и заключила своего рода сделку с некой здешней силой, ища, кто поможет рыцарю отомстить. Судя по всему, рыцарь не по своей воле выбрал обличье бессловесного голубя — вернее всего, его обманом завлекли в эту ловушку. Рыцарю отвели некий срок, за который он должен был отомстить за зло, причиненное ему и его Элеанор. Если он не поспеет к сроку, то не обретет покоя и станет добычей эльфов. О том, что станется с его душой, если Охотник подстрелит голубя, мне и думать не хотелось.

Но отчего и зачем эльфийский лорд загадал мне эту загадку? Он наверняка знал, что я захочу помочь. Все, что я предприму, будет противоречить его цели. Быть может, он просто решил позабавиться, наблюдая, как я терплю неудачу? Если только…

…если только он не знает, что голубь нашел меня. Ведь без голубя я нипочем бы не восстановил всю историю так легко и быстро.

Если Охотник думал досадить мне или отвлечь меня от королевы, затея ему удалась. Но знал ли он, что я чудом разгадал все? Выдать меня Охотнику мог слуга-неведимка, но он на нашей стороне, с нами, смертными душами.

На нашей стороне… Однако что я в силах сделать, кроме как слушать и складывать строки? Я не маг, не владею эльфийскими чарами. Мне необходимо время, чтобы поразмыслить, чтобы закончить балладу об Элеанор. Любопытно, красавица ли она?

— Король любит ее, — внезапно произнес голубь. — Любит свой цветок из числа свиты. Я сидел у нее за окном. Она плачет по ночам. Элеанор, время на исходе.

Потом склонил голову набок — ни дать ни взять обыкновенный голубь, какие водятся в садах, и улетел.

Я с трудом поднялся — после кровопускания мне было дурно. Дрожащей рукой принял у невидимки кубок сидра, осушил залпом. На руку страшно был смотреть — вся в засохшей крови и ссадинах там, где я попал мимо жилы. Я омыл руку в фонтане, и холодная вода уняла кровь, которая еще сочилась из порезов. Хотел было вновь заняться песней, но внезапно меня охватила усталость — такая, что я едва шевелился. Убрав арфу, я разделся, чтобы лечь в постель.

Вот тут-то королева и прислала за мной.

* * *

Я облачился в длинное одеяние и пошел по залам и коридорам за ее посыльным. Он привел меня к ней в беседку — наполовину комнату, наполовину сад, всю в розах и вьюнке, жимолости и жасмине; они шпалерами росли по стенам, образуя живой благоуханный купол. Королева раскинулась под этим цветочным потолком, едва прикрытая легчайшим шелком, облегавшим все тело и таким прозрачным, что сквозь него просвечивала кожа. Она распахнула мне объятия, и я накинулся на нее в отчаянном порыве страсти, какая охватывает только на грани изнеможения. Разум мой и так мутился, а ее касания и мои чувства заставили меня напрочь забыть о голубе. Я уснул, прижимаясь к ней. А проснулся от того, что королева гладила меня по руке — там, где кожа всего нежнее, с внутренней стороны. Пальцы ее скользнули по подсохшим ссадинам.

— Томас, — с нежной строгостью сказала она, — мне это не по нраву. Ты хворал, или кто-то из моей свиты дурно обошелся с тобой, или ты поил своей кровью призраков, Томас?

Я не знал, что отвечать. Но руки ее гладили и гладили мою кожу, и, кажется, сейчас госпожа не требовала ответа. И призрак несчастного рыцаря отдалился — я не мог думать о нем, очутившись в ее нежной хватке, когда меня окутывало ее благоуханное тепло, крепко обвивали ее ослепительно белоснежные руки. Но вот он я — в объятиях самого воплощения Страны эльфов, и кто поможет нам с призраком, если не королева? Тогда, в лесной чаще, она посмотрела на голубя с добротой или хотела тем самым лишь позлить Охотника? Если так и если Охотник это понял, то, едва я заведу речь о голубе, госпожа разгневается. Уже хотя бы поэтому мне стоит помолчать. Сейчас меня ужасала мысль, что ее нежные объятия разомкнутся хоть на миг. Если Охотник задумал вбить между нами клин…

Я взял ее руки, провел ими по своем телу, вздохнул, чтобы услышать ее вздох. Поединок шел между Охотником и мной, и я пока не хотел, чтобы в эту историю была замешана и госпожа. Вместо того я сам погрузился туда, куда меня влекло, дрожа от знакомой, но всякий раз изумительной новизны.

— Я люблю тебя, — снова и снова твердил я ей, пока слова эти не утратили смысл и не превратились лишь в нечто чувственное, телесное. Она тоже говорила мне ласковые слова, но никогда не говорила, что любит, нет, никогда. Я молил ее произнести их, моя душа превращалась в розу блаженства, розу с острыми шипами. Гордость моя иссякла; никогда прежде я не любил женщину так. Но, разумеется, королева не была женщиной.

* * *

Госпожа строго встряхнула меня, и я очнулся от умиротворенного оцепенения.

— Томас! — резко сказала она. — Отвечай, кому ты отдал кровь!

— Я не… — слова не шли у меня с губ. — Не могу.

От ярости губы у нее сжались в нитку.

— Так вот как ты меня любишь? — спросила она.

Я встретился с ней взглядом. Сейчас ее глаза были голубыми, ледяными.

— Ты ведь знаешь, что любовь здесь ни при чем, — тихонько ответил я.

Она заплакала. Никогда еще я не видел, чтобы она плакала.

— Как ты можешь? Как можешь такое говорить после всего, что сделал?

Она закрыла лицо руками — я осторожно отвел их. Ни слезинки.

— Не пытайся обмануть меня, — отчеканила она. — Не смей вести со мной двойную игру. Здесь ты должен быть предан только мне, служить лишь мне одной и никому другому — или ты позабыл об этом, Музыкант?

— Нет, госпожа.

— Я принимаю тебя на ложе, я делаю все, чтобы тебе было здесь уютно и хорошо. Неужто ты полагаешь, будто я хочу причинить тебе вред? — Теперь в ее голосе звучала мольба. — Судьба твоя в моих руках, от моей воли зависит, заслужишь ли ты возвращение домой. И если ты не доверяешь мне, то на кого еще тебе здесь положиться?

Всё так, всё правда. Но я вдруг подумал о Короле, Который Ждет — не оттого, что он сумел бы мне помочь, но ведь он назвал меня братом. Да, вот с кем нас двое, да еще голубь, несчастный убитый из нашего числа, из числа людей. Да, судьба моя была в руках королевы, и только в них. Но от этого она не делалась человеком.

Имя Охотника вертелось у меня на языке. Обвинить во всем его, и пусть госпожа решает, что делать, и пусть сражаются, как принято у старшего народа. Но нет — это моя битва, не ее.

Я вспомнил, как она сказала тогда в лесной чаще: «Этот голубь из моих». Выходит, рыцарь заключил сделку с королевой? Неужели моя прекрасная госпожа заточила душу убитого в обличье голубя? Быть может, она не думала поступать жестоко; я лучше прочих знал, что она порой смотрит на мир иначе, чем смертные. Правила магии были суровы. Если она сама наложила на рыцаря заклятие, то, возможно, даже ей его не разрушить.

— Итак, Томас?

Выход нашелся легко: у нас, людей, есть свои хитрости, а эльфы могут выучиться притворству, да не все. Съежившись с самым несчастным видом, я припал к ней.

— Да, — притворно всхлипнул я. — Молю, не сердись на меня, я этого не перенесу. Ты нужна мне.

— Что ж, — смягчилась она. — Что ж… но не смей мне лгать, милый. Ради своего же блага. Я вовсе и не сержусь…

— Как ты можешь такое говорить… — Теперь я и правда едва не плакал. — Как ты могла усомниться, что я люблю тебя, что доверяюсь тебе? Ты хочешь, чтобы мое сердце подали тебе на блюде, рассеченным надвое? Я мучаюсь каждую минуту, которую провожу без тебя! Я в жизни не испытывал ничего подобного — ни с кем, никогда. Говорю тебе такое, чего никому никогда не говорил. Что еще ты от меня хочешь?

Я не лгал ни единым словом. Но, говори я в тот миг от всего сердца, никогда бы ничего этого не сказал. Знала королева это или нет, или человеческие страдания щекотали ее эльфийские чувства, но она совершила нечто ужасное — расхохоталась над моим горем. Я затрясся; когда она отняла мои руки от лица, я тоже смеялся. Мы катались по необъятной постели в приступе глупого веселья.

Она отстранилась первой. Усмехнулась мне из-под спутанных волос.

— Что ж, пусть будет так. Только что бы ты ни сделал, не повторяй это снова. Я ведь все узнаю, разумеется.

Разумеется. Но что я мог, кроме как петь?

— Госпожа моя, прелестная госпожа, — сказал я, — неужели ты могла подумать, будто я совершу такое, что ты меня отвергнешь?

Потом я оставался с ней весь тот день или всю ту ночь — по меркам Страны эльфов. А когда возвратился к себе в покои, где стояла вечная предполуденная пора, то раны у меня на руке зажили, и лишь несколько крошечных шрамиков белели там, где кожу взрезало лезвие ножа.

Я снова взялся за ту балладу. Мелодия мне не разонравилась — добрый знак.

Вот тогда-то ко мне и явился Охотник. Он держал за руку мальчика с оленьими глазами, который как-то уже приходил сюда; и оба перебрасывались бесстыдными шутками. Когда я вошел в комнаты из сада, Охотник как раз шлепнул мальчишку.

— Зяблик, подожди снаружи. Вечно ты болтаешь, не закрывая рта.

Мальчик легче перышка порхнул в сторону.

— О, Огненный, как я могу оставить тебя наедине с этим созданием?

— Но меня защитит Томас! — Все как всегда. Охотник забавлялся, называя меня истинным именем. Но тогда кто же «это создание»? Мой бедный прислужник-невидимка?

— Ладно, ступай, но жди неподалеку. Тут тесновато и для одного.

Зяблик выплыл, и незримая рука захлопнула за ним дверь, а я улыбнулся: они с моим невидимкой друг друга не жаловали.

— Ну, Томас… — Охотник, не дожидаясь приглашения, устроился на одном из моих стульев и неспешно закинул длинную ногу на ногу, щеголяя высокими сапогами. — Как подвигается моя загадка?

Я вспылил, но скрыл свои чувства, чтобы не заговорить сгоряча, и лишь покачал головой.

— Ты забыл о ней, забросил ее, отвлекся на что-то поинтереснее? — лениво спросил он. Я знал — он не может мне навредить. Королева этого не допустит. — Что скажешь, Томас? — Говорил он ни дать ни взять как заносчивый учитель с мальчишкой-учеником. Явился без приглашения; я ему не школяр и не позволю, чтобы меня отчитывали в моих собственных покоях.

Но едва я притронулся к дверной ручке, как обжегся.

— Попозже, — невозмутимо произнес Охотник. — Ты не хочешь знать, где я побывал?

В его ладонях возник стеклянный шар. Я никогда не видел такого совершенства. Помимо собственной воли я потянулся к нему — рассмотреть поближе. Внутри светилась картинка — так это всего лишь эльфийская игрушка! Но, когда я пригляделся, картинка ожила. Я словно смотрел на мир людей откуда-то с вершины горы, с высоты орлиного полета. Передо мной предстал юноша с нежными мальчишескими чертами. Он неподвижно стоял посреди розового сада, держа в руках золотую чашу. Пепельно-каштановые волосы его падали почти до плеч, а отменно скроенная одежда облегала тело и стройные ноги. Вдруг он вскинул голову, точно что-то услышал, и взглянул прямо в стеклянный шар, на миг встретившись большими серыми глазами со мной. Затем откуда-то появился холеный мужчина в богатом охотничьем наряде, но разгоряченный и растрепанный, — значит, охота закончилась. Юноша подал своему господину чашу, тот отхлебнул, но все продолжал взбудораженно что-то рассказывать, бурно размахивая руками, возможно, описывал, как ускользнула добыча, и, судя по его жестам, речь шла о птице, хотя, если то была соколиная охота, соколов уже успели рассадить по клеткам. Господин то и дело притрагивался к плечу юноши, подчеркивая сказанное, — пожалуй, слишком часто, на мой предубежденный взгляд. А юноша слушал и слушал, не отводя от него ясных серых глаз.

Наконец охотник и его свита скрылись, и юноша остался в саду один. Минуту-другую он смотрел им вслед, затем вошел в замок и отдал чашу слуге, а сам поднялся по лестнице в маленькую спальню, где и принялся раздеваться. Под мужской одеждой скрывалось женское тело; скверно было, что ее, таившуюся от чужих взоров, мы увидели обнаженной. Да, Элеанор, возлюбленная рыцаря, была прекрасна. Да, она любила короля. Тронутый до глубины души и возмущенный тем, как грубо Охотник нарушил ее тайну, я отвернулся. Но эльфийский лорд одним броском цепко перехватил мою руку и резко сунул стеклянный шар прямо мне под нос.

— Сочный кусочек, верно? Или сородичи тебя больше не привлекают?

В ярости я выхватил у него шар, закрывая ладонью то, что нам видеть не полагалось, и отшвырнул подальше. Шар разбился с таким грохотом и звоном, с каким никогда не бьется стекло.

— Итак, Томас, — не ослабляя железной хватки, прошипел Охотник и потянул меня к себе. Я с силой оттолкнул его, так что он рухнул на пол вместе со стулом. Охотник тотчас пружинисто вскочил, взъерошившись, словно кот.

— Нет!

Он ринулся на меня, но будто завис в воздухе на середине прыжка — вскинул руки, удерживая равновесие. Я не сразу понял, что он борется с моим невидимкой. Охотник изо всех сил отбросил противника; я понял, куда полетел бедняга, потому что видел, как падают стулья и столики. И наконец невидимка ударился о стену, там, где блестели на полу осколки шара.

— Как ты смеешь! — зарычал Охотник. — Как смеешь прикасаться ко мне, отвратительное, уродливое чудовище! — Он повернулся. — Да, мой славный музыкант, чтоб ты знал — красавец и чудовище, вот оно как. Может, ты и служишь королеве, но знаешь ли, что тебе прислуживает урод, на которого никто в Стране эльфов и глядеть не в силах?

Какая разница? Я пробрался к стене и обнял невидимку, чтобы помочь и утешить.

— Трогательно, — ледяным голосом заметил Охотник, задетый этой сценой за живое. Я слышал, как тяжело, хрипло дышит невидимка, сдерживая рыдания. Нащупал грубую ткань рукава, вспомнил ночь, когда, потеряв кольцо королевы, обнаженным дрожал от холода и ужаса в коридоре, но упорно уклонялся от прикосновения слуги.

— А ты знаешь, до чего сейчас дотронешься? Показать тебе, Томас? — спросил Охотник.

— Нет! — пронзительно, по-женски, вскрикнул невидимка. — Господин, вы обещали!

— Обещал, — насмешливо ответил Охотник, к которому уже вернулось самообладание. — Из всех обитателей Страны эльфов на тебя одного никто не может смотреть.

На ощупь невидимка ничем примечательным не выделялся. Щуплые покатые плечи… Я попытался помочь ему встать.

— А какая красота была когда-то…

Щуплые плечи затряслись от рыданий. Невидимка оцепенело замер — и не отталкивал меня, и на ноги не вставал.

— Обещал, — глумливо продолжал Охотник, — и слово свое сдержу — но только если ты не предашь меня. Не то прелестник Томас увидит твое истинное обличье.

Невидимка заплакал навзрыд, как дитя, вырвался и убежал.

— Ну, Томас, — сказал Охотник, — так что стало с рыцарем?

О, я бы много чего сказал ему, если бы только мог… Но, раз говорить было нельзя, я развернулся и, не оглядываясь, вышел в сад. И только тогда, когда услышал, что дверь за ним закрылась, вернулся в свои покои. Расставил по местам опрокинутую мебель, смел осколки стекла. Они помутнели, точно грязная вода. Я сорвал в саду ирисы и какой-то желтый цветок на длинном стебле, поставил в кувшин, чтобы невидимка заметил их, когда вернется.

В ту ночь мне приснился сон — впервые за весь срок в Стране эльфов я запомнил его. Прекрасная Элеанор ступала по крыше замка, посеребренной лунным светом, — с рогаткой в руках, как мальчишка. Она стреляла осколками мутного стекла в белого голубя. Голубем же был я сам, и когда острый, как наконечник стрелы, осколок полетел в меня, я с криком проснулся и сел на постели.

Спальню заливал звездный свет — я никогда раньше его не видел. Цветы в кувшине колыхались: кто-то переставлял их.

— Ой! — воскликнул невидимка, заметив мое пробуждение. Я перевернулся на бок. Сердце все еще колотилось. Теперь сон казался не более чем красивой картиной: лунный свет Срединных земель блестел на осколках стекла, серебрил острые крыши и белую рубашку Элеанор… Но пока я видел сон, он был кошмаром, и я лишь с трудом уснул снова. Задремывая, я почувствовал, как чья-то рука, осторожная и нежная, потихоньку отводит мне волосы со лба; кончики пальцев, едва касаясь, гладили меня по волосам, пока я не уснул.

* * *

Поскольку Охотник не рассказал королеве о том, как наведывался ко мне, я вынужден был сделать это сам. Когда госпожа прислала за мной в следующий раз, я по всем правилам преклонил перед ней колени.

— Эй, Музыкант? — удивленно спросила она. — Что еще такое?

— Ваше величество, — на самый учтивый придворный манер сказал я, — один из ваших людей безо всякой причины ударил моего слугу.

— Охотник, — уверенно решила она. — Я закрою ему доступ в твои покои, Томас, тебе нечего бояться.

— Но мой слуга…

— Не вмешивайся — это их дело.

Я сердито прикусил губу. Сказать ей больше означало выдать себя и историю с загадкой.

— Твои слуги — и мои слуги тоже, — мягко напомнила королева. — И не ты в ответе за их благополучие. — Потом рассмеялась. — Ах, милый мой Томас! Как ты расстроен. Тебе идет отвечать за прислугу. Вылитый молодой лорд. Полагаю, ты не раз видел, как эту роль отменно играют другие. — Она не хотела меня обидеть, но я обиделся. И все же стоял на своем, надеясь хоть отчасти выведать, что скрывается за таинственными словами Охотника.

— Охотник поступил жестоко, госпожа. Он сказал, что мой слуга некогда был хорош собой, но теперь его уродство всех отталкивает и потому он превращен в невидимку.

— Я закрою ему доступ в твои покои, — твердо повторила королева. — Все уладится.

По ее голосу я понял — она не желает более говорить об этом. А потому взял ее белоснежную руку, сильную и гибкую, и поднес к губам.

— Что было нужно Охотнику? — спохватилась она.

— Унизить меня. Он ревнует?

Наконец-то я произнес это.

— Не так, как ты думаешь. — Королева эльфов привлекла меня к себе. — Он не смертный, души у него нет, вернее, есть, но она запечатана в его истинном имени и умрет с ним. — Даже в ее устах это звучало жестоко, и я тоже почувствовал себя жестоким.

— А что он совершает, когда его обуревает алая жажда? — спросил я и с силой поцеловал ее в губы.

— Что он совершает, не столь важно, но то, что он уже совершил, задело бы тебя, Томас, узнай ты об этом.

— Если попросишь, я убью его ради тебя, — сказал я, прижимаясь горячими губами к ее шее.

— Если попытаешься — погибнешь, а я пока не готова потерять тебя, милый Томас… О, не стремись стать героем, мой Музыкант, мой красавец… Все мои герои мертвы: мудрый Осиан и нежный Мананнан…

— Я готов сойти к ним в преисподнюю, — прошептал я ей на ухо, опьянясь одной лишь мыслью погибнуть ради нее.

— Нет, ты не станешь, а если сойдешь, значит, нет на Небесах справедливости. Тебе суждена иная дорога.

Она произнесла это так уверенно, что я замер, все еще приникнув к ней всем телом и не успев добраться до желанной цели под ее богатым нарядом.

— О какой моей дороге ты говоришь? — опустошенно спросил я.

— Я знаю, вот и все, — еле переводя дыхание, она заставила меня склонить голову и поцеловать ее. — Чем больше ты рассказываешь мне, тем больше я узнаю, и твое прошлое превращается передо мной в твое будущее.

— Не понимаю…

— Тебе и не нужно…

Я швырнул ее на подушки.

— Довольно! Хватит твоих загадок!

Расширившиеся глаза полыхнули на меня бесовским желтым огнем, какого я никогда в них не видел.

— Ты хотел бы знать час своей смерти, Музыкант? Скоро узнаю. Очень скоро. Я хочу непременно знать этот час, чтобы не упустить, когда она придет за тобой.

— Перестань… — Было так страшно, что я едва не рассмеялся. — Так дети пугают друг друга историями о призраках, пугаясь и смеясь.

— Я буду с тобой в твой смертный час, Томас…

Меня сковал нестерпимый холод. Королева необузданно целовала мои ледяные губы, пила из них страх смерти, словно нектар. Я не противился — так я расплатился за то, что посмел бросить ей вызов. Ужасно, невыносимо, подумал я. Быть может, такова любовь между эльфами: они вытягивают друг из друга не желание, но страх, холод, гнев, безнадежность, бессилие… Сейчас меня не влекло к ней, но я и не хотел, чтобы она останавливалась.

Порой мне снится то, что она тогда шептала. Королева не унялась, пока я не простерся в изнеможении, едва живой, но так и не сняв одежд. Глаза ее пылали, лицо горело.

— Томас, меня мучает жажда, — сказала она. И настойчиво ласкала меня, пока не воспламенила, и теперь я тешился с ней, как мужчина с чистой девушкой. Потом она раскинулась — сама невинность, волны золотых волос, румянец на шеках. От жара нашей страсти у меня пересохло в горле.

— Радость моя, — сказал я, гладя ее волосы. — Любовь моя…

— О, Томас, — она страстно прижала меня к себе. — Что мне делать, когда ты меня покинешь?

— У нас еще годы и годы, — утешил я ее.

Но она промолчала, и я понял — времени у нас не осталось.

— Идем со мной, — в помрачении сказал я, — будь моей, выходи за меня замуж…

Она раскинула руки, и между ними замерцала радуга. Королева окутала ею нас обоих; цвета радуги переливались и ослепляли.

— Выйдешь за меня замуж, будешь моей, — донесся ее насмешливый голос из радужного кокона, внутри которого мы едва различали друг друга.

Разноцветные переливы заворожили меня, закружили мне голову, я не видел своих рук. не чувствовал тела.

— Сомневаюсь, чтобы ваши смертные девицы чувствовали такое, когда им предлагают руку и сердце, — милым голоском произнесла она. — Лучше перестану. — И радуга погасла в ее ладонях. — Меня никто еще не звал замуж. — добавила королева. — Ты чудак, Музыкант.

— А я никогда и никому еще не предлагал руку и сердце, — холодно ответил я. — Вероятно, ждал королевы Страны эльфов, не меньше. Какая жалость, что ты, похоже, отказываешь мне: ручаюсь, приданое у тебя великолепное.

Каково же было мое изумление, когда королева эльфов спросила:

— А что такое приданое?

Я объяснил.

* * *

Ночью мне вновь приснились Элеанор, голубь и король. Охотнику королева преградила путь в мои покои, но его загадку отсюда было уже не изгнать.

Мне приснилось, что я закончил балладу, Элеанор откуда-то узнала и разучила ее, и вот в полном одиночестве напевала сама себе, подыгрывая на арфе. Сжимая в руках арфу, во сне я сам и был Элеанор, с изящными пальчиками, с нежным телом, и чувствовал, как из глаз моих струятся ее слезы. Проснулся и отер мокрое лицо.

Печальная Элеанор, явившаяся мне во сне… могла бы она выучить мою балладу? А потом спеть ее королю? Вряд ли: пожелай она, чтобы тайна ее была раскрыта, Элеанор отыскала бы сотню способов, и мой ей был ни к чему. Мои слова понесет голубь — ведь он жаждет мести для себя и свободы для Элеанор. Да, он, который так легко проникает из одного мира в другой, отнес бы мои слова, если бы только я сумел дать ему дар речи.

Мой слуга-невидимка теперь снова держался почтительно. Я бы охотно сообщил ему о том, что вступился за него перед королевой, о том, что его забота не осталась незамеченной. Ход с цветами не удался — от него не было проку. Теперь я и без слов чувствовал, здесь невидимка или нет: стоило ему появиться, как-то неуловимо менялся сам воздух. Теперь в его присутствии я старался быть как можно мягче. Когда я сиживал в саду с арфой, играя или напевая, то всегда чуял, что невидимка маячит где-то рядом, особенно если я трудился над балладой об Элеанор. Тогда воздух потрескивал от взволнованного ожидания, от предвкушения; это в радость, когда выступаешь перед публикой, но сущая мука, когда работаешь над песней; и все же я не прогонял слугу.

И вот этот час настал и наяву! Я завершил балладу, теперь в ней рассказывалась вся история, от начала до конца: тут была и ревнивица-мать, и ее жестокий поступок, и погребение рыцаря, и преображенная Элеанор, и королевская благосклонность, и полночные слезы. Пора было звать голубя.

Я заиграл «Могилу неупокоенного мертвеца», и птица тотчас прилетела, шурша крыльями. Я напоил дух несчастного рыцаря своей кровью, и он сказал: «Они охотятся на меня. В лесах. Я здесь, я там, я улетаю. Скоро король услышит обо мне и последует за мной. Скоро, скоро, скоро…»

Когда голос его перешел в воркование, я не стал больше поить голубя, но спел ему всю балладу, прибавив последние строки, сочиненные прямо тут же, экспромтом:

Прямо скажем, их недурно было бы еще отшлифовать, но, по крайней мере, мне удалось зарифмовать разгадку. Теперь оставалось только передать всю историю так, как я ее рассказал; наши с голубем мысли сходились: он полетит в лес, кружить на глазах у охотников, пока не встретит короля; я же дам голубю песню и голос, чтобы ее пропеть.

Разумеется, я охотнее спел бы королю сам, но гораздо легче было дать голос голубю, чем самому раньше срока вернуться в мир людей. К тому же король, которого показал стеклянный шар Охотника, был мне незнаком. Или на Земле прошло слишком много лет, или в мире людей были и другие врата в Страну эльфов. Моя роль заключалась в том, чтобы, разгадав загадку, победить Охотника и освободить голубя от его власти.

Я решил, что будет лучше, если это произойдет в пиршественном зале. Там все услышат пение королевского музыканта, и Охотник будет посрамлен на глазах двора… Но моя победа будет вдвойне слаще, если там же я у него на глазах отпущу на свободу голубя, добыв кровь, которая для этого нужна. Разумеется, я подразумевал напиток, которым они утоляли свою жуткую алую жажду. Если в кубках у них не человеческая кровь, то нечто иное, чтобы насытить свои телесные желания, не сгодится ли оно и призраку? Вполне вероятно, подумал я. Выпрошу немного, если получится; украду, если потребуется; напою голубя вдосталь, чтобы он полетел обратно в Срединные земли и понес туда мою песню.

Я пел, а голубь слушал, застыв неподвижно, как мраморное изваяние. На этот раз он не плакал. Я пропел балладу один раз, другой. Жаль, я не мог сказать птице самое важное — что нельзя пренебрегать повторами, что нельзя делать вдох перед самой последней строчкой. Но я показал ему все эти тонкости.

Слуга-невидимка принес мне вина, и я повторил балладу еще раз. Голубь захлопал крыльями, склонил голову набок, потоптался на бортике фонтана. Я надрезал руку и подождал, пока он напьется крови и обретет голос, и выслушал, как балладу пропел голубь. По спине у меня побежали мурашки. То был не птичий голос, но и не человеческий. Словно флейта ожила и обрела дар речи. Лишь когда затихла последняя нота, голубь заплакал: быть может, ему и самому не верилось, что он умеет так петь.

Говорят, нам дано ощутить тот момент, когда вершится наша судьба. Возможно, причина была в этом, а возможно, я был слишком взволнован от нетерпения. Я не стал дожидаться, пока меня позовут в пиршественный зал. Выбрал самые роскошные шелка и кружева, нарядился, как король певцов, взял арфу и шагнул на порог своих покоев. За спиной у меня тонул в лиловых сумерках сад. Я был уверен, что слуга-невидимка знает путь в пиршественный зал и знает, зачем я туда направляюсь.

Голубой факел поплыл по темным залам. Невидимка болтал без умолку, это было совсем на него непохоже, и пламя колыхалось в такт словами:

— Уж и не знаю, пируют ли они сейчас, господин; нас ведь не звали. Если что, придется подождать, и рано или поздно они появятся в зале. Надо сказать, вы роскошно выглядите, вам такой наряд к лицу. Только не будет ли в нем слишком жарко? Ах, вокруг никого не видать — неужели снова Ночь плясок и время пролетело так быстро?

Нет, сегодня была не Ночь плясок, и в пиршественном зале мы увидели эльфов: крылатых эльфов, которые резвились под потолком среди балок. Рядом с расписными стропилами они казались ожившими украшениями. Двое спланировали вниз, к нам. Их хрупкие крылья в свете факелов блестели точно начищенное серебро.

— Музыкант! Королевский музыкант!

— Явился петь! Будет нам музыка!

— Сыграй нам, Музыкант, — возле меня опустился еще один — высокий, с кудрявыми сиреневыми волосами.

Я покачал головой. Сегодня я намеревался спеть лишь одну песню.

Вверху под потолком зашептали, забормотали. С пола вверх поползли тени, заскользили по нашим фигурам и поднятым лицам. Крылатые эльфы разобрали факелы и пустились кружить с ними между стропил. Их крылья поднимались и опускались так лениво, что пламя факелов даже не вздрагивало; оно сияло призрачными голубыми шарами. Голоса эльфов слились в гул. Он вздымался и стихал в такт их полету. Сосредоточенно, умиротворенно они ткали свой танец из голосов, крыльев и пламени.

Наконец прислужники начали накрывать на столы. Я узнал среди них Горностаю, но никому, даже ей, не подал вида, что замечаю их. А вот слуги косились на меня — ведь мне не полагалось находиться здесь незваным. Они застелили столы скатертями и украсили гирляндами, расставили золотые и серебряные блюда и ветвистые канделябры. Движения их тоже были своего рода танцем, таким же изящным, как у крылатых танцоров под потолком.

Когда на пир начали стекаться придворные, я встал посреди зала и стоял с арфой в руках, неподвижно, а они огибали меня и разглядывали с любопытством, но без удивления. Уже разнесся слух, что я пришел на пир.

Высокие и приземистые, веселые и мрачные, серьезные и радостные, все они рассаживались за столами вдоль стен. Последними появились эльфы из числа королевской свиты, величественные, изящные — они именовали ее «сестрицей», хотя не приходились ей родней. Охотник сегодня был в красном, которое шло к его бровям и губам, а волосы казались темнее ночи. Он вел под руку королеву в золотой парче — даже при мертвенном свете факелов она сияла как солнце.

Я не отвел взгляда и пристально наблюдал, как они усаживаются за стол. Королеве нравилось нахваливать мою красоту, но в сравнении с ее спутниками-эльфами я чувствовал себя по-земному грубым, и даже собственный эльфийский наряд казался мне лишь жалкой уродливой подделкой.

Не было ни жонглеров, ни танцоров, ни музыкантов — развлекать пирующих предстояло лишь мне. Я молча ждал, пока все не приступили к трапезе, и чувствовал, что со всех сторон на меня то и дело бросают внимательные взгляды. В пиршественном зале стояла удивительная тишина — словно и не было здесь целой толпы гостей.

Охотник так и сиял. Несколько раз поймав его взгляд, я прочитал в нем самодовольство — и еще ту самую загадку. Я с трудом удерживался, чтобы тотчас же не выкрикнуть ответ.

Королева меня будто и не замечала. Что ж, при всех пусть ведет себя как угодно.

Я устал стоять посреди пиршественного зала и мрачно думал о том, много ли времени утекло для меня, смертного, пока эльфы не спеша угощались. Но опытный менестрель знает, когда приходит его час петь.

Он наступил, когда унесли первую перемену блюд. Теперь эльфы насытились и готовы были обратить на меня внимание. Я придвинул к себе стульчик, оперся на него ногой, чтобы удобнее было держать арфу, и запел.

С первым же звуком струн в пиршественном зале воцарилась тишина: сегодня слушателей не понадобилось призывать к молчанию. Призвав на помощь все чары своего голоса, я запел, и первые строки баллады чисто, нежно и жалобно разнеслись по всему залу, до самых дальних уголков.

Я плыл по волне песни и не поддавался соблазну посмотреть, с каким лицом слушает меня Охотник. Нет, я весь погрузился в балладу и разворачивал историю Элеанор перед эльфийским двором как можно ярче, проникновеннее и убедительнее. Обыкновенно, выступая с новой песней, я волнуюсь. Когда новую песню слушают другие, она порой кажется мне нелепой, и все ее недостатки обнажаются, уязвимые для чужих колкостей, — так подсказывает разыгравшееся воображение. Со временем я научился отгонять это чувство, но сегодня оно меня не посетило. У сегодняшней баллады была высшая цель — не только развлечь, не только пробудить восхищение, и я не страшился.

Голубь вновь поведал королю всю историю Элеанор, вплоть до:

Баллада была выстроена кольцом и завершалась тем же, чем и начиналась. Насколько мне известно, волшебный народ высоко ценит такой прием. Но я остановился именно на этих строках и зашел в своем рассказе далеко ровно настолько, насколько было можно. А чем кончится баллада — зависело от того, что случится дальше. Окрыленный, я доиграл последние ноты. На душе было все так же тяжело от любви к королеве, но чары Охотника с меня спали. Музыка смолкла, и я обвел эльфов-слушателей едва ли не задорным взглядом.

Они молча выслушали последние фразы и так же молча, все одновременно, выпили из своих кувшинов, к которым мне прикасаться не разрешалось.

Первым заговорил Охотник. Он отсалютовал мне золотым кубком и сказал:

— Отменная загадка, Томас.

Потом перевернул кубок, и алая жидкость растеклась по полу в проходе перед королевским столом. Тут поднялась королева Страны эльфов — и поднялась в гневе.

— Братец, — произнесла она. — Ты сделал дурное дело.

Охотник глянул на нее и криво усмехнулся уголком алого рта.

— И все же, сестрица, что сделано, то сделано, — произнес он и повернулся ко мне. — Ты разгадал мою загадку, Томас, теперь проси чего пожелаешь. Песня твоя так сладостна, что за нее одну можешь получить от меня подарок — ты его заслужил и ничем не будешь мне обязан.

Но я взглянул на свою возлюбленную королеву. Сегодня вечером красота ее была холодной и чистой, как мрамор. Взглянул — и впервые позволил себе заговорить под сводами этого зала.

— Госпожа, — я обращался к ней и только к ней, таков был наш уговор, и я не намеревался его нарушать. — Я не стану ни о чем просить повелителя серебряных стрел. Но за мою верную службу позволь обратиться с просьбой к тебе.

— Смертный, — величественно ответила она, — тебе это не полагается.

— Пожалуйста, — сказал я своей возлюбленной королеве. — Ты вольна отклонить мою просьбу, если она придется тебе не по нраву; но молю, не отказывай мне, позволь испить из кувшина, что стоит по твою правую руку.

Королева улыбнулась. Лицо ее просияло, как сама весна.

— С радостью, — ответила она и протянула мне золотой кувшин. Я подошел к столу. Однако Охотник опередил меня и взял сосуд из ее рук.

— Музыкант, — вмешался он, — ты надумал дурное. Не здесь ответ, который ты ищешь.

Он опрокинул кувшин, и снова алая жидкость потекла по полу.

По всему пиршественному залу разнеслись ахи и вскрики эльфов. Красная струйка бежала по полу, подбираясь к моим ногам. Лишь королева оставалась хладнокровна и невозмутима; только лицо ее побелело, и глаза на нем казались чернее ночи.

— Брат, — повторила она, — ты снова сделал дурное.

— И все же, — ответил он. — что сделано, то сделано. Первая чаша была за обещание, которое я получил от тебя в лесной чаще, что смогу поохотиться на голубя, когда он потерпит неудачу. А кувшин — за арфу, которую ты отобрала у меня и преобразила, чтобы отдать своему Музыканту.

— Томас, — королева склонилась ко мне, пристально глядя в глаза. Она любила называть меня по имени, но никогда раньше не произносила его при всех. — Томас, ты получил что пожелал. Тебе пора уходить.

— Госпожа, — возразил я, — мой срок еще не настал.

— Томас, уже почти настал срок, от которого нельзя отказаться.

— Госпожа, прошу тебя!

— Томас, во имя моей любви к тебе — уходи немедля.

Несмотря на ледяное дуновение опасности, в сердце моем разлился жар. Она не приказывала, но умоляла меня — и в таких выражениях, за которые я многое бы отдал. Но ради голубя и ради своего родства с Королем из леса я вынужден был стоять на своем.

— Госпожа, во имя моей любви к тебе, я не могу.

Она медленно выпрямилась и отвернулась. Подняла свой кубок. Блеснула ее белоснежная рука — кубок опрокинулся в воздухе, и алая струя побежала по полу.

— Итак, братец, — обратилась она к Охотнику, — твой вызов принят, и на него дан ответ. Игроки избраны. Начинай. Но если потерпишь неудачу, знай, что на тебя обрушится мой страшный гнев.

— В таком случае я уже победил, — улыбнулся Охотник, и там, где он стоял, взмыл язык огня и продолжал голосом Охотника: — Ты сама избрала игроков, сестрица, и своей волей обрекла их. В последнее время ты питаешь противоестественный интерес ко всему, что смертно, завороженность, которая, кажется, превращается в твою слабость. Они играют не по нашим правилам; они даже не поймут, что с ними затеяли игру. Ты знаешь это. Но ведомо ли тебе, что у них есть и свои забавы? Я бросаю свой скромный вызов лишь для того, чтобы ты убедилась — в конце концов, эти смертные неизбежно предадут тебя.

Как зачарованный, я смотрел на огненный столб в человеческий рост — в такт словам Охотника он мерцал оранжевым, красным, синим, но не источал жара.

— Мы не дети и не нуждаемся в назиданиях, — ответила королева. Волосы ее рассыпались по плечам золотой мантией и трепетали на незримом ветру. — Говори, что хотел сказать.

— В таком случае, вот мой вызов: исполни подлинное желание Томаса.

Помните, как в детстве на спор мы решались на рискованные выходки, подначивая друг друга? Прыгнуть из окна, перейти через расселину по трухлявому бревну… И как колотилось сердце, и чутье говорило, что в этот раз умрешь, непременно умрешь, но нужно было выполнить начатое, потому что уже поспорил? Да, эльфы — сущие дети, но, полагаю, не более чем наши рыцари, которые бросают друг другу перчатки, или короли, которые затевают войны из гордости.

— Томас, — обратилась ко мне королева, спокойно и ровно, словно в минуту опасности или за шахматной доской, — можешь ли ты сказать, в чем твое подлинное желание?

Вопрос застал меня врасплох. Подлинное желание… Я хотел любви, ее любви, и хотел лучше всех слагать музыку и стихи, и вернуться домой, и снова стать самим собой… и много чего еще. Прославиться на весь свет, разбогатеть, стать желанным гостем везде, на века завоевать такое имя, чтобы оно превратилось в легенду, чтобы песни мои помнили вечно. Голос королевы сулил: сейчас возможно все. Я стоял перед самой королевой Страны эльфов и ее свитой, и ее величество поклялась мне, что исполнит все, чего я ни попрошу.

То-то дураком я себя выставлю сейчас перед всеми. Ведь просить я собирался за убитого рыцаря, а всего прочего мне нужно добиться самому — если получится.

— Я хочу, — произнес я, — чтобы обрел голос белый голубь, в которого ты облекла дух убитого рыцаря.

— Отчего же ты сразу не попросил меня об этом, а не о кувшине?

— Я боялся отказа, — ответил я. — Кувшин — просьба маленькая.

Отчасти я лгал. Опасно было сразу же просить ее дать голубю голос. Вдруг она не властна вернуть его, потому что заклятие, которое сковывает рыцаря, не позволяет? В законах и чарах эльфийской страны я не знаток, но если в мире смертных король пообещает исполнить просьбу и не сдержит слово, пусть и не по своей вине, — это серьезный проступок. Я надеялся, что мне удастся избегнуть именно такого поворота, к которому нарочно подталкивал меня Охотник.

— Дух рыцаря заговорит, только если другой смертный отважится на большое самопожертвование, — произнесла королева Страны эльфов. — Ты знаешь, что его надо напоить человеческой кровью, — и крови нужно много, больше, чем можно отдать и выжить. Лишь тогда голубь сумеет поведать твою историю и спеть твою балладу слово в слово, от начала и до конца.

Мои оледенелые пальцы стиснули арфу, я с трудом перевел дыхание. Нет, я не был готов умереть за рыцаря, его даму и свою балладу. Но вызов был брошен — и мне, и королеве, и я сам принял его, пренебрег ее предупреждением. И все же я не вполне верил, что умру; истории так не кончаются. Приговор еще не прозвучал.

Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и не видеть пирующих, золото и пламя, прекрасное и уродливое в бледном свете факелов. Королева предоставила мне выбор. Весь сжавшись, я подумал: она проявляет благородство или наказывает за то, что я подстрекал Охотника? Нет. Она переменчива, но всегда справедлива. Первым вызов бросил Охотник, на нем и вина. Она знает это. Она — повелительница всей Страны эльфов. Она умеет вести такие игры.

А меня выбрали в игроки. Охотник — за мою слабость, а королева — за силу. Я не должен подвести ее; моя смерть подведет ее, потому что тогда королева проиграет. А она не должна проиграть и потерять голубя.

Все же лучше потерять голубя, чем меня. А еще лучше не проливать ничьей крови. Спеть балладу — такой, как я ее сложил… О, я мог бы сочинить другое окончание, и не одно, но все они были бы слишком причудливы и не к месту, подсказывало мне чутье. Голубь уже попался на глаза королю, у которого служит Элеанор, и уже звал его за собой в лесу; вскоре ему понадобится голос, чтобы поведать свою историю. Да, ему непременно понадобится голос…

— Сестрица, — произнес огненный столб, — твой музыкант молчит.

— Он припоминает условия нашего уговора и цену своего молчания в Стране эльфов, — ответила королева. — Он не молчит — он осторожен.

Воспоминание обрушилось на меня как удар. Под закрытыми веками, точно наяву, встала давняя сцена в чаще. Жаль, нет у меня кубка, чтобы пролить его за то слово, которое королева дала в лесу.

Она только что подсказала мне, как быть. Но говорить должен я. И я скажу — и не задумаюсь о цене своих слов. Скажу ради своей чести и чести королевы, потому что судьба, причуда случая и Охотник привели нас к этому после той встречи в лесной чаще, и я не должен подвести королеву. Я похолодел при мысли о том, что избежал смерти, и о том, что ждет меня дальше. И пусть это мое последнее выступление — оно будет великолепным.

— Ваше величество, — я приготовился говорить учтиво и изысканно, как говорят у нас особы королевских кровей. В своих шелках и кружевах, перед блистательным эльфийским двором, я наконец ощутил себя подлинной знатью: не слугой, но посланником Срединных земель. — Мне чрезвычайно жаль, что желание дамы столь прекрасной не будет исполнено хотя бы отчасти и что столь могучий повелитель противоречит ее воле. Следовательно, нам подобает отыскать иной путь, чтобы голубь смог заговорить и выполнить свое предназначение, а я — остаться в живых. Могу ли я с вашего высочайшего разрешения напомнить ваши же слова, которые вы произнесли тогда в лесной чаще, когда ваш брат был столь разгневан?

Кто-то рассмеялся. Я изъяснялся так, как было принято у нас, а не у них; но проделал это недурно и тем позабавил эльфов. На лице королевы возникла улыбка.

— Разрешаю.

— Тогда пусть голубь не принимает больше нежеланных даров от своих здравствующих сородичей, чтобы вернуть себе голос мертвого рыцаря; позволим ему по собственной воле принять в дар мой голос.

Королева всплеснула руками и победоносно рассмеялась:

— Это говорит язык, который не умеет лгать!

Охотник вновь принял свое прежнее обличье и смотрел на королеву мрачно и озадаченно.

— Сестра, отчего ты смеешься? Соглашение еще далеко не победа.

Но она все равно посмеивалась.

— Да, братец, ты не проиграл. Я смиренно склоняюсь перед твоими искусными чарами и возвращаю Музыканту его голос, чтобы он ответил на вызов.

Высокая, гордая, она выпрямилась во весь рост, увлеченно блестя глазами. Уж чего-чего, а смирения в ней не было ни капли.

— Смеюсь я потому, что Музыкант своими поступками выиграл этот дар, а ты ему помог.

— Язык, который не умеет лгать? — Охотник фыркнул. — Сдается мне, он не отблагодарит тебя за это.

Поскольку мне нельзя было говорить, я не мог и спросить, о чем они толкуют. Госпожа призвала голубя, и он тотчас влетел в пиршественный зал и уселся на мою арфу, на верхушку, туда, где Охотник когда-то, на самом первом пиру, сотворил украшение в виде голубя.

— Друг, — сказал я птице, — не забудь мои слова, не то голос пропадет попусту.

— Друг, — ответил голубь, и сердце у меня дрогнуло, когда я услышал его голос, — можешь на меня положиться.

Чтобы сохранить самообладение, пришлось прикусить губы. События разворачивались гораздо быстрее, чем я ожидал. Королева не попросила меня остаться и сыграть еще. Я поклонился ей и только ей — не Охотнику, — повернулся и как слепой пошел прочь из зала, но медленно, с достоинством, высоко держа голову.

Коридоры сливались у меня перед глазами; все они были разные и все казались мне одинаковыми. Наконец я сел, прислонившись к стене. Вокруг не было ни души. Я тронул струны арфы — они нежно отозвались. Открыл рот — и из него вырвался скрежет железа по щебенке. Я разрыдался, потом успокоился. Меня охватили страшная усталость и голод. Сколько времени я пробыл в пиршественном зале? Сколько длилась схватка с Охотником?

Я поднялся и с арфой в руках побрел дальше. Кое-что вокруг показалось знакомым: я уже видел этот гобелен, и вот это окно в нише… Раз мне даже показалось, будто я отыскал спальню королевы, но, когда потянул за дверную ручку в виде фигурки нимфы, передо мной открылась совсем иная комната. Я пошел дальше. Теперь вокруг разливался предполуденный свет. Когда впереди ласково зажурчала вода, я понял — мне удалось найти дорогу в свои покои.

Затворив дверь, я впервые после пира почувствовал себя в безопасности: измученный, но в надежном убежище. Я положил арфу на место в комнате, отведенной для инструментов, а сам в изнеможении опустился на груду подушек, не в силах снять хоть часть роскошного наряда. Когда невидимка принес сыр и яблоки, я принял пищу с благодарностью. Прислуживал он молча, и это было очень хорошо.

* * *

Должно быть, я задремал, а когда проснулся, было далеко за полдень, по саду протянулись длинные тени, а передо мной стоял Охотник.

— Я отправляюсь путешествовать, — безо всяких церемоний сказал он, — на некоторый срок. — Он был в длинном плаще, таком же черном, как его волосы. — Пришел заплатить свой долг.

Я с трудом вскочил, готовый защищаться, если потребуется. Но Охотник легонько отмахнулся.

— Нет, я об искусстве, Музыкант. Не могу отправиться в путь, оставив песню незаконченной — это было бы дурно с моей стороны. Слушай же.

«Когда король выслушал историю голубя, сердце его исполнилось жалости, но и радости тоже. Во весь опор помчался он из леса и осадил вспененного коня во дворе замка. И когда навстречу королю вышел сенешаль и подал ему напиться, король поднял красавца Вильяма с земли, заключил в объятия и расцеловал преданного слугу в самые губы. Придворные замерли, ошеломленные. Однако в скором времени все разъяснилось, и Элеанор охотно согласилась предстать в истинном обличье — женщины, чья преданность королю была много глубже обыкновенной верности. Они с королем обвенчались в тот самый день, когда мать Элеанор сожгли за жестокое злодейство».

Охотник смахнул с лица волосы и повернулся.

— А теперь, — сказал он вкрадчиво и негромко, — уплачу еще один должок. Поди сюда, дитя мое.

Слуга не обязан был повиноваться. Но звякнул ключ, положенный на столик, — значит, он послушался.

— Вы не вправе наказывать меня, — задыхаясь, сказал слуга. — Никакого вреда я вам не…

— Откуда ты знаешь? — огрызнулся Охотник, ощерясь, как дикий зверь. Я шагнул к нему. — Нет, Томас, — не глядя на меня, предупредил он. — Иначе тебе будет больно.

Я замер, но подобравшись, готовый в любое мгновение кинуться вперед.

— Томас, — с отчаянной храбростью сказал невидимка, — уходите, прошу вас.

— Томас останется, чтобы защитить тебя, — рявкнул Охотник. Его звериное рычание напугало меня не на шутку. — Он у нас теперь за всеми приглядывает. Вот и за тобой приглядит.

— Господин, молю вас…

— Тебе было известно о голубе и как заставить его заговорить. Я не против — все сложилось, как я хотел. Но ты выдала себя и напрасно показала, кому теперь отдано твое сердце.

— Вон отсюда! — прошипело загнанное в угол существо — и Охотнику, и мне.

— Если бы только ты не выросла…

Мне хотелось ударить Охотника, чтобы этот вкрадчивый зловещий голос умолк. Но он был крупнее и сильнее меня, не говоря уж о том, что владел магией.

— В юности в тебе была прелесть. Надо мне было остановить твое взросление, оставить в том обличье, но не хватило сноровки. Зря я взял тебя на ложе — в те несколько лет твоего расцвета. Следовало предусмотреть, каким уродцем ты станешь, подобно всем остальным…

— Вы могли бы попросить о помощи королеву, — сдавленно всхлипывая, ответила невидимка. — Я ведь умоляла вас…

— Королева уже не желала терпеть твое уродство. Мы решили, что укрыть тебя здесь будет милосерднее. И вот чем ты нам отплатила! Хорошо, я верну тебе свой должок.

Охотник вскинул руки, и плащ взлетел у него за спиной, словно покров ночи. Пальцы его двигались, будто плели в воздухе узлы. Я выжидал, не причинит ли он невидимке вреда, но все обернулось иначе.

Перед нами возникло отталкивающее создание, один вид которого был невыносим для любого эльфа: женщина, смертная жещина лет пятидесяти, та, что предала Охотника, повзрослев и постарев.

Внешность ее не ласкала глаз: поблекшие волосы, обвисшие груди под грубой одеждой, потускневшая кожа. Нет, никакая болезнь ее не изуродовала, но плечи поникли, взгляд был затравленный, и во всем облике, точно хворь, сквозили горе и отчаяние. Я воззрился на нее в полном ужасе. Подумать только, что сотворили эльфы со смертной! А я ничего не знал, не видел и принимал ее услуги… Тут она подняла на меня глаза, и я понял, что она прочитала на моем лице ужас. Понял слишком поздно.

С надорванным криком боли она выбежала вон. Я кинулся было за ней, но на пороге остановился. Будь мой голос при мне, я бы пустил его в ход, лишь бы вернуть ее, объяснить… и пропади пропадом все заклятия. Но голоса, отданного голубю, не было, и я в бессилии обрушил свою ярость на Охотника. Я не мог осыпать его бранью, которой он заслуживал, но никогда раньше мне так не хотелось его ударить — и я ударил.

Ударил кулаком в живот, и моя рука угодила в пляшущее пламя.

Охотник трескуче рассмеялся:

— Ха-ха-ха, Музыкант, как ты теперь будешь играть свою музыку? У тебя совсем не останется голоса, никакого?

Однако пламя не обжигало — как все огни в Стране эльфов. Я возненавидел Охотника еще больше: ведь менять обличье с помощью магии он умел, а сохранить молодость той девушке не пожелал. Я упорно нанес еще удар, другой рукой, надеясь, что за стеной пламени все-таки удастся добраться до самого Охотника. Но теперь огонь окружал меня со всех сторон — я каким-то образом умудрился оказаться в самой его сердцевине, хотя он по-прежнему не обжигал.

— Ищешь мое подлинное имя, Музыкант? А если я назову его тебе сейчас, как ты его произнесешь, безголосый?

Я размахивал руками, как огородное пугало на ветру, зная, что выгляжу нелепо, но надеялся, что сумею нанести урон Охотнику хотя бы силой своего гнева. Запахло горелым, но мои руки и ноги были целы и их не жгло.

— Поторгуйся со мной. Что ты отдашь за мое имя, за возможность причинить мне зло? Еще семь лет в Стране эльфов, но в услужении у меня? Семь лет рыбой в ручье, а я буду зимородком-рыболовом? Семь лет птицей в лесу, а я буду соколом? Какая участь для тебя всего хуже, Музыкант?

Не иначе, он помешался, если думает, будто я заключу с ним сделку. В сравнении с семью годами жизни ярость мимолетна.

— Отчего ты так неблагодарен. Музыкант? Это ведь я вернул тебе твои стихи, а не королева. Если бы она смогла, то съела бы тебя живьем, целиком, и даже Безымянным ничего не оставила для охоты.

Мне чудом удалось выбраться из пламени, которое было Охотником. Миг-другой оно еще полыхало, потом погасло. Охотник ушел.

Меня охватил нестерпимый озноб. Оказалось, что я наг, а пол усыпан пеплом — моя одежда сгорела. Огонь все же был настоящим, но и королева защищала меня своими чарами по-настоящему.

Несмотря на озноб, я спустился в бассейн и плавал, пока по коже не побежали мурашки.

* * *

Я проснулся поздно утром от того, что Горностая позвякивала посудой. Моя невидимка никогда не будила меня так. Но даже Горностая, по ее обычным меркам, держалась смирно.

— Ты был великолепен, Музыкант, — произнесла она, подавая мне завтрак. — Мы и не знали, что смертные умеют так играть. У королевы с Огненным это давняя распря, но, должна сказать, тебя она выбрала не зря.

Раньше, когда от меня самого зависело, говорить или нет, я молчал без труда, но теперь мучился, не в силах задать единственный вопрос, и многое бы отдал за ответ: что сталось с прислужницей-невидимкой?

— Не печалься так. — Горностая попыталась меня утешить. — Королева проиграла в той схватке совсем немного. Поверь, к концу своего срока ты получишь голос обратно, целый и невредимый. Могло ведь выйти и хуже: проиграй она голубя или тебя самого целиком. Вот тогда Охотник бы потешился всласть. Вы, люди, ведь так говорите? А королева-то не скрыла, как она к тебе привязана. Вот уж от нее не ожидаешь, верно? Хотя, может, она просто увлеклась игрой, мы так и решили.

Звучало не очень-то утешительно.

Я поймал себя на том, что играть на арфе мне сейчас не хочется. Слишком свежа была утрата голоса, чтобы слушать, как звучит другой — голос струн. Будет тебе, Томас, посмотри на себя: герой, а дуешься, как дитя малое; победил, а печалишься, будто проиграл схватку. Я вспомнил о голубе, который сейчас творит волшебство и поет моим голосом в мире смертных. Вышел в сад, к фонтану, где когда-то голубь впервые пролил кровавые слезы. Но почему кровь? Почему кровавые слезы? Какой уговор заключил дух мертвого рыцаря с королевой эльфов и почему она дала ему так много и так мало?

Время, устало подумал я, время. Охотник пришел ко мне, чтобы закончить историю. Настанет день, и я закончу песню — жаль было бы ее бросить — и возьму с собой домой. Но когда это будет? Здесь невозможно было вести отсчет по дням, по пирам или по завтракам и ужинам. Даже Ночи плясок не годились, потому что некоторые я пропустил, а другие, насколько мне было известно, праздновались чаше, чем дважды в год. Сколько мне еще служить? Отчего я не получу голос обратно, как только рыцарь обретет покой? И что такое «язык, который не умеет лгать»?

Надо было спросить, пока я еще мог. О, как много мне следовало спросить у королевы: о времени, о Стране эльфов, о моей невидимой прислуге, о себе. Но, когда я лежал в объятиях королевы в садовой беседке или слагал песни у мраморного фонтана, все это казалось таким незначительным…

Ко мне подкралась Горностая — я увидел ее отражение в фонтане.

— Тебе надо переодеться, — сказала она. — От твоих кружев остались одни клочья и пепел.

Теперь все одежды в моей гардеробной были одного цвета — чистейшего зеленого и при этом — весьма изящного и простого покроя. Я облачился в зеленое и почувствовал, будто на мне геральдические цвета какого-то знатного дома: цвета Страны эльфов. Хотел было взять с собой арфу, но Горностая покачала головой, и я понял, куда она меня поведет.

В беседке королевы не было ни души, лишь благоухали розы и жимолость. Я уселся под гроздьями цветов и вздрогнул: здесь все-таки кто-то был.

Среди цветов спала женщина с длинными каштановыми волосами, в простой одежде из зеленой холстины. Я пристально разглядывал ее. Рот у нее во сне слегка приоткрылся, она подложила кулачок под щеку, как ребенок. Морщинистое лицо было неподвижно, но грудь мерно поднималась и опускалась.

Неужели она любит меня? И Охотник прав? Я вспомнил, как она касалась меня в коридоре, как унимала мой испуг, вспомнил всю ее заботу и ненавязчивые услуги, которые принимал так небрежно, потому что не видел ни прислугу, ни ее усилия.

Я опустился на колени и поцеловал ее в щеку. Веки ее тотчас приподнялись, и она посмотрела на меня затуманенными глазами, будто я был частью какого-то полузабытого сновидения. По-детски протянула мне руки, и я обнял женщину и стал баюкать на груди. Когда я бережно опустил ее на ложе среди цветов, она посмотрела мне в лицо.

— Томас, — раздался шепот. — Я не знала, что ты придешь.

Я молчал, не отводя взгляда.

— Я любила его, — сонно сказала она, точно разговаривая с собой. — Он не хотел причинить мне вреда. Просто они так устроены. И всегда такими были. Я попала сюда в детстве и была его любимицей, и потом еще некоторое время ему нравилась. Я бессильна изменить свое нынешнее обличье, а он — свою природу, верно?

Я покачал головой.

— Может, в мире людей все иначе.

Да, совсем иначе, хотел сказать я — и нет, вовсе не иначе. В мире людей все точно так же. Я поцеловал ее руку. Ощутил, как она провела другой по моим волосам.

— Ты похож на него — чем-то… — сказала она.

Нет, хотел сказать я, но не издал ни звука.

— Я очень безобразна, Томас?

Я одними губами произнес «нет».

— Но я знаю — все равно я бы тебе не приглянулась, — мягко и сонно сказала она. — А если бы у меня до сих пор был он, ты бы мне тоже не приглянулся…

Сумеет ли она вернуть себе былую красоту? Я вспомнил множество историй о волшебных преображениях — о Белом медведе, о свадьбе Гавейна, об Амуре и Психее… Наклонился и поцеловал ее в губы — долгим, ласковым, заботливым поцелуем, без тени любовного желания. Ресницы ее, дрогнув, сомкнулись. Губы слегка улыбались. Она уснула и не просыпалась. Так и я оставил ее спать в беседке среди роз — некрасивую, немолодую, с сединой в тусклых распустившихся волосах.

* * *

Семь лет отслужил я в Стране эльфов, играя музыку для придворных и ублажая королеву.

Вскоре после схватки с Охотником королева прислала за мной. Отворила она мне сама и за всю нашу ночь вдвоем не произнесла ни слова, будто нарочно отказывала себе в том, в чем было отказано мне. Когда она хотела, то могла быть сама доброта. Все оставшиеся годы я молчал. Эльфы после той схватки глядели на меня по-новому и обращались как можно добрее, многие — почтительно, а кое-кто и с уважением. Но в то же время в речах своих они стали свободнее и непринужденно обсуждали при мне свои дела, будто я был всего лишь бессловесный охотничий пес у их ног. Неизменно молчаливый, я снова и снова слушал, как эльфы беседуют, загадывают загадки, читают стихи, ссорятся и совещаются, играют и флиртуют. Теперь я знал разгадку королевского кубка, но, думается, эльфы своими разговорами по неосторожности выдали куда больше, чем хотели, и теперь мне было известно многое об ином мире и его устройстве — словом, такое, что смертному знать ни к чему. Теперь я знал, кто такой Король и какова будет его последняя битва, но вплети я все эти откровения в свои новые песни, кто мне поверит…

Рядом с королевой я научился терпению, привык сдерживаться. Раньше я верил, будто в силах сражаться с ней словами, но, утратив и эту способность, принужден был узнать, каково это — когда у тебя нет выбора и другой решает все за тебя. Теперь королева решала, о чем говорить и долго ли; так мне стало известно, что моя прислуга-невидимка и впрямь была подменышем. Ее украли в детстве эльфы и доставил ко двору Охотник, а потом, когда он отбыл, о ней нашлось кому позаботиться; но кому и как именно, королева мне не рассказала, а я из гордости не пожелал спрашивать жестами — не хотел выставлять себя в нелепом виде. Узнал я также, что голубю удалось совершить задуманное и теперь душа рыцаря свободна для Божьего суда, а участь Элеанор сложилась именно так, как поведал мне Охотник. Но я так и не узнал, из каких краев и кто был король, который принял Элеанор на службу и затем женился на ней.

Я по-прежнему утешался в объятиях королевы, но нежность ее ласк все равно не восполняла моей немоты. Да, теперь я понял, что тоскую по нашим прежним беседам и что раньше жаждал их не меньше, чем ее объятий. Раз мне было отказано в слиянии душ, я утолял эту жажду телесным слиянием. И научился распознавать малейшие желания королевы, тончайшие переходы ее настроений, так монах-каллиграф учится распознавать и запоминать тончайшие изгибы букв. Я с головой погружался в сложный узор из желания и утоления страсти, причудливый и выверенный, как тонкая мелодия. Королева была со мной нежна, и в ее обращении порой сквозила даже любовь — ведь я принес себя в жертву и выиграл для нее схватку с Охотником; а резка она бывала, только когда мы оба этого хотели.

Волосы мои отросли и падали на спину темными волнами. Королеве нравилось забавы ради окутывать ими нас обоих, словно плащом.

— Мой ворон, — говаривала она, перебирая их, точно тяжелый шелк. — Мрак мой, шелковый мой мальчик, ночной мой ручей… — И много иных прозвищ давала она мне, как то бывает между влюбленными.

Я прикасался к ее лицу, волосам, губам — пусть руки говорят то, что я не могу произнести вслух. От этих прикосновений мои пальцы обретали небывалую чуткость, неизмеримо более острую, чем та, простая, позволяющая определить холодное или горячее, жесткое или мягкое. На ощупь тело мое любимой было бесконечно разнообразно, и каждый из сотни телесных оттенков говорил что-то свое на особый лад.

— Томас, — она поймала мои руки и целовала их, и пальцы, и ладони, и даже мозоли от струн. А я нырнул в нее, как рыба в ручей, и искал путь сквозь свет и тьму — в убежище, где есть место нам обоим.

Наконец королева выскользнула из-под моей тяжести. Мокрую от пота кожу холодил воздух.

— А теперь, — сказала она, — вставай, Томас.

Я осушил пот шелковой простыней и облачился в зеленый наряд, сложенный на кресле. Королева взяла меня за руку и повела к дверям своего покоя. Но, когда двери отворились, за ними предстал тот самый великолепный сад, где времена года менялись прямо на глазах.

— О, — произнес я. — О нет.

— Путешествие закончено, — объявила королева, взяла за руки и заглянула мне в лицо своими темными глазами. — Дорога пришла к началу.

Я упал на колени в мягкую весеннюю траву и целовал руки своей возлюбленной. Поднять на нее глаз я не мог — не мог смотреть на ту, которую вот-вот утрачу. Но время мое истекло, и я должен был возвращаться в мир смертных, как всегда и намеревался. Страна эльфов была мне чужбиной, и королева с ее подданными — чужими.

— Госпожа… — начал я и умолк. Мой голос вернулся!

— Ах, Томас, — печально вздохнула королева. — Ты верил мне, и я буду верить тебе. Не забудь меня, когда ноги твои вновь ступят на Срединные земли. Не забудь меня и помни о моем королевстве. А я буду помнить тебя.

— Госпожа, — сказал я, — ты навсегда останешься моей музыкой.

Но королева эльфов лишь печально улыбнулась.

— Так ты говоришь сейчас. Но вскоре погрузишься в свою истинную жизнь, и минувшие семь лет покажутся тебе не более чем сном, который пригрезился на берегу Эйлдона; ты ведь не из тех, кто, вернувшись в мир людей, будет тосковать и чахнуть по прекрасной Стране эльфов. Но прежде чем ты уйдешь, я вознагражу тебя, Томас.

Я и раньше представлял себе эту минуту и теперь знал, чего хочу.

— Прелестная королева, — заговорил я, — у меня лишь одно желание: позволь мне забрать с собой из Страны эльфов того подменыша, смертную женщину, которая прислуживала мне.

Но королева покачала головой.

— Никак нельзя, Томас, никак нельзя.

— Госпожа, я пригляжу за ней, — с жаром пообещал я. — Позабочусь, чтобы она не осталась одна в Срединных землях, без куска хлеба и крыши над головой…

— Томас, мой Музыкант… — с жалостью ответила мне королева. — Ей нельзя покидать Страну эльфов, как бы ты меня ни упрашивал. С самого детства она ела здешнюю пищу. Ей нельзя в мир людей. — На мой огорченный взгляд королева ответила: — Но я щедро отплатила ей за верную службу. Последние несколько лет она спит волшебным сном и видит прекрасные грезы. А когда наконец пробудится, мы окружим ее заботой и вниманием до самого скончания ее дней.

— Благодарю тебя, — отозвался я. — О большем я и просить не могу.

— И тем не менее ты получишь от меня подарок на прощание.

Когда королева сорвала с ближайшего дерева спелое яблоко, я встрепенулся.

— Не страшись, — сказала она. — Ты заслужил этот подарок. За семь лет молчания твой язык стал готов к тому, чтобы изрекать только правду и великие откровения. Съешь это яблоко — и твой язык никогда больше не будет лгать.

Яблоко легло мне в ладонь. От него так головокружительно веяло вином и пряностями, и слегка — свежей зеленью летнего утра, что я растерял все заготовленные слова. Но все же пошутил:

— Язык, который никогда не лжет? Разве не станет он помехой, если я попытаюсь что-то продать или купить? Меня невзлюбят все короли и купцы, и все женщины в уродливых шляпах.

Королева с трудом удержалась от улыбки.

— Откажись, если сумеешь, Томас. Но ты семь лет провел в молчании. Я для того и наложила на тебя запрет, чтобы твои слова накопили и обрели волшебную силу наших краев. А после того, как ты пошел на огромную жертву для убитого рыцаря и ссудил ему свой голос, твой дар истинной речи возрос десятикратно.

Но я все еще вертел в пальцах яблоко, разглядывал и не спешил откусывать. Эльфийское яблоко с обыкновенным не спутаешь.

— Неужели ты думал вернуться домой таким же, как покинул родные края? И ничуть не измениться? Ты ездил верхом на эльфийском скакуне, ты пересек смертную реку, ты встречал рассвет в древнейшем саду, и сама королева эльфов расчесывала тебе волосы, и ты семь лет слушал речи при королевском дворе — и думал, будто не переменишься?

— Нет, — ответил я. — Теперь я не тот, что прежде. Я стал иным.

— А я та же, что прежде, — она бездумно смахнула волосы с лица, будто и не собиралась произносить эти слова. — Я всегда та же, и всегда остаюсь той же, и всегда буду той же. Я не меняюсь. Но ты будешь меняться всегда, даже теперь, когда тебе, как и мне, открыто будущее. Такова твоя природа, в отличие от моей.

Я отступил на шаг и, глядя в ее печальное прекрасное лицо, произнес то, на что раньше не отваживался:

— Потому-то тебе и не под силу любить меня? Потому что полюбить — значит перемениться?

Она ответила мне серьезным взглядом.

— Любовь не несет перемен, Томас; ничто на свете не изменит меня.

Я смотрел на нее, спрашивая себя, осмелюсь ли понять то, что она подразумевает.

— А теперь делай, как я приказываю, — с внезапной резкостью велела она. — Ешь.

Я вонзил зубы в упругий бок яблока. Не помню, чтобы жевал и глотал, — просто окунулся в аромат и белую мякоть. Но вот в руках у меня остался лишь маленький огрызок.

— Ничего не произошло, — произнес я, чтобы не молчать.

— Быть может, тебе так кажется, — живо ответила она, — но потом сам узнаешь, — и скрылась за деревьями. Я последовал за ней и увидел, что в тени деревьев мирно щиплют траву ее белый конь и моя Молли.

Мы оседлали коней и бок о бок двинулись в обратный путь — сначала по пустынной равнине, потом вниз, в пещеру, в жаркой сердцевине которой протекала кровавая река. На берегу реки нас поджидали. Некто смотрел, как текут ее воды, и не обернулся, пока мы не очутились совсем рядом.

Я не сразу признал его, потому что он стоял над водой, склонившись, поникший. Но, едва он выпрямился, я тотчас понял, кто передо мной.

— Привет тебе, королева Страны эльфов, — сказал он.

— Привет тебе, Король Грядущего.

— Смертный, — обратился ко мне Король. — Я рад, что ты переходишь предел. Когда вновь вступишь в Срединные земли, поклонись от меня всему, солнцу, и луне, и зеленой листве. Помни обо мне, Музыкант, ведь мы с тобой встретимся вновь.

— Я буду помнить о тебе, брат, — пообещал я.

Там мы и покинули его — на берегу реки, которую ему больше не дано пересечь, кровавой реки смертных, чьи воды дышат теплом и бормочут о древних, древних сражениях. Теперь я слышал все эти песни о былых битвах, все, что когда-либо пели мужские и женские голоса в моих родных краях; я услышал их и понял, и позабыл за это путешествие, которое тянулось целую вечность и измерялось днями, годами и перестуком сердца.

Когда мы двинулись наверх из пещеры, навстречу нам по темному тоннелю прилетел порыв холодного ветра. Он защекотал мне ноздри, и я жадно втянул знакомый запах.

Запах земли.