Вся жизнь — короткий миг, где тянется ученье,

Тяжелый путь, ведущий нас к зиме чрез лето,

И радость, что приносит боль и ускользает тенью,

Любовью назову я это…

Приветствую всех, кому суждено прочитать эту книгу Тама из Эрсилдуна, сына Томаса-Барда из Эрсилдуна

В последнее время Томаса ничто не радует. Но тут по окрестностям пошли необычные слухи, и я хочу, чтобы он их узнал.

Юный Там отправился в Мелроуз к монахам, туда, где учился. Читать и писать он обучен отменно, но вот как он решает, что приличествует, а что нет, мне не ведомо. И сама я не знаю закона, который обязывает сына и наследника неотлучно находиться дома, раз его отец при смерти.

Я знаю — осталось уже недолго. Я скупа: жалею времени, которое мне мешают провести с Томасом наедине. Никогда никого не провожала с такой тоской, даже своих малышей. Я вынуждена смотреть, как мой муж слабеет с каждым днем, как теряет все, что делало его моим, как болезнь заставляет Тома обратиться внутрь себя, и остатки сил у него уходят на то, чтобы держаться достойно.

Сначала умерло его лицо: раньше оно всегда было таким переменчивым, а теперь на нем застыло выражение терпения; а в глазах туман, и смотрят они куда-то в немыслимую даль, где не существует боли.

Младшие мальчишки мне большое утешение, хотя вся помощь Эвина и Кея сводится к тому, что они роняют подносы, все проливают и у них перекипает на огне питье. Понимаете, голова у мальцов заняты совсем другим: они думают о жизни, о том, что скажут друзья, о поцарапанной коленке, о девчонке, которая им улыбнулась вчера, а может, улыбнется и завтра. И по мне, так лучше эти мысли, чем настоящее взрослое горе.

Думаю, когда все закончится, я буду спать, и горевать, и делать то, что делают все. Сейчас я стараюсь быть собой — проявлять себя с лучшей стороны, как можно дольше, как и Томас. Ведь разве я могу предложить ему меньше, чем он мне? До сих пор мне рядом с ним хорошо, даже если я просто смотрю, как он спит, или говорю о чем-нибудь и знаю — он слушает.

«Я бы охотнее провел час в обществе Томаса-Музыканта, чем год в обществе кого другого», — так однажды сказал герцог Колдшилд. Я бы отдала за такой час все свои надежды попасть в рай.

Жаль только, не выгнать мне из головы фальшивую ноту, которая ноет там, как мелодия назойливого танца, и никак не уходит: Томас снова покидает меня. Да, покидает и теперь уже не вернется. Видит Бог, уходить он не хочет. И предстоящее путешествие ему не в радость, а что ждет его в конце — даже сам Томас-Провидец предречь не в силах.

Нас всегда утешало, что смерть близких он не предрекал — на это его дар предвидения не распространялся. Даже Мег и Гевин ушли своим чередом; Томас был с каждым из них до самого конца, а заранее ни о чем не знал. Но вот однажды ночью, год назад, когда мы лежали в мягкой постели, он повернулся ко мне и говорит: «Ты меня схоронишь, Элспет. Прости, но я этому рад».

И впервые за двадцать лет я назвала его лжецом.

Ну, конечно, я всегда его изводила и поддразнивала, всегда выспрашивала и хотела знать в точности. Я, видите ли, полагала — нет того, что не смогу снести; и все его знание я в силах разделить с ним. Да, я все хотела делить с ним, и радости, и горести, — из любви и чтобы показать ему: я не слабее его самого, хотя и не получила никаких даров от королевы эльфов, я сильна и закалена сама по себе. А еще я поклялась себе, что никогда не попрекну его за правду, потому что знала — другая бы попрекнула, а мне хотелось доказать себе, что я всегда была такой, какой он меня считал — женщиной, не похожей на всех других.

Но вышло как в сказке про женщину-тюлениху и ее мужа: он обещался никогда в жизни ее не бить, но, разумеется, ударил, то есть не совсем так, потому что Томас не превращался в тюленя и не исчезал. И все же наша история напоминала эту сказку, потому как в обыденной жизни соблюдать такие всеобъемлющие зароки невозможно. И вот шли годы, и я допускала то одно, то другое, что клялась не делать — и не единожды, а множество раз… Но тут-то, думается мне, и заключается разница между сказками и жизнью: в сказках все предсказуемо, а в жизни наши опрометчивые поступки влекут за собой куда меньше ужасных последствий, зато слез приносят столько же, сколько и в сказках.

Мы не были женаты еще и двух лет, когда Тома призвали к королевскому двору в Роксброх, и на сей раз я отправилась с ним, хотя мне страх как не хотелось оставлять маленького Тама на попечение няньки. Но я отчаянно хотела в путешествие, потому что недавно у меня случился выкидыш, да и зима была нестерпимо долгой. И все же я волновалась, как покину малыша, пока Томас не сказал: «Будет тебе изводиться, Элспет! Пока мы в отъезде, с Тамом ничего страшного не случится».

Я чуть было не напустилась на него за такую черствость, но потом смекнула, что он слов на ветер не бросает, а вернее, слова его о будущем всегда правдивы. И вот я с легким сердцем принялась собираться, зная, что королевский двор осмеет мои наряды. Ну да что мне до того, ведь они из хорошей ткани и красивых расцветок, а муж у меня — сам Томас-Бард. Пусть смеются, если больше нечем развлечься.

* * *

Езды до Роксброха всего один день, и кругом зеленые холмы да поля. По красной земле, вспаханной плугом, бродили чайки и вороны, а мы ехали себе да насвистывали. Как я люблю верховую езду! Граф дал нам всего-навсего боевого коня, у которого спина была широка, что твой кухонный стол, но мне так нравилось сидеть, обняв Томаса, и смотреть, как мир проплывает мимо. Наконец впереди над серо-зеленым лесом показались высокие серые стены Роксброха, и Томас пришпорил коня, так что тот неохотно прибавил ходу.

В замке на стенах повсюду висели расписные ткани, а были и гобелены из Франции. И даже сами каменные стены и то были разукрашены. У нас, конечно, тоже в башне по стенам висят полотнища для защиты от сквозняков, а в замке у графа я видала на стенах ткани, расписанные узорами, но тут у меня просто глаза разбежались от такой красоты — на каждой занавеси вытканы или нарисованы сцены с лесами и фонтанами, с дамами и святыми, пророками и чудовищами… Казалось, идешь, а вокруг тебя сплошь сказки и предания. Когда нас повели в отведенную нам комнату, я схватила Тома за руку и шепнула ему:

— Как думаешь, дорого все это стоит?

— Очень, — ответил он, когда мы проходили мимо шпалеры возле какой-то двери.

— Только погляди! — воскликнула я. — Юноша смотрится в фонтан, и как лицо искусно выткано — будто живое.

Том прихлопнул мою руку своей и повел меня дальше.

— Юноша размышляет о тщеславии, и тебе бы тоже не помешало.

То-то я обрадовалась, когда увидела, что и у нас в комнате есть расписная шпалера, да какая: она изображала единорога, который своим рогом очищал отравленный источник, а вокруг собрались разные невиданные существа, сражались грифоны и львы, и всякие прочие… а занавеси алькова украшены были ткаными узорами с голубями и плющом! Тут принесли нашу поклажу. Я разложила всю одежду в сундук, а из него, как и полагается весной, веяло лимонным бальзамом, хотя до сих пор чувствовался и зимний душок пижмы, которой перекладывают одежду от моли.

Покончив с этим, я плюхнулась на постель — на мягкие перины.

— Все равно что в сливках валяться! — воскликнула я и перекатилась с боку на бок. — Или в облаках!

Том дернул занавеси алькова так, что кольца в них забрякали.

— Ты, никак, нарочно меня раззадориваешь, чтобы я потерял самообладание?

— Трудно потерять то, чего никогда не было, — сказала я и прибавила, уткнувшись ему под мышку и разглядывая голубей и плюш на занавесях: — Том, а когда король спросит, какую плату ты хочешь за свои услуги, ты не мог бы в этот раз попросить у него вот такие занавеси?

— Только не с голубями, — ответил Том. — Мне от них не по себе.

— А ты закрой глаза или смотри куда-нибудь еще, где голубей меньше…

— Они тут везде.

— Не везде. А как насчет шпалеры?

— Ты ни дать ни взять жена рыбака из той сказки. Почему не попросить сразу весь замок, раз уж к слову пришлось?

— Нет, просто какую-нибудь красивую шпалеру… У короля их так много.

— А я хочу попросить у него земли.

— Земли! На что тебе земля? Возделывать ее будешь? — насмешливо спросила я.

— Глупая ты лисичка! Возделывать ее будут другие, а я — собирать арендную плату, которая пойдет Таму, или ее можно разделить между нашими дочками. Нельзя же всю жизнь жить в башне, проедая подарки от знати, иначе придется питаться сплошной олениной да грызть шпалеры!

— Я бы не отказалась.

— Тебе, никак, в голову набились перья из этой перины. Но пока что я не буду просить у короля земли — время еще не приспело. Знатные еще мало меня знают и не подозревают, что я безобиден. Не хочу мутить воду.

— Не надо. Неужели они и впрямь думают, что ты для них опасен?

— Я для них опасен. Пожелай я — мог бы получить куда больше власти. Откуда им знать, что она мне не нужна? Сегодня я буду играть им на арфе — от чего у меня всегда делается смиренный и кроткий вид, и пусть они вспомнят, как Тристан играл перед королем Марком.

— Или как Давид играл перед Саулом. Сыграешь им свою новую песню?

— «Владычицу озера»? Пока нет, не то подумают, будто я похваляюсь своим путешествием в Страну эльфов.

— С какой стати? При чем тут Страна эльфов?

— Ну как же, фея воды с мечом.

— Так нечестно! Это мог сочинить любой музыкант…

Томас усмехнулся.

— Добро пожаловать к королевскому двору.

* * *

Кажется, мне удалось сделать сносный реверанс; так или иначе, никто не засмеялся. Я старалась не слишком пялиться по сторонам — точнее, конечно, разглядывала всех, но не в упор, а украдкой. В королевском зале яблоку негде было упасть, совсем как на ярмарке на Михайлов день, и публика самая разная, и гости, и прислуга, и певцы с жонглерами. В одном углу играли на виолах музыканты, но их было едва слышно за громкими разговорами, стуком тарелок и собачьим лаем. Я представила, как десять лет назад Томас старался приковать внимание короля, и от души его пожалела: видать, дело это было потруднее, чем он нам рассказывал.

Теперь король приветствовал нас сам; я в ответ постаралась и улыбнуться, и вести себя почтительно. Посмотрела на супругу короля — французскую королеву. Конечно, та была уже немолода, но держалась прямо, и наряд у нее был великолепный. Я верно угадала: платье мое было совсем не того покроя, что у дам из королевской свиты, но зато из парчи медного цвета и вовсе не поношенное, так что стыдиться мне перед ними было нечего.

Я знала, что королева всегда была добра к Томасу: он завоевал ее расположение, играл ей и ее свите, когда они шили. Теперь я убедилась, что в ее распоряжении предостаточно придворных музыкантов, и, быть может, любимцем королевы Том стал, потому что пригож собой.

— Поди сюда, моя радость, — сказала она с таким причудливым акцентом, что я едва ее поняла и решила было, что она подзывает Томаса, но тут он подтолкнул меня вперед. На всякий случай я снова сделала реверанс.

— Поездка была благополучна? На дорогах не слишком грязно? А покои, которые вам отвели, пришлись по душе?

— Да, ваше величество, госпожа.

Силы небесные! Я ведь толком не знала, как величать королеву лицом к лицу. Однако она не обиделась, значит, что-то я да угадала или не слишком ошиблась.

— А ты поешь или играешь на арфе, как Томас?

— Нет. госпожа. Я… э-э… фермерская дочка. — В моих краях это означает положение повыше, чем у странствующего барда, но тут я впервые заподозрила, что, может, и нет. — Я вышла за Томаса две осени назад.

— У вас есть малютки?

— Один, госпожа. — (Как Том называл ее, когда рассказывал о королевском дворе?) — Маленький сын, мадам. (Вот, точно, королеву полагается называть «мадам».) И с Божьей помощью будут еще.

Она перекрестилась — неуклюже, потому что пальцы у нее были полные, да еще унизаны тяжелыми кольцами.

— Господь позаботится о нем. Тебе повезло с супругом. Вас сосватал твой отец?

— Нет, мадам.

Тут королева впервые поглядела на меня пристально, а не как на очередное лицо из множества, с которыми у нее изо дня в день повторяются одинаковые беседы. Ее пронзительный взгляд мне совсем не понравился: слишком уж внимательно она меня изучала, точно тонкой иголкой прокалывала.

— В здешних краях женщины славятся как искусные ткачихи, — сказала она.

— Некоторые — да, — ответила я. Сама-то я не мастерица по этой части. Придворная дама, стоявшая за спиной у королевы, склонилась к ней, что-то шепнула на ухо, и королева улыбнулась.

— Тебе повезло с супругом, — повторила она. — Многие будут завидовать. И мало кто сумеет ответить ему отказом.

Я так и застыла с глупой улыбкой на лице, чтобы не выдать своих чувств; мне стало дурно, точно королева только что ударила меня в живот, а дать сдачи я не могла. Она думала, я сбежала с Томасом или он меня соблазнил и потому принужден был жениться, и что у меня нет приданого и я ничего не умею. Разве могла я рассказать ей о гребне слоновой кости и о плетеном кольце из трехцветного золота? Я не знала, что сказать, что сделать, и могла лишь улыбаться — вот и улыбалась. Сомневаюсь даже, чтобы королева нарочно хотела меня обидеть, а если и нарочно, я ей никакого повода не подавала.

Тут я почувствовала, как Том поддерживает меня под локоть, и поняла, каково было маленькому Таму, когда он упал, а я его подняла: неважно, что случилось, но теперь все хорошо и мне ничто не угрожает. Я взяла мужа за руку. Какими бы колючими взглядами и словами мы теперь ни обменялись с королевой, Том был рядом — теплый, надежный.

— Томас, — сказала королева, — и вновь добро пожаловать ко двору.

Он с поклоном поблагодарил ее.

— Я рад снова видеть ваше величество.

Она приподняла брови, ожидая, не скажет ли он чего еще, прежде чем сама она заговорит снова. Но он не пожелал больше ничего говорить. Она слегка надула губы и фыркнула.

— До нас дошли удивительные вести о тебе, Томас. Говорят, ты получил новый дар, многократно превосходящий твои таланты в музыке и стихосложении. Рассказывали даже, будто твои струны звучали в самой Стране эльфов.

— Да, кое-кто рассказывает и такое, — ловко ушел он от ответа.

— Поздравляю тебя с невестой.

— Благодарствую, ваше величество. Я знаю Элспет с тех пор, когда она была еще совсем крошкой. Мы давние друзья.

Тут комок, который, оказывается, стоял у меня в горле, растаял и пропал. А королева улыбнулась мне уже куда любезнее.

— Долго же тебя не было, Томас.

— Мадам, я бы явился, если бы мог. Я не забыл, что обещал к Рождеству сочинить любовную песню, которая опровергла бы оскорбительные утверждения сэра Лайонеля, будто бы женщины вероломны и неверны. Надеюсь, вы не назначали в точности, к какому именно Рождеству с меня причитается эта песня, иначе я нарушил клятву и честь моя погибла!

— Увы! — радостно воскликнула королева. — Сэр Лайонель отбыл на север, обзавелся потомством и обосновался там; и его воззрения на любовь нам более ни к чему.

— Невелика потеря, — заметил Томас. — Но, когда я потолкую с вашим коронованным супругом о его деле, возможно, ваше величество позволит мне исполнить новые песни, которые я привез ко двору.

Она улыбнулась — и преобразилась: казалось, улыбается другая женщина, такой беспримесной и искренней радостью сияло ее лицо.

— Да, я хочу, чтобы ты спел.

Я умирала от голода и надеялась, что беседа вот-вот закончится и мы наконец сядем за стол и поедим, как все. В пиршественном зале веяло не только множеством людей и собак — я различала упоительные ароматы мяса и пряностей. Уголком глаза я видела, как туда-сюда носят блюда и подносы, а на них — самые лакомые кушанья.

— Дорогие друзья, — сказала французская королева, словно прочитав мои мысли, — вы, должно быть, устали и к тому же проголодались. Хотя я и рада встрече с давним другом, но невежливо будет задерживать вас дальше.

— Мадам, — Томас поклонился, — я счастлив, доставить вам радость.

Она снова как будто ждала еще каких-то слов и не дождалась. И сказала:

— Ах, Музыкант, годы притупили твое остроумие, ты уже не так речист, или это жизнь среди крестьян, фермеров и деревенских жителей так изменила тебя?

— Ни то и ни другое, мадам, — пришлось ответить ему. И вдруг спокойствие мое пропало, как не бывало, и я вцепилась ему в рукав, точно орлица когтями, так яростно мне захотелось его защитить.

А любопытная королева слегка насмешливо продолжала:

— Мне не представить, чтобы ты научился подобным манерам при королевском дворе в Стране эльфов. Там ведь не столь варварские нравы? Или ты привык таким тоном отвечать знатным эльфам?

Я и правда верю, что она не думала причинить ему боль: королева была легкомысленна, привыкла, что ей все потакают и уступают. Но сама я ощутила, как все тело Томаса напряглось — он не позволял правде сорваться с языка. Да, не сразу он снова научится хитрому трюку — отражать прямые вопросы шутливыми уклончивыми ответами; пока что они еще застают его врасплох, и он цепенеет, не зная, заговорить или промолчать.

А потому я ответила за него:

— Мадам, мой муж не совсем здоров. Когда мы уезжали, он был в лихорадке, и, боюсь, путешествие подточило его силы.

Тут королева всем своим видом выразила, что сожалеет о сказанном, и отпустила нас. Мы снова поклонились, и кто-то из прислуги проводил нас к столу на другом конце зала, подальше от королевского помоста.

— Королева она или нет, — пробормотала я мужу, — а ума у нее ни на грош.

Он крепко прижимался ко мне и молчал. Но все-таки озорно улыбнулся: видно, солгать мне удалось ловко, в самый раз для королевского двора.

Нас двоих усадили между молодым секретарем какого-то вельможи, которого интересовали только разговоры о волчьей охоте, и худосочным человечком, — этого интересовала только еда, и он то и дело поглядывал на меня, будто опасался, что я это пойму. Но я и сама слишком проголодалась и ела с аппетитом. Нам, конечно, подали не все кушанья, какие стояли на королевском столе, но все равно столько мяса и пряностей сразу я никогда не видела даже на графской свадьбе.

Томас между тем говорил секретарю:

— Нынче осенью волки в Ламмермурских холмах не появятся; хотите поохотиться, поезжайте дальше к северу.

— Да быть того не может! — с жаром воскликнул юноша. — Прошлой осенью их были целые стаи.

— То прошлой осенью, а в этом году иначе.

— Какое самомнение. Вы сказали, вы музыкант? Не хотите побиться об заклад насчет волчьей охоты?

— Сомневаюсь, — Томас глянул на меня, — чтобы моя жена одобрила такую затею.

— Чепуха, — я оторвалась от яблочного пирога с корицей. — Твоя жена одобряет эту чудесную затею. Я верю в тебя всем сердцем, любовь моя. А вы, сударь, приедете в Эрсилдун, в башню Лермонт, и привезете нам волчью шкуру, а мы в ответ закатим вам пир… или нет.

Позже, уже наедине со мной, Томас заметил:

— А ты у нас, если дать тебе волю, показываешь зубки.

— Благородные платят тебе за предсказания; пусть и их прислуга тоже платит. Кроме того, он пришелся мне по душе. Я охотно приму его у нас.

— Это лишь потому, что ты пока с такими мало знакома. Уверяю тебя, здесь их десятки.

Но тут Томас ошибся — позже Дункан стал нам добрым другом; дети его обожают, а он умудрился убедить Йэна, что, если выучишься грамоте, вовсе не обязательно мигом превратишься в монаха. А теперь, когда лорд и покровитель Дункана стал влиятельным лицом, он наведывается к нам не только поохотиться на волков.

…Тем временем блюда сменялись все реже, пир близился к концу, и посреди зала пошли выкидывать свои коленца плясуны, актеры и жонглеры. Сама-то я после сытной трапезы на такое бы смотреть не стала, но придворные, несомненно, к подобному зрелищу уже привыкли.

Томас подождал, пока выступил певец, его сменили танцоры, за ними — ученая собачка, потом — музыканты с колокольчиками, и только затем вызвался спеть сам: то была вежливость — он ведь не попытался опередить придворного певца. Томасу принесли его арфу, и вот он сел посреди зала лицом к королю и королеве. Конечно, мне случалось слышать его пение дома и при графском дворе, но в таком многолюдном собрании — впервые. Не знаю, волновался ли он, а я — очень.

Пальцы Томаса пробежали по струнам, и вскоре зал притих — за весь вечер никого здесь не слушали так внимательно. Уже стемнело, зажгли факелы. Когда Томас доиграл мелодию, по залу разнесся гул — заговорили все, и те, кто помнит Томаса с прежних времен, и те, кто знал его недавно, когда он странствовал, и те, кто слышал о нем лишь с чужих слов. По мне, так в свете факелов он гляделся сущим эльфийским принцем — задумчивые глаза, тонкие пальцы на струнах, длинные волосы по плечам… Впрочем, настоящего эльфа я ни разу не видала.

Теперь Томас запел незатейливую песенку, деревенскую, о встрече двух влюбленных. Я так понимаю, не всякий менестрель запоет деревенские песни в благородном собрании, но Томас всегда пел. Потом решил покрасоваться и спел кое-что из своих стихов о Тристане. Теперь музыка заворожила меня, как и всех остальных, и я уже ничуть не волновалась за Тома. Худосочный обжора рядом со мной увлекся так, что даже перестал скатывать хлебные шарики и тоже слушал как зачарованный. А королева прямо любовалась Томасом.

Тут он передумал и все-таки запел «Владычицу озера».

Песня была длинная, саму легенду все знали, но Томас кое-что в ней поменял: теперь фея-возлюбленная молодого короля одновременно была и матерью его самого верного рыцаря и предсказала каждому его судьбу, напророчила, что супруга молодого короля станет любовницей рыцаря и принесет им всем великое горе. Но, как мы знаем, ни король, ни рыцарь предупреждению не вняли, хотя песню Том прервал несколько раньше — внезапно, когда фея озера говорит королю:

Даже молодой секретарь и тот сидел разинув рот, завороженный песней. Когда Том допел, королевский паж лично поднес ему вина с монаршего стола. Но мой сосед, худосочный человечек, вдруг разволновался из-за песни.

— Мудро ли это было — пророчить им такое? — сказал он, обращаясь то ли ни к кому, то ли ко мне. — Стоило ли?

— А музыка вам понравилась? — осторожно спросила я.

— Да, разумеется, — нервно ответил он. — Но супруг ваш знает больше, чем говорит.

Меня взяло любопытство, однако я вполглаза следила за Томасом.

— Так ведь и все знают больше, чем говорят?

— Он не слишком горд, чтобы пускать в ход свой дар пророчества по любому поводу, даже в песне, а это само по себе гордыня и похвальба. Прочие скажут — подумаешь, всего лишь музыка. Что ж, будем надеяться, что так.

— Что опасного, если он сделал песню из старинной легенды?

— В нашем мире — ничего. Но запомните, госпожа, — и вдруг его острое личико, похожее на крысиную морду, оказалось совсем рядом, — есть Холмы, в которые лучше не углубляться.

— Полагаю, — холодно ответила я, потому что, по правде говоря, он меня напугал, — вы слишком много себе позволяете.

«Разве Томасу что-то угрожает? — подумала я. — Он под защитой королевы эльфов. Она не только не взяла с него клятву молчать — напротив, пожаловала ему дар истинной речи».

— Может, и так, — прошипел человечек. — Но я видел обитателей Холмов, и они не ведают доброты.

Томасу я обо всем этом так и не рассказала; собиралась, да как-то не вышло. Когда он вернулся и сел рядом, худосочный человечек вновь принялся катать и жевать хлебные шарики. Он смахивал на пожухлый лист, а Томас сиял здоровьем и молодостью, весь лучился от похвал и благосклонности короля, от прекрасной музыки, которую рождали его руки и сердце.

Король прислал за ним на другой день — расспросить о судьбе, которая ожидает его врага, молодого английского монарха. Я опасалась, как бы и королева из любезности не потребовала меня к себе. По рассказам Тома я воображала, что она дни напролет проводит за шитьем, а этого мне и дома хватало. Но никто меня не потревожил. Я разгуливала по замку и любовалась на картины, а если не знала, что изображено на той или иной шпалере, так придумывала историю сама. Только раз вышла неприятность: меня вдруг остановила богато одетая дама, схватила за руку и потащила в уединенную нишу к окну.

— Сделай мне амулет! — потребовала она, даже не поздоровавшись.

— Какой амулет?

— Сама знаешь. Такой, чтобы он вновь полюбил меня, как прежде.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Вы не за ту меня принимаете.

— Я знаю, кто ты — ты жена Барда.

— Да, я жена Барда, но я не ведьма! — ледяным тоном отрезала я. — А если вы потревожите Томаса такими вопросами, он… он вас просто на смех поднимет, — честно закончила я. — Ступайте своей дорогой, — прибавила я уже помягче, потому что она заметно опечалилась, — придумайте что другое: заведите новые духи или нового возлюбленного.

Когда я описала Томасу эту встречу, он и правда покатился со смеху.

— Ничего, мы еще выпестуем из тебя ведьму! Ты дала даме совет получше, чем я королю. Он все твердил: «Что мне делать?», а я ему в ответ: «Откуда мне знать». Так что придворным прорицателем мне все же не бывать — и оно к лучшему. — Он посмотрел в окно, прорубленное в толстой каменной стене, посмотрел в сторону холмов, на запад. — Поскорее бы домой…

Я взяла его руки в свои.

— И золото, и королевская похвала тебе не в радость?

— Нет, — сказал он, — этот двор мне не по душе.

И мы возвратились в свою чудесную крепкую башню, а все, кто хотел спросить у Томаса совета, приезжали к нам сами; и когда граф Марч наезжал в свой замок на другом конце города, мы навещали его, беседовали и слушали музыку Тома. Я про молодого графа, а не про его отца, который первым вознаградил Томаса за пение в замке. Молодой Марч — добродушный, деловитый и не обидчивый: я запросто поддразниваю его тем, что в замке у него нет гобеленов и шпалер.

* * *

Все это чудесные воспоминания, которым мы предаемся, если начинаем беседу. Но есть и такое, о чем лучше не упоминать; вот, например, случай, когда я почувствовала, что снова теряю Томаса. В сравнении с тем, каково ему сейчас, то давнее воспоминание чуть ли не сладостно: оно — игрушка на потеху памяти, яркая погремушка. Я храню его и верю — сам Томас примирился со случившимся. Он знает меня лучше всех на свете, но я передумала и повидала такое, о чем даже Томасу Правдивому знать не надо.

Случилось это в снежный день святого Мартина, когда Там был еще совсем малыш. К нам во двор, бряцая оружием, въехал целый отряд. В окрестностях было неспокойно, и мы привыкли, что путешественники ездят с вооруженной охраной. Я шила у себя в будуаре. Как хозяйке дома, мне полагалось обучать служанок хозяйственным премудростям, хотя в большинстве своем они орудовали иголкой и ниткой куда проворнее меня! За шитьем мы пели. Бете как раз доделала очередную рубаху и хотела взять и закончить за меня мою; мы в шутку тянули ее каждая к себе, когда внизу застучали копыта — глуховато, по снегу.

Я и глаз от шитья не подняла: может, это граф Данбар, а может, нет — поговаривали, будто он возвратился из Джедборо от короля (а он больше всего любил посиживать у нашего очага, пережидая суматоху, которую поднимали в замке в честь его прибытия). Но Бете вскочила, подбежала к окну и как закричит: «Госпожа, гербовые цвета!» — даже позабыла, что мы боролись за рубашку, но победа эта мне оказалась ни к чему: я тоже встала и, позабыв о шитье, кинулась к окну.

Да, эти цвета я уже когда-то видела: желто-зеленые наряды, знамена и конская сбруя; может, на большом празднике в Роксброхе, куда мы ездили навестить герцога и где Томас пел. Гербовые цвета друзей, которые часто у нас бывают, мне знакомы наперечет; но в Роксброхе разноцветных знамен и одежд было великое множество — ни дать ни взять цеховой праздник красильщиков, а уж имен там звучало столько, что я все и не упомнила.

— Ступай на кухню, — велела я Бете, — скажи, чтобы подогрели гостям питье, а ты, Нан, скажи Уилли, чтобы развел очаг в зале и получше позаботился о лошадях. Я сейчас только надену свежий чепец и мигом спущусь.

Томаса я отыскала в нашей спальне — он играл с маленьким Тамом, самым хорошеньким, своевольным мальчонкой шести лет, какой когда-либо таскал пирожки за спиной у матери… хотя и эти шалости он проделывал с серьезной миной. Сейчас они строили из нашей перины целую страну.

— Подними вот тут повыше, — говорит Томас, — получится славная гора, а вот здесь тогда пустим по долине речку.

— Речку с настоящей водой, пап?

— Ты хочешь по-настоящему намочить постель?

Я хотела было сказать, что Там сейчас покатится со смеху и потом от него уже никакого толку не добьешься, но мне было не до того, я переменяла чепец.

— Надела набекрень, — не оборачиваясь, заметил Томас.

— Так поправь его мне, — я глянула, как он распростерся на постели, ленивый, растрепанный, и подумала — до чего не ко времени эти гости и как не хочется возиться с этим чепцом. Но Томас помог мне.

— Том, — спросила я, — чьи это цвета — зеленый и желтый?

— Яда и змеи, — ответил он. — Не шевелись.

— Нет, я тебе не загадки загадываю. К нам во двор въехал отряд. Ой!

— Мама намочит постель! — взвизгнул, подпрыгивая, Там.

— Это цвета Эррола, — ответил Томас.

Я сердито покосилась на мужа, что не одернул мальчонку, но Том на нас уже не смотрел; взгляд его был обращен внутрь — как всегда, когда он что-то провидел. Однако лицо у него напряглось, будто он узнал скверные новости; а обычно если на него находило предвидение, то такого не бывало. Я притронулась к его щеке — холодная.

— Том, — говорю, — я должна спуститься и поздороваться с ними.

Он вдруг повернулся и как прыгнет на маленького Тама.

— Помогите! Великан пришел разрушить нашу страну! — И давай оба кататься по перине.

— Том! — взывала я к его вниманию и, хоть он прикидывался, будто меня не слышит, знала — прекрасно слышит. — Я сейчас же иду принять Эррола. Ты можешь спускаться или погодить, но я уверена — явился он повидать тебя, а не меня.

Том поднял руку, словно хотел затеять спор.

— А ты не ходи. Пусть граф Эррол сам пошлет за тобой и объявит о своем прибытии, как подобает знатному лорду.

— Том, — возмутилась я, пока малыш Там хихикал. — Так нельзя. В здешних краях это невежливость. Том, даже в Роксброхе супруга герцога вышла нам навстречу. Ты хочешь, чтобы я превзошла ее надменностью? — Я ведь толком не знала, как полагается себя вести по этикету. За семь лет в браке с Бардом я еще не выучилась быть достойной хозяйкой в доме провидца.

Не в обычае Томаса было давать посетителю от ворот поворот. Если бы он не дурачился как мальчишка, я бы насторожилась. Появление Эррола чем-то его напугало или разозлило. С тех пор, как Том побывал в Ином краю, да и после нашей свадьбы, он порой уезжал куда-нибудь ко двору знати. И если его правдивость задела кого из них, отчего все больше и больше находилось тех, кто просил у Томаса предсказаний — ведь они могли услышать как желанное, так и нежеланное?

Вот знать и повадилась к нам домой в Эрсилдун, за советом к Томасу-Провидцу, потому что им не терпелось узнать правду. Кое-кто уезжал от него обрадованный, кто-то — опечаленный, а кто и попросту озадаченный его туманными загадочными ответами. Ведь Томас, по его собственным словам, неизменно отвечал на любой вопрос правдиво, если вообще решал ответить, но только не всегда говорил все, что ему было известно. Лишь раз случилось так, что посетитель упрется и напрочь отказывается уходить. А сэр Джон Адорн и вовсе взял нас в сущую осаду: мы натерпелись страху, потому что он решил увезти Томаса с собой и сделать своим личным предсказателем. Тогда Том предрек ему такую судьбу, что сначала сэр Адорн едва не поубивал нас, но потом перепугался и сбежал, проклиная каждый камень нашего жилища. А граф Марч выследил и настиг его среди холмов, и изо всех людей сэра Адорна оставил в живых ровно столько, чтобы те сумели поведать, какая участь грозит тому, кто пытается принудить Томаса-Барда.

Если бы приезд Эррола тоже сулил подобную опасность, Томас бы это предвидел и сказал мне прямо сейчас. Но то, что страшило моего мужа, не грозило никому из нас. И все же я потянула его за руку, чтобы поднять с постели.

— Том, пойдем вниз со мной.

Маленький Там попробовал было вцепиться в нас обоих и заодно в постель и перину, но я велела ему ступать к няньке, а сама спустилась в холл, крепко держа Томаса за руку.

Конечно, можно было напрямик спросить Томаса, в чем загвоздка (а может, он и сам бы мне сказал!). Еще несколько лет назад я, не колеблясь, потребовала бы ответа. Но с тех пор я научилась почтительности: если Том молчит, так тому и быть — не пустяк задавать вопрос тому, кто не может ответить неправду.

Холл у нас небольшой — не то что у короля или графа, и весь его заполнили незваные гости, все еще грязные с дороги. Они грелись у очага и угощались горячим питьем, которое подносила прислуга. Желто-зеленые одеяния сейчас, в разгар зимы, гляделись на диво по-весеннему, будто их владельцы прямиком перенеслись с майского праздника.

Все они обернулись к нам — и из вежливости, и из любопытства. Ну, и кого они увидели? Высокого, стройного, темноволосого, на диво моложавого мужчину с сумрачными, всезнающими глазами, а рядом рыжеватую остролицую женщину в безупречно приколотом чепце (хотела было еще раз его поправить, да сдержалась). Томас вдруг покосился на меня с улыбкой, точно хотел успокоить: чепец сидит ровно. Не знаю уж, все ли мужья так умеют, может, и да; сама-то я нередко безо всяких вопросов знаю, что у Тома на уме, а я никакая не провидица.

— Всем, кто пришел с миром, — сказала я, — добро пожаловать под наш кров.

Тут они расступились, словно траву разметало ветром, и я увидела того, кто стоял ближе всех к очагу. Думала, то будет грозный лорд Эррол, а передо мной предстал лишь юноша, почти мальчик, темноволосый и тонкий.

— Госпожа, благодарю за ваше гостеприимство, — сказал он. Держался гордо, а мантия была оторочена мехом. — Я привез привет Томасу-Барду, эрсилдунскому провидцу, и его супруге от графа Эррола.

По голосу я поняла, что он постарше, лет четырнадцати-пятнадцати, в самый раз для посланца от знатного лица.

Томас рядом со мной окаменел. Я незаметно покосилась на него, и у меня самой сердце превратилось в холодный камень, потому что Том смотрел на мальчика чуть ли не в ужасе. Кроме меня, никто этого не заметил — ведь никто и не знает Тома как я, — прочие увидели лишь вежливое лицо хозяина, а для меня оно было как вопль отчаяния. Поэтому гостя я поблагодарила сама, а Томас пусть с достоинством молчит. Я не знала, сердиться ли на него, или в самом деле есть чего пугаться, а потому просто старалась вести себя как гостеприимная хозяйка. Оказалось, посланец Эррола привез с собой только что настрелянную дичь, чтоб было чем накормить свиту. Я отвела ему особый покой. Он согласился, что свите его лучше переночевать в деревне, чем всем скопом у нас в холле.

— Превосходно. — Все было улажено. — Тогда, если вы будете столь любезны подождать здесь, юный… сэр, — неуклюже закончила я. Посланец по юности и неопытности забыл представиться. Но запинку мою заметил и сообразил, в чем причина.

— Меня зовут Хью Драммонд Карнеги, Эррол, сын Эррола. Граф, мой отец, прислал вам подарки и пожелал, чтобы я посоветовался с провидцем.

— Милости просим, — повторила я. Внезапно мне померещилось, что я уже видела мальчика когда-то раньше. Но нет, вряд ли: того, кого я с трудом припомнила — а тогда даже не знала, кто это, — я видела, когда он был старше Хью. Загадка не давала мне покоя, точно неуемный зуд. Может, я встречала не этого паренька, а кого из его родни? Правда, мы ни с кем из Эрролов, Драммондов и Карнеги не знакомы.

И Томаса спросить прямо сейчас было никак нельзя. Я простилась с молодым Эрролом, а Томаса решительно повела за дверь.

— Вот что! — прошипела я, едва мы остались наедине. — Это сын самого графа Эррола, он явился за советом и доверяется нам. Тебе нечего бояться, какие бы мрачные секреты ты от меня ни таил. Так что хватит дрожать, как загнанный горностай, и постарайся сегодня вечером вести себя любезно!

Томас вскинул голову и взглянул на меня свысока.

— Разве я говорил, что встревожен? Милая, если бы нам грозила опасность, я бы тебе сказал.

Я вскипела. Он думает, если я не прорицательница, так не вижу того, что у меня перед носом? Но сдержалась и пошла на кухню — проследить, как там стряпают ужин: ведь начали-то с пирогов для семьи и прислуги, а теперь готовили целый пир из дичи на всех гостей.

Молодой Эррол, судя по всему, в развлечениях не нуждался. Вечером, когда накрыли на стол, в зал галопом выбежал наш Там, а за ним шел Эррол, и оба превесело болтали. Там без умолку трещал про своего Тоби — он давно уже выдумал себе пони, которого якобы навещал в конюшне и разъезжал на нем по окрестностям. Эррол охотно подыгрывал малышу. До меня донеслось:

— Ну да, лошади больше пони, но это вовсе не значит, что они добрее.

— Тоби поскачет куда я скажу, — хвастался Там. — И я всегда угощаю его яблоками. А твоему коню дают яблоки? Моему да.

Сын Эррола улыбнулся каким-то своим потаенным мыслям, а меня снова кольнула смутная догадка. Откуда мне знакомо это выражение лица — будто он сам себя развлекает и тем доволен? Но кого мог напоминать мне графский сын? И не подумает ли гость дурного, раз сын Томаса Правдивого плетет столько небылиц? Пони, которого кормят яблоками, подумать только!

Там подвел Хью Эррола к столу и по всем правилам усадил по правую руку от меня, да так воспитанно и серьезно, что я с трудом сдержала улыбку — малыш только что болтал и вдруг в одно мгновение переменился. За столом наш Там прислуживал вместе с остальными мальчишками — не сомневаюсь, что и юный Эррол в свое время тоже прислуживал за столом у отца. Удивительно, что сыновья менестреля и графа получили такое воспитание! Таму все это давалось легко — он подождал, пока его отец усядется, и только тогда пошел за вином.

Я встревоженно глянула на Томаса. Но затравленное выражение сошло с его лица, беспокойство отпустило его; он был любезен и приветлив, как подобает доброму хозяину. А мясо, которое привезла свита Эррола, оказалось превосходным; я подумала — надо будет отложить немного, послать Мег и Гевину, им редко удается такого отведать.

Когда Эррол повернул голову, я заметила, что он вплел в темные волосы синюю ленточку. Не знаю, полагается ли, но я не сдержалась и похвалила ее, а мальчик весь зарделся.

— Да, — сказал он ломающимся голосом. — Это от… двоюродной сестры. Леди Элизабет Драммонд. Подарила в дорогу.

Любовный узелок, догадалась я. Слышала про такое только в песнях, а вот чтобы кто взаправду носил — ни разу не видела. Эрролу рановато было заводить любовные приключения.

— Юный рыцарь, который отправился в путь с талисманом от дамы сердца, — произнес Томас, и так у него это красиво вышло — ну совсем как в песне.

Не иначе, как сказал он сущую правду — и верно, мальчик так и просиял. Может, голова его была полна рыцарских подвигов, а вовсе не любовных мечтаний.

«Элизабет Драммонд, — повторила я мысленно и выпалила: — Да ведь я ее встречала!» Ну, честное слово, я не лучше Томаса — так выдавать себя. Но я и правда ее видела. В аббатстве Мелроуз, куда мы ездили на Страстную неделю. Она прибыла туда в паломничество, очень скромно одетая. Сразу видно, с характером, тихая, но строгая, и большие серые глаза под густыми темными бровями. Но девушкой, пожалуй, не назовешь. «Она намного…» — начала я и прикусила язык. Намного старше молодого Эррола. Уж явно не дама его сердца.

— Она красавица, — сказал молодой граф, стараясь, чтобы голос не дал петуха.

Томас улыбнулся мне — я такую улыбку читаю легко, как священник книгу. Он хотел сказать: «Видишь, как трудно умолчать о правде, когда она перед тобой?» Поскольку показать ему язык я не могла, то просто многозначительно прищурилась. Томас прикинулся, будто не заметил, а вслух любезно сказал:

— Мастер Хью обручен с леди Элизабет.

Гость наш слегка вздрогнул, оторопел, и на лице его яснее ясного было написано: теперь-то он впервые понял, что Томас и правда провидец.

— Она унаследует земли, которые примыкают к тем, что в приданом у моей матушки, — объяснил Хью. — Вот об этом я и приехал спросить вас…

— Знаю, — резко прервал его Том. — Но не сейчас.

Да он стал переменчив, все равно что погода над Шрам-горой! Вот только светило ясное солнце, миг — и небо затянуло черными тучами. Гость наш не знал, но таковы все провидцы; я знала, что Томас не хотел его обидеть, и подхватила разговор, чтобы резкость Тома сошла незамеченной.

Из беседы с гостем я выяснила, что у Хью пятеро сестер — одна родная, а четверо — сводные, от второй жены отца, и это не считая детей, умерших во младенчестве. Не диво, что отцу так не терпится поженить его с Элизабет Драммонд: не говоря о ее приданом, Эррол хочет, чтобы у сына был наследник, не то земли самого Эррола могут достаться любому из отпрысков его дочерей.

А что унаследует наш Там? Я поглядела на него: хвала Небесам, здоровый, умненький. После него у меня умерло еще двое младенцев, а Меган, нашу дочку, няньки и сейчас балуют в детской, пока я занимаю гостя. Во всяком случае, я на это надеялась. Я глянула на единственного сына Эррола, и вдруг по спине у меня пробежали мурашки. В этом хрупком, нежном теле — такой сильный дух.

— Томас, — вдруг сказала я, — мне надо немедленно проведать Меган. Я на минутку.

Он накрыл мою ладонь своей.

— Она спит, — произнес Том.

Ведома ли ему судьба наших детей? Возможно, он никогда не спрашивал себя об этом. Мне пришлось прикусить язык; но спрошу ли я Тома об этом, пока он жив? И ответит ли он?

— Том, — заволновалась я, — что маленький Там вытворяет с собакой?

Том разомкнул губы, потом помолчал, потом ответил:

— Ты ведь сама прекрасно видишь — кормит ее объедками. Этот пес его любимчик. Кавил?

— Кавал, — поправила я. — Да, знаю. Я не то хотела спросить, прости.

— Не извиняйся за мой дурной нрав, — тихонько отозвался он.

— Там! — сердито воскликнула я, чтобы отвести душу. Мальчик вскочил, подбежал ко мне. — Ты что это балуешься с собаками, когда гостям надо подать вино? — И вложила сладкий пирожок в его маленькую теплую ручонку.

Ужин закончился, и воины Эррола попросили дозволения встать из-за стола, чтобы развлечь нас. За ужином у нас играл местный деревенский скрипач, но мы всегда любопытствуем насчет музыки из других краев, поэтому охотно послушали песню, которую спел один из свиты — как Человечек-на-Луне так влюбился, что на Землю свалился. Прочие спутники Эррола уже не раз ее слышали, но обрадовались, убедившись, как она пришлась по душе нам и нашим домашним. Только маленький Там уснул, уронив голову прямо на живот спящей собаке.

Другой из наших гостей попросил скрипку и сыграл печальную песню. Я покосилась на Томаса — у него сейчас было особенное «менестрельское» лицо: он впивал в себя слова и старался запомнить мелодию. Скрипача сменил танцор: он сплясал нам зажигательную джигу, которой обучился на севере. Я охотно похлопала ему, а он раскланялся и нарочно для меня сплясал ее еще раз!

Удивительно, подумала я, откуда у них столько сил, ведь они провели весь день в пути. Но свита молодого Эррола все развлекала и развлекала нас, и все наши домашние и прислуга были в восторге, что мужчины, что женщины. Может, надеялись, и Том вызовется сыграть? Я-то знала — он сегодня не расположен браться за арфу. И уже хотела встать и подать знак, что ужин окончен, как вдруг один из воинов, разгоряченный вином, окликнул молодого графа: «Ну же, Эррол! Где твоя арфа?»

Том резко обернулся к мальчику, а тот пришел в ужасное смущение — оно и понятно. Однако быстро овладел собой и ответил: «Арфа там, где я ее и оставил — дома. Или у нас мало поклажи, Дэйви, и тебе присмотреть не за чем?»

Свита Эррола рассмеялась; молодой хозяин им нравился и к тому же, если только речь не шла о дамах, за словом в карман не лез. Тем бы дело и кончилось, но тут заговорил Томас:

— Я дам тебе арфу, если хочешь.

Даже мальчик расслышал в этих словах вызов. Я сжала губы; ну, Том, я с тобой потом еще потолкую! Какие бы давние счеты ни числились между ним и Эрролами, незачем вымещать старые обиды на мальчике, который не сделал Томасу ничего дурного.

Хью Эррол собрался с духом, чтобы возразить, задумался, а потом осторожно спросил:

— Но как я смогу играть на арфе у вас в доме, сэр?

— Вот именно, — вкрадчиво откликнулся Томас. — Как?

Эррол вскинул голову. Несмотря на малый рост, он умел поглядеть на остальных свысока, даже если все вокруг были его выше.

— Но, если вы просите, я сыграю, — ответил он.

— Превосходно, — негромко сказал ему Томас, а потом — на весь зал: — Я предоставлю тебе на выбор разные арфы, потому что арфа должна быть по руке.

Нашу прислугу отрядили за арфами. Свита Эррола оживилась, и я подумала: мальчик наверняка играет очень хорошо, не иначе! Произнести я и слова не могла — мне казалось, зал превратился в поле битвы, как на рыцарском турнире. И этот зал как будто был не мой, не в моем доме, и что затевает Том, я едва понимала. Ни гнева, ни страха во мне не было — я словно смотрела со стороны, как наяву разворачивается легенда. А в утешение себе сказала: чем бы эта история ни кончилась, Эррол совсем скоро уедет. Смутить гостя, привести в замешательство — вовсе не преступление, хотя и идет вразрез с законами гостеприимства. Но Томас рос, не ведая этих тонкостей. Я вдруг остро ощутила, что он всюду был чужаком, — скиталец, который повидал слишком много пиршественных залов, однако ни в одном не был хозяином.

Тем временем принесли арфы; Томас послал лишь за двумя, хотя скопилось у него гораздо больше. Одна была новая, большая, изготовленная в новом стиле… а вторая — его старая верная спутница во всех путешествиях. Ее я помнила: она была при нем, когда мы впервые встретились, и на ней же он играл, когда только вернулся из Страны эльфов.

На новую арфу Эррол даже и не глянул — сразу взял старую, принялся настраивать, и видно было, что умело, в отличие от многих рыцарей, которые горазды только наиграть песенку-другую, чтобы развлечь даму. Наконец, довольный настройкой, мальчик подождал, пока зал утихнет, и протянул арфу хозяину дома:

— Не сыграете ли, сэр?

Вот это выдержка! Лучший из двух арфистов всегда играет вторым. Томас протянул руку к арфе, но лишь чтобы взяться за нее. Миг-другой оба держали арфу, и ни один не выпускал, но и не забирал себе. Чтобы подстегнуть Томаса, мальчик сказал:

— Когда я был мал, матушка часто рассказывала, как вы чудесно играете — и о ваших выступлениях при дворе.

Томас вздернул подбородок, Хью вскинул голову, и вот тут-то в глаза мне бросилось то самое, что я никак не могла припомнить и понять: две руки на арфе и два одинаковых профиля — нос длинный, глаза властные, лицо гордое.

Я едва слышно ахнула и смолкла.

— Сыграй сначала ты, — сказал Томас.

Никто, кроме нас троих, и не понял, что тут брошен вызов. Свите Эррола было лестно, что их господину оказана такая честь. Эррол сел, взял арфу — в руках у него, такого изящного, она казалась больше, чем у Томаса, — и тронул струны.

В жизни бы не подумала, что замечу подобные тонкости, а только под пальцами Эррола арфа пела иначе. Он наигрывал медленно, точно нащупывая мелодию во сне. Но вот она проступила четче, и я ее узнала, однако никогда не слышала, чтобы ее играли так. Будто одну и ту же историю рассказывали два разных человека — предание о затонувшем городе Ис. Играл Эррол неторопливо, словно проверяя, как именно звук отдается от стен и разносится под потолком, и не спешил со следующей нотой, — пусть слушатели подождут. А потом поднялись морские волны, забили городские колокола, и Эррол с юношеским пылом ударил по струнам, так что крики чаек в конце песни уже терзали слух и последние волны гремели, как колокола.

Песня кончилась. Воцарилось молчание. Эррол стряхнул прядь темных волос со лба, будто только это его и заботило. Никто в зале не шелохнулся. Эррол поднял глаза на Томаса.

— А петь поешь? — спросил тот.

— Иногда, — ответил мальчик, и его неокрепший голос слегка дрогнул. Все же Эррол заиграл новую песню, бойкий аккомпанемент, под который запел негромко, но чисто:

Слушателям стало не по себе — они заерзали, зашептались. «Неподходящая это песня для дома Барда», — сказал кто-то. Мы все знали, что это история о том, как молодого рыцаря Тама Лина спасла юная Дженет из Картерхоу, носившая под сердцем его дитя — и спасла не от кого-нибудь, а от королевы эльфов, поработившей рыцаря своими чарами.

«Семь лет», — подумала я, и вот я уже не просто слушаю легенду, которая разворачивается передо мной, я попала внутрь самой истории. Ведь мы с Томасом женаты ровно семь лет. А по истечении семи лет… Меня сковал холод, ледяной холод. Кто этот мальчик? Да, он назвался сыном Эррола, но кто его мать? Откуда она, к какому двору принадлежит?

Те, кто не смотрел на Эррола, уставились на Томаса, гадая, что он предпримет. Бард сидел, не шелохнувшись, и слушал спокойно, точно перед ним обыкновенный менестрель пел обыкновенную песню.

И вот тут, когда я перенеслась из зала в далекий лес, погрузилась в песню, когда передо мной как наяву предстали и Дженет, и Там Лин, и эльфийская кавалькада, когда я услышала полночный звон колокольчиков в конской упряжи, тогда-то я поняла: мальчик унаследовал все таланты отца.

Музыка полилась более звучно, мелодия стала сложнее и причудливее — к Эрролу присоединился Томас. Они вели песню вдвоем: мальчик пел, а Томас подыгрывал, и басовые аккорды и тройные переборы большой лютни сливались с голосом маленькой и направляли ее. Никогда в жизни я не слышала подобного и уже не услышу.

Песня закончилась, но музыка все еще звучала. Они играли все ту же мелодию, меняя аккорды и целые фразы, кружа и кружа, уходя от нее все дальше — и вот ее было уже почти не узнать, но суть оставалась прежней. Друг на друга они не глядели — незачем было. Наконец, словно орел, кото рый поднимается на головокружительную высоту, а потом ловит воздушные струи и наконец медленно и величественно планирует вниз, они вернулись к изначальной мелодии, простой и незатейливой. Обе арфы смолкли одновременно.

По одному, по двое гости и наши домашние вставали из-за столов, приглушенно желали друг другу спокойной ночи и расходились спать, — как будто уже прямо здесь, сейчас, погрузились в сновидения. Вот теперь-то Эррол повернулся к Томасу и глянул ему в лицо. Томас все так же сидел за столом, слегка отодвинувшись и держа на коленях большую арфу, но глаз не поднимал. Мальчик посмотрел на него долгим, пристальным взглядом, не понимая, что случилось и что сказать. Он растерял все свои изысканные аристократические выражения, которые вдруг стали ненужными и бессмысленными. Наконец он подошел к нам и протянул арфу.

— Нет, — Томас посмотрел на него словно из дальней дали. — Оставь себе.

— Но я…

— Оставь.

Свою новую арфу Томас небрежно опустил на пол — потом кто-нибудь уберет на место. Он поднялся, пошатываясь, точно от хмеля или изнеможения. Но заметив, что Там уснул, прильнув к спяшей собаке, бережно поднял малыша на руки и стоял, баюкая его, а потом понес в постель.

Так что пожелать гостю спокойной ночи он предоставил мне. Мальчику, по лицу видать, страх как хотелось спросить про Томаса, но он промолчал, вот и хорошо — а то что бы я ему ответила?

Но сейчас магии в Эрроле не осталось и следа — той магии, что нисходит на истинного менестреля; а осталась лишь хрупкость и неуклюжесть, и оцепенелая завороженность музыкой и чарами самого Томаса. Я смотрела на Эррола — он мог быть чьим угодно сыном, обычной земной женщины.

Когда Томас вошел в спальню, я притворилась спящей. Он догадался, что я вовсе не сплю, но бывает притворство, с которым даже Правдивый Томас не спорит. Я не сердилась; может, он и это знал. Я размышляла, отсчитывала туда-сюда. Семь лет назад он вернулся из Страны эльфов. Еще семь лет в земном мире и еще два года до того, как я с ним встретилась. Шестнадцать. Неужели этому мальчику шестнадцать? Когда это случилось — до или после того, как мы с Томом впервые повстречались на холме?

Не диво, что он так страшился прибытия Эррола: ведь наследник Эррола — не родной сын графа. Томас соблазнил жену Эррола, и та прижила от него ребенка. Даже если Томас не знал о мальчике, о том, что между ними произошло, он помнил. Какова она собой? Кто в той семье невысок и темноволос — она или сам граф? Томас ровно дышал рядом со мной — он крепко спал. Я изнывала от беспокойства, но даже не шевелилась, боясь его разбудить.

Он не хранил мне верности. Пока я ждала его у Мег, принаряженная, с ленточкой в волосах, готовая к его возвращению в любой день, Томас где-то в других краях развлекался с другими женщинами. А потом исчез в Страну эльфов и пробыл там семь лет, и я отлично знаю, чем и как он служил королеве.

Я поворочалась с боку на бок, чтобы отогнать эту мысль. Томас ничего не услышал. Разумеется, о других я знала. Тем-то он отчасти меня и притягивал: перебывал возлюбленным у многих знатных дам, но снова и снова возвращался, чтобы гулять со мной по Эйлдонским холмам. Гулять, но не оставаться со мной. А еще ведь королева эльфов… Та самая, из песни про рыцаря по имени Там Лин — она и есть королева Томаса. Только я-то не прекрасная Дженет, я это знала. Томас женился на мне из сострадания, из жалости…

Во мраке бессонной ночи чего только не подумаешь — в голову упрямо лезет все самое дурное. Томас лежал рядом со мной и мирно спал, такой близкий и такой недостижимо далекий и молчаливый. Я могла бы растолкать его, разбудить или спросить на ухо:

— Что случилось? Кто он?

И Томас во сне разомкнул бы губы и ответил мне всю правду.

Я молча протянула руки и принялась водить ими по телу Томаса, покинутому душой, отправившейся в ночные странствия, и водила так, пока дух его не пробудился и воля бессловесно не последовала за духом.

Наутро за завтраком мы, все трое, выглядели усталыми — и Томас, и Хью, и я. Только Там был весел как птичка — он ведь крепко проспал всю ночь и большую часть вечера за ужином. Мы позволили ему болтать сколько душе угодно, и уж он молчать не стал.

— А мой папа знает все на свете…

— Там, тс-с-с!

— Знает, знает, это правда! Тебе надо только спросить его, что ты хочешь знать. И ни за что не задавай вопрос, если не хочешь услышать на него ответ. А у тебя есть папа, или он уже умер?

Хью перекрестился, отгоняя несчастье.

— Да, у меня есть папа. Все ли он знает, не могу тебе сказать, но порой мне кажется, что да. — И он ловко сменил тему: — Поедешь сегодня кататься на своем пони?

— Я катался на Тоби вчера. Мы отправились в Аравию и поймали обезьянку, но потом она убежала. — Ох, подумала я, только не обезьянка. Никаких обезьянок я сегодня не вынесу. — Мама, а можно мне обезьянку? У графини есть обезьянка из…

— Но ты не графиня Мар, — строго сказала я, зная, что подействуют мои слова ненадолго.

— Там, — сердито сказал ему отец, — будешь донимать маму обезьянкой, пойдешь к себе. Понятно?

— Да, сэр.

— Ступай играть с сестренкой. Ей можешь рассказывать что угодно.

— А она разговаривать не умеет.

— Тем лучше для тебя, разве нет?

Я глянула на Тома с упреком. Такое на него находит редко. Сколько раз я его просила не насмехаться над детьми!

Том вдруг повернулся к нашему гостю.

— Лорд Эррол прибыл в Роксброх.

Юный Эролл озадаченно захлопал ресницами.

— Я как раз направлялся туда — встретиться с ним.

— Да, но он прибыл раньше. Его гонец явится сюда нынче днем и сообщит, чтобы ты как можно скорее присоединился к нему. Там что, если хочешь потолковать о своем будущем, лучше нам приступить сейчас.

— Там, — я взяла малыша за руку. — Пойдем-ка поучим Меган разговаривать.

Чуть позже Хью Эррол застенчиво заглянул ко мне в будуар. Перед отъездом он хотел вручить мне кое-какие подарки, а согласно предвидению Томаса, отцовский гонец должен был прибыть в самом скоро времени. Я была одна и праздно смотрела в окно на заснеженные поля. Эррол подарил мне ткань на платье, перчатки, швейные иголки и нож с перламутровой рукояткой. Лицо его светилось затаенным торжеством: судя по всему, Томас предсказал ему благоприятное будущее. Но это сходство с отцом! Оно то возникало, то исчезало, то мерещилось мне, то пропадало; я никогда не замечала за Томасом такой неуклюжей и дружелюбной любезности, какая отличала мальчика.

Эррол произнес:

— В следующий раз, госпожа, когда встретитесь с Элизабет Драммонд, она уже будет моей женой. И родит мне сына, я верно знаю! И вы приедете к нам на крестины!

— Нет. — В комнату вошел Томас. — На крестинах нас не будет. Поэтому крестильный подарок я подарю тебе прямо сейчас. — Он протянул Хью простое серебряное кольцо, как раз на женский пальчик. Кольцо это я раньше не видела.

Я начала было:

— Где ты его… — но осеклась, потому что привыкла не договаривать вопросы.

— Сэр, — возразил Эррол, — вы мне уже столько дали, куда же…

— Оно не для тебя, — упрямо ответил Томас. — Для мальчика. — И вложил кольцо в ладонь Хью.

Я набрала в грудь воздуху, но это не помогло. Мир потонул в сумраке.

— Томас, — осторожно спросила я, — где ты взял это кольцо?

Томас посмотрел на меня пристально.

— Получил от Мег, — ответил он, — семь лет назад.

Никогда еще мой муж не был так близок ко лжи, но все-таки не солгал, а извернулся. Я не стала расспрашивать его при госте, а вскоре явился и гонец графа Эррола из Роксброха.

Прежде чем младший Эррол со своим отрядом отбыли, я накормила их перед дорогой. Поели они наспех, стоя, готовые отправиться, потому что если поторопятся, то будут в Роксброхе к закату. Я не знала, как говорить с Томасом, когда мы останемся наедине. Да и что я смогу, только задавать вопросы? А он в ответ лишь сожмет губы и ничего не ответит. И этого я не вынесу. Ведь какая мне разница, чей отпрыск молодой Эррол, когда мой муж рядом и мы у себя дома, под защитой крепких стен нашей башни? Единственный вопрос, что терзал меня, был: «Отчего ты не сказал мне правду вчера ночью, когда уже всё знал?» И отчего Томас попытался солгать мне сегодня? Мы так давно знаем друг друга, и чем я провинилась, если он до сих пор мне не доверяет?

Я взглянула на Томаса и застала врасплох: он смотрел на юного Хью. Ни холодности, ни придирчивой строгости — лишь тоска и печаль явственно проступали на его лице. Кусочек хлеба раскрошился у меня в пальцах.

Эррол готовился проститься с Томом; в руках у него была подаренная Бардом арфа, на пальце кольцо, но держался он как всегда робко. Меня мальчик отблагодарил за гостеприимство по всем правилам, а Тому сказал:

— Мой отец прислал подарки провидцу. Но я должен подарить что-то от себя музыканту. — Отстегнул от плаща золотую брошь — булавку с рубиновой головкой — и протянул моему мужу. — Матушка всегда говорила, что ваша музыка — настоящие чары. Теперь я знаю — она нечто большее.

Томас взял брошь.

— Благодарю. Похвала истинного музыканта — редкостная драгоценность, она радует душу. Я буду носить эту вещицу у самого сердца и всегда помнить о том, кто ее подарил.

Я не стала ждать, пока он обнимет сына на прощание. Поспешно вышла из башни Барда и отправилась за пределы Эрсилдуна, чтобы побродить по заснеженным холмам, как делала еще в девушках, в те времена, когда не успела связать себя брачными узами ни с одним мужчиной. Пронизывающий холодный ветер все так же свистел под необъятным куполом неба; колючий кустарник стелился по холмам. Вдалеке я различила отряд Эррола — всадники в своих по-весеннему ярких одеждах тянулись по дороге в Роксброх. Но я шагала все дальше и дальше от города, чтобы забраться в глушь, где нет ни души. Вспугнула косулю, видела горностая, кролика и лису.

Домой я вернулась замерзшая и промокшая. Чего только не насмотрелась на холмах: видела и терновник в ледяных доспехах, и черную ленту ручья, катившего свои воды под серебряной корочкой льда. Руки у меня обветрились и покраснели, а подол позванивал прилипшими льдинками.

Я как раз сушила ноги у очага в будуаре, когда вошел Томас. Не сказав ни слова, наклонился ко мне — помочь. Сквозь холщовое полотенце я чувствовала силу и тепло его рук. В очаге потрескивали дрова. Кудри Томаса щекотали мне колено.

— Отчего ты не сказал мне? — спросила я.

Может, он нарочно прикинулся, будто понял, да не так.

— Я и не знал, что у меня есть еще сынок. Сообразил, лишь когда увидел. А ты — за ужином.

— Но ты чего-то испугался даже после того, как увидел его. А когда вы состязались в пении, ты попытался его унизить…

— Нет. — поспешно сказал Томас. — Не то.

Я лишь хотел удостовериться… много ли он унаследовал от меня.

— Ну, так ты получил ответ на свой вопрос. Доволен, Томас?

Он не проронил ни слова, и я продолжала:

— Неужели ты и вправду считаешь меня такой злюкой и ждал, что я невзлюблю мальчика, которого любишь ты?

Рука его замерла — пальцы крепко сжали мою щиколотку.

— Прошу, не надо, — сказал он совсем тихо, но я расслышала.

— Почему? Что ты от меня скрываешь? — Я испугалась и оттого рассердилась. — Что за тайну? Кого защищаешь? — Я схватила его за волосы. — В чьей постели уродился этот маленький бастард? Кто она, зачавшая его с тобой?

— Разве это важно? — жалобно сказал Томас. — Ее уже нет.

— Важно, потому что я спрашиваю, — в ярости настаивала я. — Разве раньше я задавала тебе вопросы? Хоть раз упрекнула в таком? Томас, целыми днями и ночами я только и делаю, что прикусываю язык — только бы не спросить лишнего, только бы не докучать тебе пустяковыми вопросами. И вот теперь, когда дело и вправду важное, ты молчишь как рыба и не желаешь мне ответить.

— Ты торгуешься? — сердито спросил он. — За каждую сотню вопросов, оставшихся без ответа, хочешь получить один ответ по своему усмотрению? Кто придумал правила этой игры?

— Да никакая это не игра! — воскликнула я.

Неужто для тебя все на свете игра? Так-то ты нас видишь — как фигурки в игре?

— Нет, — сказал он, и ноздри у него побелели от гнева. — Но хотелось бы, чтобы, когда я пожелаю, меня оставили в покое.

— Будет тебе покой, — отрезала я. — Сколько угодно покоя. Спи один, ешь один. Видеть тебя больше не могу.

Он поднялся и вышел. Еще два дня мы не перемолвились и словом, и я по-прежнему невыносимо злилась. Нет, я злилась все сильнее и сильнее: каждый знак пренебрежения, любой пустяк, какой меня когда-либо раздражал, — все падало в эту бездонную копилку обид, за которые я теперь мстила ему своим молчанием. Сначала мне хотелось, чтобы Томас уехал; он ведь нередко отправлялся в путешествия, и время сейчас было самое подходящее; но потом я злорадно решила: хорошо, что он дома, пусть видит, как я не обращаю на него ни малейшего внимания, без единого слова прохожу мимо, не прошу передать соль за столом.

Но до чего я тосковала по нему ночами! Ненавижу одиночество в темноте. В голову лезли всякие мысли — скверные мысли. Я ломала голову, что Том от меня скрывает. На вторую ночь я поняла — любая горькая правда будет лучше всего, что я напридумывала. И чудовище, которое я из него делаю днем, никак не может быть мужчиной, обнимавшим меня по ночам. Поэтому я встала и пошла искать мужа.

Он сидел один в моем будуаре, перебирал струны арфы и напевал «Прекрасную Энни»:

Я плотнее стянула на себе клетчатый халат и открыла дверь. Томас поднял на меня взгляд.

— Совсем как в балладе, — сказал он. — Ты надеялась прийти и услышать, как я распеваю признание?

— Нет, — ответила я, — не спится.

— Если хочешь, я уйду, и будуар будет в твоем распоряжении.

— Нет, не хочу.

Он опустил арфу на пол — струны вздохнули.

— Ты все еще сердишься за Хью?

— Я с самого начала не сердилась за Хью, — обиженно сказала я. — Глупо так думать.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — Томас говорил тихо, будто сам себе. — Ты всегда веришь, будто я не знаю твои мысли — не читаю их, хотя и могу.

— А я не хочу, чтобы ты знал мои мысли, — ответила я. — Не хочу, чтобы видел меня насквозь.

— Будь по-твоему, — откликнулся Томас. — Но я и не пытаюсь. А потому прошу тебя, будь великодушнее и не старайся выведать и мои мысли при помощи магии.

— Да разве я старалась? Я просто хочу, чтобы ты позволил мне спросить… Ах нет, тебе не понять!

— Я не всегда тебя понимаю. Но себя — понимаю. И расспросы действуют на меня именно так.

— Будто тебя опутывают чарами?

— Вроде того.

Я села рядом с ним. Мы оба дрожали. Огонь в очаге, который развел Томас, угасал. Он обнял меня, просунув руку под халат.

— Она была придворной дамой, — сказал он, глядя, как мерцают угольки. — Я так и не узнал, что она понесла от меня, а с Эрролом эта дама обручилась как раз в ту весну, когда мы… были вместе. Она была смекалиста — как только сообразила, в чем дело, с нее сталось бы допустить Эррола к себе еще до свадьбы и потом выдать ребенка за его.

— Она любила тебя?

Он пожал плечами, все так же обнимая меня.

— Вряд ли. Ее влекло ко мне, а меня к ней. Было упоительно, правда, мало радости оказалось бежать из их замка. Нас начали подозревать.

И бежал он, конечно, к Мег и Гевину. Я не стала спрашивать, в которое из его появлений то было. Сейчас мне совсем не хотелось это знать.

— Она, кажется, пыталась оповестить меня о Хью, когда я был в Стране эльфов, а она тогда была при смерти. И прислала мне то серебряное кольцо с цыганом. Вот я и решил: самое лучшее — пусть его носит Хью.

Я кивнула.

— Он славный паренек, Томас. Я рада, что теперь мы знаем, кто он — даже если сам он не ведает. Ты еще будешь им гордиться.

— Довольно, — холодно прервал Томас.

Мне захотелось отстраниться, но я не удержа лась.

— Все хорошо. Я правда не против, даю слово.

— Не хочу об этом слышать.

— Ах, Томас, какой ты дурень! — я улыбнулась в темноте и потрепала его по руке, хотя он сидел как каменный. — Шестнадцать лет назад ты поступил как многие молодые. Никто не опозорен, а у тебя теперь чудесный красавец-сынок. Нечего сердиться, что твоя дама предпочла растить графского сына, а не бастарда от менестреля! И к тому же он сам славный менестрель…

— Лучше бы я никогда с ним не встречался, — уронил Томас. — Лучше бы мне вовек о нем не знать.

— Бога ради, Том, но почему?

— Потому что еще не истечет год, как он умрет.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Ох, Том, как же так… Нет…

— Нет? — хрипло выдохнул он. — Будто я это подстроил! Будто я способен повернуть провидение вспять! — Он с трудом сглотнул, всхлипнул. — Он заболеет и умрет, предсказал я это или нет.

— Прости, — прошептала я, точно ребенок, опрокинувший кувшин молока.

— Он приехал спросить, плодовита ли Элизабет, подарит ли она ему крепкого наследника — стоит ли на ней жениться. — По лицу Томаса струились слезы. — Я сказал «да». Но сына своего он так и не увидит, и об этом я умолчал.

Я задала свой вопрос, получила ответ, но и то и другое оказалось неожиданным. И все же теперь Томас смог искать утешение в моих объятиях. До того он безуспешно пытался унять свою скорбь в одиночку, но, по крайней мере, снять с его сердца эту тяжесть было мне по силам. Плачет Томас редко; с годами он научился воспринимать все отстраненно, как ему, по-моему, и следует. Но история с Хью и мой гнев застали его врасплох. Я крепко прижала Томаса к себе, и наконец он затих.

Оставался у меня еще один вопрос, который я непременно жаждала задать, потому что и ответ на него ожидала тягостный — и сейчас смогла бы вынести. Ведь, догадывалась я, вряд ли мы когда еще заведем об этом речь, а я знала, что нам обоим необходимо очистить рану до конца. И я тихонько спросила:

— Кто она была — та дама, которая потом вышла за Эррола?

Томас сидел у моих ног, положив голову мне на колени. Он поднял ко мне лицо — такое бледное в полумраке.

— Ты о ней никогда и не слышала. Она умерла, пока я был в Стране эльфов.

Сына он уже оплакал, теперь надо, чтобы оплакал и его мать, подумала я.

— Но все равно расскажи мне.

Он снова уставился на мерцающие уголья.

— Ее звали Лилиас Драммонд. Лилли.

Лилиас… Я тогда была совсем девчонкой и дразнила темнокудрого ухажера, сидя у очага в домике Мег. Уснули все, кроме одной — ее звали Лилиас. Одна из королевской свиты, та, что не уснула под музыку пригожего арфиста, убаюкавшую остальных вышивальщиц. Ну конечно, я помнила, кто такая Лилиас.

— Будет, будет. — сказал он. — Ты ведь знаешь, из смертных женщин я любил только тебя, голубка моя, радость моя, сердце мое.

Но девушку, которую покинули на семь лет, обрекли на холод, тьму, тяжелый труд и молчание — ее не так-то легко было утешить. Где-то глубоко во мне она подняла голову, и я обняла ее, а она горевала и все вспоминала, как тянулся год за годом и как терзалась, думая: вот была бы я как эта Лилиас, как все прочие дамы, с самого начала готовые одарить его своими ласками, — он нипочем бы от меня не ушел. Семь долгих лет я проклинала свою чистоту, упрямый нрав и девчачью радость, которую мне дарили его остроумие и общество. Надо было вести с ним себя как Лилиас; а я была собой — вот и получила за это одиночество, тоску и Джека с хребта.

Не знаю, может, я говорила все это вслух, а может, Томас все-таки прочитал мои мысли; но теперь он прижимал меня к своему мокрому от слез лицу и твердил:

— Да, их было много, много, но ты — единственная из всех, душа моя, единственная…

И тут я заскулила каким-то чужим голосом:

— А твоя эльфийская королева?

Он укачивал меня — и самого себя заодно.

— Господи, Элспет, ты знаешь, как я тобой дорожу. Она не умела плакать, не способна родить дитя… Она как дурацкая лошадка, которую выдумал Там, — ездить на ней он может сколько угодно, только никуда она его не привезет. Мне было там так одиноко! Как тебе здесь.

— Я была так несчастна, — всхлипнула я. — Только Мег, да и та…

— Все позади, все миновало, сердце мое. Я здесь. Элспет, я вернулся, — повторял он снова и снова, и я слушала и верила.

Я отвела его в спальню, и хотя оба мы были истерзаны ночной бурей, точно потерпевшие кораблекрушение, но единая волна блаженства вынесла нас на берег — мы победили горе и отчуждение.

* * *

В ту ночь я зачала близнецов. Что же до наследника, который родился у бедняжки младшего Эррола, то, как и наши Кей и Йэн, он день за днем подрастает в пригожего мальчика. Несколько лет назад мы случайно видели его на ярмарке в Мелроузе — там он стрелял по мишеням. Высокий мальчик, уже почти подросток, брови густые, собой серьезный, голову держит высоко, надменно, но улыбка такая, которая растопит любое женское сердце.

Я не спрашиваю Тома о его будущей судьбе или о судьбе кого-то из детей. Даже сейчас, когда времени на вопросы осталось ничтожно мало, мне меньше всего охота донимать его вопросами. Если он захочет мне сказать что-то важное, скажет; а в остальном, думаю, положится на мое решение, как всегда делал.

Меган наша, чуть что — так в слезы, а поделать с этим ничего не может — такой уж у нее возраст подошел, самый слезливый. Вчера пришла ко мне и смирно спросила, не пора ли пересчитать и починить все одеяла перед зимой, и прочистить печные трубы, и развесить занавеси для тепла. Я, конечно, только рада, что дочка взялась вести дом; совсем скоро она станет хозяйкой собственного дома, надеюсь, хорошего, потому что приданое мы за ней даем отменное. Надеюсь, Йэн и Кей в кои-то веки ее слушаются, а если нет, жаловаться ко мне еще никто не прибегал. Да, знаю, нынче я скверная хозяйка и мать и должна бы побольше времени проводить с ними, но все они и весь дом никуда не денутся, когда Томаса уже не станет, — и травы, и одеяла, и постельное белье, и опечаленные дети. Вот тогда я буду с ними и всегда откликнусь на их зов.

Словом, сейчас я передала дом и хозяйство прислуге и детям, а сама держу его исхудалую руку и болтаю о том о сем, позволяя отвечать, когда у него есть силы.

— Помнишь, — говорю, хотя знаю — он никогда ничего не забывает, — помнишь тот плащ, который Гевин соткал, когда Там был совсем малыш, и как Мег сказала мальчику, будто это плащ-невидимка и будто бы соткали его в полночь из шерсти некрещеных ягнят?

— Ну и шуточки, — пробормотал Том. — Хорошо, что Там отправился учиться в аббатство.

— А ты знаешь, что бедняжка тогда завернулся в этот плащ, да так и пролежал полдня на склоне холма и ждал, что к нему подойдет косуля?

Лоб у Томаса разгладился, но сил улыбнуться губами уже не было.

— Да ты что? А я еще прибавил — тем же вечером вошел в комнату, где Там сидел тише мыши, и говорю: «Так ты у нас теперь невидимка?»

— Я удивилась, отчего он так на тебя рассердился.

— И я тоже. Взбрело в голову — вот и сказал, а про косулю знать не знал.

Я сжала руку Тома.

— Он хоть рассердился. У него это всегда хорошо получалось: близнецы — те просто верят, будто ты все знаешь, и ничего не замечают.

— А Меган спорит.

— Если бы нас приводила на Небеса только вера, Меган бы целую вечность копала уголь в аду.

— И ее матушка тоже.

— Скажи на милость, а я-то за что, какие мои грехи?

— Ты спорщица.

— Нет, я не… — тут я рассмеялась, а он, довольный, откинулся на подушку. — По крайней мере, мы тебя не боимся. Помнишь, в тот Ноль ты сказал бедняге Неду: вот сейчас придет твоя разлюбезная, и тут входит жена его брата! Помнишь, Нед тогда и ужинать не остался?

— Что я могу поделать. С годами не видеть и не знать все сложнее и сложнее.

— Неважно, — беспомощно сказала я. Большего знать мне и самой не хотелось. — Главное наше дело нынче осенью, у всей округи, чтоб ты у нас ел, — продолжала я, чтобы его отвлечь. — Охота позабыта, медвежья травля тоже. Вот у нас джем от графини Мар и дичь на суп — с поклоном от Данбара, а Дункан из деревни прислал бочонок своего пива и студень из овечьих копыт.

— Пиво выпейте, — сказал Том, — а студень отдайте первому лудильщику, который забредет в замок и тебе не понравится. А еще лучше — сберегите… вскипятите… и вылейте на головы разбойникам… если нападут.

Я сжала пальцами его запястья, чувствуя, как бешено ускоряется биение крови в жилах.

— Поблагодари их всех от меня, — произнес Том, отдышавшись. — Если дело так пойдет, эти припасы сгодятся на поминки.

— Не по нраву мне твои шутки, — выпалила я. Хватит и того, что час его близится, так незачем над этим подтрунивать.

— Мне тоже, — тихонько отозвался он.

— Том, — начала я, — как думаешь… не пора ли попросить помощи?

— Меня уже навещал личный лекарь короля.

— Нет, я не про такую помощь. Смертные нам уже помогли всем, чем только могли. Но ведь есть еще Иные… Том, когда-то ты был любимцем в Стране эльфов! А об их целительстве ходят легенды…

Одним прикосновением пальцев Томас заставил меня умолкнуть.

— Нет. Скверная это сделка.

— Да! — с горечью воскликнула я. — И священник будет недоволен. Но если это поможет…

— Нет. Не поможет.

От таких препирательств никакой радости. Так я и не выведала: отказался ли он потому, что заглянул в будущее и знал наверняка, или потому, что побоялся посмотреть.

Я перевела дух и заговорила о другом:

— Да, а графиня-то прислала не только джем, она еще и просьбу передала: хочет взять Йэна к себе на службу. Но по мне, он еще слишком юн, а ты что скажешь? Меня сладостями не подкупишь.

— Может, послать его к Рождеству — на несколько недель. В такую пору лишние музыканты не повредят; он оглядится, попробует, что к чему, а потом, если захочешь, вернешь его домой.

— Может, и так. Может, ему и полезно куда-нибудь отправиться в одиночку. Кей — тот взрослеет быстрее. Бедняга Йэн даже не понимает, отчего брат вдруг так заинтересовался девушками.

— Потом поймет.

Я рассказывала Томасу о подарках, но умалчивала о посетителях: к нам в дом потоком шли те, кого грызли вопросы о собственном будущем или будущем страны; приходили и писцы, которые хотели непременно столпиться вокруг смертного ложа Барда и записать его последнее предсказание. Граф даже предложил прислать мне сколько-то своих стражников — если потребуется, отгонять незваных гостей, и с солдатской прямотой прибавил: «Если Бард захочет нам что сказать — скажет». А потом вытащил носовой платок, шумно высморкался и выбранил холодную погоду.

Теперь вот явились двое деревенских и сообщили, что было им видение — видели они двух белых оленей. Ясно было, они от души надеются, что Бард видение истолкует, но спросить напрямик стесняются. Я заверила их, что все передам мужу, и слово сдержу. Жаль ведь не порадовать его такой картинкой: обыкновенное деревенское утро, и вдруг откуда ни возьмись цокают два белых оленя, вернее, олень и олениха, бесстрашно шествуют по главной улице, а все только шарахаются, пока, наконец, олени не скрываются в лесной чаще.

Рассказать — так будто пьяные бредни, и я даже посмеялась (когда посетители ушли), а я нынче редко смеюсь. Они-то решили, будто это какое предзнаменование. Для таких что угодно — предзнаменование, хоть воронья стая, хоть собственный чих. Должно быть, будучи замужем за провидцем из Страны эльфов, я стала недоверчива по части знамений. Надеюсь, Томас хоть повеселится.

Я взяла поднос с бульоном, только что подогретым, и понесла наверх в комнату больного — вместе со свеженькой историей. Дверь была приоткрыта, и, к своему удивлению, я разобрала голоса. А к Томасу воспрещается входить, не спросившись у меня. Но голоса… их было два. Томас иногда бормочет в бреду, но там звучал еще и женский голос.

Я поставила поднос на лестничный подоконник и приготовилась изобразить величественное недовольство — этим искусством я хорошо овладела за двадцать один год брака с Бардом. Но тут ноздри мне защекотал незнакомый аромат. Поначалу я его не признала, а потом сама себе не поверила: то было дуновение весны — пахло влажной землей, весенними бурными ручьями, и еще — благоухали цветущие фруктовые сады.

Я так и замерла, точно оледенев. Весной благоухало из комнаты Томаса. И оттуда доносились два голоса. Его голос я узнала: шелестящий, но сильнее, чем прежде:

— Будь я мертв, чувствовал бы себя лучше, чем сейчас. А если это всего лишь сон, ты вот-вот превратишься в розу или в кресло. Так что буду радоваться, пока могу. Забыл, как ты прекрасна.

— Вот. — В ее голосе было само весеннее тепло. — Потрогай, Томас. Я не сон.

— Нет, не сон. А ты знаешь, что я женат?

— Я знаю, что вы принесли обеты в церкви. Но смерть вот-вот разлучит вас.

— Зачем ты пришла? — хрипло спросил он. — Я… у меня нет больше песен…

— Ах, Правдивый Томас, ты позабыл мое обещание? Я пришла тебе помочь.

Он застонал от боли. Слушать было невыносимо.

— Все хорошо, — сказала она, и так утешительно, что даже мне полегчало. — Осталось совсем немного, совсем чуть-чуть, любовь моя…

— Помоги мне.

— Да, совсем скоро.

Эти звуки… со мной он себе никогда такого не позволял. Я прижала кулак ко рту.

— Скоро все кончится, — нашептывала она, — скоро, скоро выйдет твой срок. Не надо будет больше ждать и страдать, и ты отправишься по той самой чудесной дороге, которую сам и выбрал. Тс-с, тише, мой Музыкант… как я сказала, так оно и будет.

— Я не могу…

— Все хорошо, я с тобой. Держись за меня… Вот так… так… Еще совсем чуточку…

Я больше не могла. Распахнула дверь.

Томаса баюкала на руках прекрасная женщина. Лицо его искажала боль, руки мучительно дергались. Он весь как-то потемнел и усох, окутанный ее золотыми волосами, и уткнул осунувшееся лицо в ее зеленую мантию.

Она взглянула на меня и улыбнулась. А потом бережно уложила его на постель. Или мне так померещилось. Я видела ее согнутый локоть и складки зеленой мантии, которая укрыла лежащую фигуру. А потом оба исчезли. Еще миг-другой в воздухе веяло ароматом цветущих яблонь.

На постели неподвижно лежало тело моего мужа, безжизненное и холодное. Я смотрела на него. Он и в смерти был прекрасен, и восковое лицо его было спокойно.

Они ведь должны что-то оставить нам, верно?

Я рада, что знаю. Меньше горевать я от этого не буду, но рада, что знаю. Рада, что она явилась помочь, — я бы тоже так поступила, если бы могла; снова явилась любить его, как сделала бы всякая, любившая его раньше.

Я любила его всю жизнь. И, быть может, мы встретимся с ним в ином краю по ту сторону смертной реки. И, быть может, я получу его в свое распоряжение не на семь, а на трижды семь лет. Я не знаю.

Думаю, он бродит под цветущими деревьями древнего сада. И наигрывает на арфе перед эльфийской повелительницей. И мне кажется, он поет.