Джек Орьен лучший был скрипач,

Какого свет видал,

И женщин музыкой своей

Сражал он наповал.

О нем повсюду слава шла,

И, говорят, не раз

С ним камни ударялись в плач,

Деревья — в бурный пляс.

Своей он скрипкой говорил

Звезде «с небес сойди»,

И выжать мог он молоко

Из девственной груди.

Рассказывать я не мастер, не то что Бард. Речь моя не журчит, голос груб, и слова складывать не умею. Знаю песню-другую, как и все вокруг, но куда мне до Томаса: от меня вы не услышите баллад о прекрасных девах, что переходят вброд семь рек, лишь бы отыскать сгинувшего возлюбленного, — баллад таких горьких и сладостных, что от них расплачется и суровый старый воин, закаленный в сражениях; не услышите вы от меня и веселых песенок о том, как обманщик вытянул у скупого богача золото — и уж так в них слова ловко составлены и такие потешные шутки, что даже самый отъявленный сквалыга, присвоивший чужое приданое, и тот расхохочется и за обиду не примет. Что уж там, этак петь и слова складывать — великий дар, и у меня его нет.

А только вот предложи мне кто этот дар — не знаю, согласился б я или нет. Сам Том сказывал сказку про Джока из Больших Холмов. Тот как-то, унылее некуда, брел домой с ярмарки в Меллерстайне — ходил продавать безрогую коровенку, да только никто на ярмарке на нее не польстился. Вот, значит, бредет Джок домой к женушке, денег не выручил, припасов не купил, а ведь зима на носу. Гонит Джок свою корову по дороге и давай в сердцах на нее покрикивать: «Чего б я только не дал, лишь бы тебя с рук сбыть и деньгой разжиться!» Тут навстречу ему откуда ни возьмись высокий незнакомец в плаще. Стоит на обочине и говорит: «Вечер добрый, Джок из Больших Холмов. Хорошее ли молоко дает твоя безрогая корова?» Джок решил, что повстречался ему другой путник с ярмарки, да и отвечает: «Корова что надо, а дает она сплошь сливки и мед, ведро с утра и два к вечеру». Стали они торговаться. Джок думает: ну, если уж путник идет с ярмарки и хочет купить корову, значит, нужна до зарезу, — и заломил цену повыше. Тут незнакомец говорит: «Деньги вещь хорошая, но я тебе предложу кое-что получше — такое, что дороже твоей коровы и всего имущества». И протягивает он Джоку скрипку. «Да ведь я и играть не умею», — отвечает Джок, а незнакомец на это: «Тебе и ни к чему — скрипка эта сама музыку играет». Тут уж Джок смекнул, что незнакомец, который повстречался ему в сумерках, не иначе как из волшебного народца, а дойная корова ему занадобилась для человеческого младенца, которого похитили эльфы. А с деньгами от волшебного народца известно что бывает: ты их возьмешь, а назавтра глядь — они обратились в траву и листья. Но волшебная скрипка — другое дело: с ней всегда и везде будешь сыт, и всяк тебе щедро заплатит за музыку.

Взял Джок скрипку, а эльф с коровой поднялся прямехонько по склону холма и трижды стукнул оземь посохом. Тут холм открылся, они вошли вовнутрь, в Волшебную страну, и пропали с глаз долой.

Что до Джока с его волшебной скрипкой, зажил он на славу и с того дня нужды не знал. Но не знал он с того дня и покоя, потому как отовсюду звали его поиграть то на танцах, то на свадьбах. Да еще каждый год в ночь Бельтайна, когда у волшебного народца праздник, Джок является к тому самому холму, подле которого когда-то повстречался с эльфом, и играет на скрипке, а из холма выходят целою вереницей прекрасные собой дамы и господа, обитатели Волшебной страны, и до рассвета пляшут под скрипку Джока, пока у того руки не занемеют с устатку и пальцы не изотрутся до крови.

Как по мне, этакая жизнь никуда не годится. Лучше бы Джок оставил себе корову.

Ну да с меня что взять — я человек самый обыкновенный. Живу себе в горах повыше Бурной реки, держу ферму, стадо овец, есть у меня жена да кой-кто из соседей, по пальцам перечесть. Я и корову-то вижу от силы два раза в год на Графской ярмарке. И никогда прежде не встречал никого вроде Барда, покуда он не появился у нас на пороге.

Было то в одну из ненастных осенних ночей, когда ветер воет, что свора гончих из самой Преисподней, и чуешь, как близка буря. Я не обманулся — вскоре дождь замолотил по крышам и ставням, хлынул в печную трубу, так что очаг у нас задымился и огонь едва не погас. А Мег моя сидит себе как ни в чем не бывало, шьет рубашку для старшенькой племянницы, той, которая живет дальше по Рутерфордовой дороге. Сам я чинил корзины да радовался, что овцы в такую непогоду надежно заперты в стойле. Горела у нас коптилка, да и отсветов от очага хватало, а может, и руки сами помнили, как что делать. Раньше оно светлее бывало, нынче уж совсем не то.

А надо сказать, в ногах у меня лежал наш пес, Трей, сын старушки Белты. И вот, значит, насторожился Трей и весь замер, словно услышал что, хотя я-то ничего не разобрал, окромя как ветер воет и дождь хлещет. «Тихо, тихо, малый, — говорю я ему, как и полагается, ежели собака испугалась. — Не глупи, подумаешь, нашел чего бояться — осенней бури». Тут Мег поднимает голову и звонко так говорит — даже сквозь вой ветра слыхать: «Ах, Гевин, в такую ночь только мертвецам вставать из могил и бродить под дождем, помяни мое слово».

Сейчас, подумал я, она пустится сказывать еще одну сказку. Сказки в такие темные вечера самое то; вот, к примеру, о неупокоенном духе эрла Траквайра. Он в ненастные ночи рыщет по окрестностям, ищет жену, которую, разъярившись, убил из ревности, — хочет выпросить у нее прощения… Но тело ее давным-давно обратилось в прах, а чистая невинная душа вознеслась на небо. А убийство то случилось несколько лет назад, в наших краях, за рекой — всего день пути от нас.

«В такую ночь сама Дикая охота мчится быстрее ветра, — рассказывает Мег страшную сказку, а глаза у нее так и блестят. — Скачут всадники, и кони у них дышат огнем, и ноздри их горят как уголья. Дикая охота гонится за несчастными, которые не ведают покоя… — Тут Мег вскинула голову и сама себя перебила: — Гевин, — говорит, — никак в дверь стучат?»

Я было подумал, это она дальше сказывает. А потом и сам услышал, как в дверь колотят да колотят — куда там дождю и ветру.

Трей у меня в ногах зарычал, шерсть вздыбил. Я ему руку на загривок положил, потому как в такое ненастье мало ли кто бродит в ночи — может, цыган, может, бродяга, а может, и адское исчадье. В другую руку я взял светильник и пошел отворять, а Трей, умница, от меня ни на шаг.

На пороге стоял долговязый горбун — одно плечо выше другого, черный плащ весь в грязи, промок до нитки, вода так на пол и каплет. Я поднес светильник ему к лицу, а он откинул капюшон. Смотрю — путник совсем молод, безбород, только щетиной оброс, видать, давно в дороге, и на глаза темные волосы спадают.

— Благословение дому сему, — говорит.

Значит, не из безбожников и не из Иных.

Трей заворчал.

— Да, — сказал ему незнакомец. — Благодарю вас, путешествие мое удалось, разве что мокровато вышло. А как вам новомодный фасон с желтыми подвязками?

Я глаза так и вылупил.

— Это вы с псом разговариваете?

Незнакомец отряхнулся от дождя и утер глаза.

— Так ведь он заговорил со мной первым, а я не хочу показать себя невежей и произвести скверное впечатление.

Светильник у меня мигал, но я пригляделся — нет, вроде путник не шутит.

— Гевин, — окликнула меня Мег, — притвори дверь, холоду напустишь.

Это она к тому, чтоб я не стоял столбом да не таращился на чужака.

Что же, дом у нас освящен с самой постройки, да и над дверью висит рябиновая веточка, отпугивать Иных. А пустить под крышу полоумного скитальца, который бродит в такое ненастье, дело самое христианское.

— Мир всякому, кто войдет, — поспешно пробормотал я и впустил безумца-горбуна.

Благодарствую.

Гость пригнул голову, чтобы не задеть притолоку, — вот как он был высок. Войдя, он заметил у очага Мег и, как был, в грязном своем плаще, отвесил моей женушке поклон — все равно что королеве.

— Добро пожаловать в наш дом, музыкант, — сказала она, и по голосу ее я услышал — моя Мег улыбнулась гостью.

И точно: скинул он плащ, и оказалось, что за спиной у него вовсе не горб, а арфа в просмоленном чехле. Покамест Мег возилась с тестом для лепешек да ставила молоко греться, гость стащил с себя промокший шерстяной плащ — вправду сказать, грязью тот плащ пропитался больше, чем дождем, — и в доме еще сильнее запахло мокрой овечьей шерстью, ну да нам это было не в новинку.

Бывает так: думаешь о чем одном, а тебе вдруг на ум и другое приходит — или видишь как наяву. Вот и со мной такое случилось: только гость уселся, а у меня перед глазами вдруг возник погожий денек на ярмарке, и ни с того ни с сего увидел я какую-то женщину, как она гуся фарширует. Пригляделся я к нашему гостю. Собой бледный, кожа нежная, что у девушки, но от печного жара в лице уже румянец появился, как от смущения. Рукава у него вымокли, руки он протянул к огню — обсушиться, и тут я разглядел, что рубаха на нем самой тонкой шерсти, крашенной в яркий цвет — в наших краях такой краски не водится. Только вот беда, по кромке рукава совсем выцвели и побелели. А из-под рукава, гляжу, блеснул золотом браслет; гость наш увидел, что я это приметил, но и не подумал браслет спрятать. Руки у него были как раз музыканту впору: холеные да нежные, с длинными пальцами.

Мег, добрая хозяйка, подала гостю чашку с горячим питьем и говорит:

— Меня звать Мег, а это мой благоверный, Гевин, сын Колла Блексайдса.

Мы в наших краях живем по старинке, блюдем старые правила, а по ним гостю полагается узнать имена хозяев, но самого его называться никто не неволит — от него всего и надо, чтобы согласился на наше гостеприимство, ежели оно не оскорбляет его честь или честь его близких.

Музыкант вздрогнул, будто стряхивал с себя остатки стужи, и от души отхлебнул из чашки — молоко Мег сдобрила сахаром и элем, у нас это зовется поссетом.

— И король не пробовал такого угощения, — сказал он.

Мег моя такого пустословия не терпит, вот и поглядела на гостя, как глядит на непутевых мальцов или на цыплят, коли со двора разбегутся. Гость откашлялся, ответил ей приветливым взором, снова покашлял — горло прочистил, и говорит самым ласковым голосом:

— Ах, дорогая хозяюшка, вы, верно, думаете, что я льстец! Да и то сказать, с какой стати вам верить словам бедного скитальца, который натащил в дом всю грязь с дороги, выпачкался по самые уши и так чумаз, что любого лешего напугает? Разве тут поверишь, чтобы такое чучело допустили пред очи его королевского величества? Но, прошу вас, представьте, что я умыт, причесан, пристойно одет и предстал перед королем с арфой в руках и с песней на устах. А именно в таком обличье я и пел перед королем в Роксброхе, покуда он пировал, — вдоволь налюбовался на королевское пиршество и видел, какие блюда ему подавали.

Тут музыкант кивнул с самым серьезным видом и продолжил:

— То-то и оно, что видеть видел, а отведать не отведал, потому что музыканты для королей все равно что вот этот ваш дружок для вас, — и он показал на Трея, который дремал у моих ног, навострив уши и карауля чужака. — Да, я видел, как наш добрый король пировал белым хлебом и самым нежным мозговым мясом и, подобно вам, порой кидал крошки собакам. — С этими словами он поднял руку, будто бы в затылке почесать, рукав соскользнул, и браслет сверкнул золотом.

По мне, так глупая выходка, и зря он надумал покрасоваться: почем ему знать, вдруг мы убьем его, чтобы ограбить? Я призадумался, давно ли менестрель скитается, если такое не смекнул.

Однако меня разобрало любопытство: сам я не больно много путешествовал, но всегда рад послушать, что делается в мире, ну а добрая история всегда ко двору. В наших краях гости редки, разве что странствующий монах случайно забредет. Не то чтобы к нам не захаживали музыканты. Один неизменно появляется на ярмарке, а другой как-то гостил у Лейврока Хью. Но такого, как сегодняшний гость, мы никогда не видывали. Неужто он и впрямь пел перед королем, спросил я себя, и неужто споет нам?

— Сэр… — начал я.

Но он вскинул руки — изящно, будто шествием каким распоряжался.

— Добрый человек, — говорит, — звания этого я не заслуживаю, как и любого иного. Я таков же, как все, только Господь по милости своей сподобил меня дарованием играть музыку и слагать песни и тем быть в фаворе у сильных мира сего.

Что сказать, я не из тех, кто признает свою промашку, если другие на нее указали; но гость наш изъяснялся и речисто, и вместе с тем так мудро — старику впору — ну, я и не огорчился. Да уж, в смекалке ему было не отказать, однако под этим небом места всякому хватит.

Я смолчал, а Мег у очага загремела посудой, переворачивая лепешки над огнем. Музыкант оглядел нас и повеселел — ни дать ни взять щенок, который думает, как бы половчее отвлечь хозяина, если разыгрался и устроил кавардак, пока носился туда-сюда с мячом в зубах.

— Друзья мои, — сказал он, — вы, конечно, слышали историю о кошке, которая говорила королям правду?

— Нет, не слыхали, — отозвалась Мег. По голосу ее ясно было — ей не терпится услышать эту историю, но Мег моя — само здравомыслие. — А ты, любезный, слыхал историю о парнишке, который болтал так много, что у него язык отвалился?

Скиталец расхохотался, но его тут же разобрал кашель.

— Нет, — хрипло отвечал он. — Поведай же ее, добрая хозяйка, — я собираю новые, неведомые истории, чтобы было чем поразвлечь слушателей, когда странствую.

Я затаил дыхание: вот сейчас ему влетит от Мег по заслугам. Она и в девушках никому не позволяла брать над собой верх. Уголки губ у нее опустились, а потом приподнялись — и она как расхохочется от всей души, не то что наш гость — тот скорее посмеивался.

Расхохоталась — и говорит:

— Ты, поди, знаешь великое множество историй. А мы их охотно послушаем, только сперва сними эту мокрую ветошь и поешь. Сейчас накинешь плащ Гевина, а спать тебя положим у очага.

Музыкант протянул нам ладони — мол, пустые.

— Добрые люди, мне нечем с вами расплатиться.

Мег в ответ прищелкнула языком. Только что улыбалась, а вот уже и рассердилась.

— У нас тебе не осенняя ярмарка на Михайлов день, малый, мы тут не торгуем. Послушай-ка, ты проделал долгий путь, так что пей, пока горячее, да ложись поскорее у огня, там отогреешься. А назавтра, когда одежки просохнут, переоденешься — и вот тогда уж ступай дальше своей дорогой, куда ты там торопился поспеть.

— Вы очень добры, — сказал он, вроде как удивленно. Кашлянул и встал, выпрямившись во весь рост, словно посреди пиршественного зала. Мой старый плащ едва доходил ему до колен, но сидел на нем лучше, чем на мне. Плечи у музыканта были широкие, крепкие.

— Мое имя Томас. Прозываюсь я Томас-Музыкант, а иногда Томас-Бард, — это если беру на себя труд сложить новинку, а не воровать старые песни у покойников.

— Ох уж мне эти новинки, — фыркнула Мег. — Ничего нет дурного в том, чтобы хранить верность старинным добрым песням.

Томас улыбнулся.

— И то верно. Но знать, владеющая старыми замками, любит, чтобы ее чествовали песнями поновее. Кто мы такие — спорить с богачами?

— Где уж мне с ними спорить, я их и близко не видала, — сухо сказала Мег. Вид у нее был строгий, но я-то знал — она собой довольна. — Ну, Томас-Музыкант, бери лепешку с огня, пока не пригорела, а хочешь медом полить — мед в горшочке.

Взяв с огня овсяную лепешку, гость вновь закашлялся.

— Держи вот, — сказала Мег и сама подала ему горшочек. — Еще сготовлю тебе отвара из луговой мяты, а горло обвяжешь шерстяной тряпицей в овечьем жиру. В такую непогоду по холмам блуждать — недолго лихорадку схватить, вон тебя уже как треплет.

— Я вовсе не болен, — каркнул гость, что твоя ворона. Но послушно отхлебнул горячий отвар и, дрожа, съежился у очага. Кашель его так и бил, все сильнее и сильнее. Мег в хворях понимает и, как их лечить, знает, — сколько она детворы выходила и на том берегу реки, и на этом. Музыканту было так худо, что он позабыл свою любезность и даже спасибо ей не сказал.

— Что за напасть, — просипел он. — Не потерять бы мне голос!

— Не тревожься, — утешила его Мег. — Арфа при тебе, можно играть на ней.

В ответ музыкант рассмеялся, и его опять заколотил приступ кашля.

— Да уж, под такую арфу только и плясать, — сказал он и давай разматывать просмоленную парусину и шерстяные тряпицы, да так небрежно — я диву дался. Потом поднял арфу повыше, показал нам. Вот беда — бок у нее был разбит в щепки, и струны свисали как попало.

— Полюбуйтесь, вот какова нынче арфа у Томаса-Музыканта. Постаралась нечисть на дороге, подсунула мне под ноги скользкую глину, а в придачу — камней потверже, чтобы я не прошел мимо.

— Так ты, поди, и сам весь в синяках, — тихонько сказала Мег.

Музыкант плечами пожал, закашлялся и в огонь сплюнул.

— Мои бока целы: я рухнул прямо на мою душеньку, что твой пьяный матрос в порту, которого ноги не держат. Ох ты, бедняжка моя, досталось тебе, верно говорю? — Все еще кашляя, он снова завернул арфу.

— Нельзя ли ее починить?

— Разве что в Далките, путь неблизкий, — сказал он и показал свой браслет. На этот раз я разглядел вещицу как следует — весь браслет был изукрашен вязью, прям как церковная дверь. — Тут у меня и белое золото, и желтое. Королевский подарок, думал я оставить его себе на память — как рыцари в балладах поступают. Что за глупое и пустое тщеславие! Но теперь на вырученные деньги верну себе музыку. — Рука с браслетом задрожала крупной дрожью, музыканта трясла лихорадка. — Тут, между строками и стихами, между сказаниями и песнями сплетаются самые чудные узоры.

— Гевин, — тихонько сказала мне на ухо Мег, — принеси-ка поскорее две овчины из амбара, постелем ему. Отдыхай, Томас. Нет такой поломки, какую нельзя починить.

Он глянул на нее мрачно, недобро — так холмы смотрят в небо, пока их не укрыло снегом.

— Да неужто? Тогда я ненароком забрел в чудесную страну, не иначе.

— Отдыхай, — повторила Мег. — К утру тебе полегчает.

Но к утру музыкант совсем расхворался. Он лежал у очага, глаза его блестели от жара, лицо было бледнее снега, только на щеках пылал лихорадочный румянец, и всего его так и сотрясал неумолчный кашель. Если его и призывали в дорогу иные заботы, поделать он ничего не мог. Мег нянчилась с ним как умела: и чаем отпаивала, и рядом сидела — взялась за вышивание, до которого у нее редко руки доходят, потому что минуты покоя нет. Жена у меня — просто не надивуюсь, со всем поспевает управляться: и с шитьем, и с очагом, и со строптивым нашим гостем, и с сотней других хлопот, не только наших. Как это в песне поется:

За окошком все еще накрапывал дождь. Все утро я провозился в овчарнях, а когда вернулся, Мег и наш гость беседовали.

— Гевин, — начала Мег, — Том мне рассказывает, как в Роксброхском замке справляют праздник Всех Святых — у них там и костры, и темный эль, и что душа пожелает. И всю ночь напролет до самого рассвета — история за историей, чтобы нечисть и близко не посмела подступиться.

— Да уж, празднество на славу, — сказал я и взял с огня горячую лепешку — добрая моя женушка и лепешек напечь успела. — Говорят, Роксброх — роскошный замок.

Музыкант с трудом улыбнулся пересохшими губами.

— Я сам только оттуда. Место славное, это верно. Но и у герцогов с королями своих забот в избытке. Его величество отправился из Роксброха в другой замок, а у тамошнего герцога напасть — угонщики скота одолели, и вот теперь по ночам его рыцари охотятся на угонщиков, а с утра — на благородного оленя, чтобы было, что подать на стол. А потому к вечеру в пиршественном зале не до веселья: все знай храпят и дремлют под звуки арфы, и даже самая зажигательная песня о яростной битве их не разбудит.

— Что ж, выходит, музыканту в замке делать нечего, — уж это я сумел понять. — Потому ты и пустился в путь?

— Именно так.

— И твой господин отпустил тебя?

Томас сверкнул на меня глазами так, будто я обвинил его в чем дурном — будто он младенцев жарит.

— Мне никто не указ, — отрезал он и закашлялся, а потом и засмеялся, как его ни колотил кашель. Наконец перевел дух и прибавил: — Ни господин, ни госпожа.

Мег посмотрела на него в упор, а я подумал — может, он распутный? Про менестрелей такое поговаривают. Правда, среди них немало увечных — кто слепой, кто хромой, будто музыка им пожалована в дар свыше, восполнить недостачу. Но Томас хорош собой, на такого всякая заглядится.

Томас заметил, что Мег его речи не по нраву, и тотчас завел другую песню:

— Что это ты вышиваешь? Никогда не видел ничего подобного. — С Мег он всегда был учтив, точно она знатная дама.

Мег показала ему свое рукоделие.

— Древо жизни. Узор достался мне от матушки, а она получила от своей матушки. В наших краях вышивка не в ходу, тут больше прясть любят. Но у нас всегда вышивали. Это — покров младенцу на колыбельку… какому придется. Думаю, вряд ли я ее закончу.

— Непременно должна, — сказал музыкант, да так звонко и твердо, что снова закашлялся, и все равно упорно продолжал: — Это ведь маленький мир. Ты творишь его своими руками — всех зверей и птиц, и ветви, и листья… Ах, видела бы ты, добрая Мег, какими нитками вышивают знатные дамы! Шелковыми да яркими. Тебе бы сгодились… вот! — тряхнул рукавом как птица крылом, и вот уже выдернул яркую нитку из самой кромки и протягивает моей Мег. — Пусть и мне найдется место в твоем Древе жизни.

— Ложись, — сердито велела Мег, — да укройся как следует, вон тебя как дрожь бьет.

Но яркую нитку она пустила на грудку для зяблика, а рукав Томасу попозже зашила добротной некрашеной шерстью.

Врачевать Мег мастерица, так что в скором времени наш гость встал на ноги. Из дому он не выходил, горло обвязывал шерстяной тряпицей и то помогал Мег по хозяйству, а то иной раз возился со своей арфой — вырезал деревянные колки, менял струны и, наконец, мог уже сыграть несколько верных нот, а от того еще быстрее пошел на поправку. С каждым днем сил у него прибавлялось, и ему все больше не сиделось на месте. Что его так тянет в Далкит, я не знал и из вежливости не спрашивал. Не то чтобы ему было у нас худо, но, когда гость с утра до ночи только и делает, что ходит от очага к окну да чуть ли не каждый час справляется о погоде, яснее ясного, ему не терпится в дорогу.

К вечеру мы втроем устраивались у огня. Эх, жаль, в эти последние деньки никто к нам не завернул и не увидел нашего гостя. Теперь он был совсем не таков, как в ту непогожую ночь: поглядишь и видишь — такому только и петь перед королем и знатью. Он поведал нам множество разных историй; Мег будет что пересказывать длинными зимними ночами, какие еще ждут впереди. Больше всего ей легла на душу история о королеве-колдунье: та заперла на семь заклятий утробу своей невестке, чтобы дитя не могло родиться на свет, и жена молодого короля мучилась, пока сам он хитроумно не разоблачил козни колдуньи.

— Эту расскажешь, когда в другой раз пойдешь роды принимать, — предложил я Мег, а она в ответ:

— Да у тебя ума не больше, чем у твоих овец.

Так я и знал, что она это скажет. Музыкант наш послушал — испугался, уши прижал, что твой кролик. Потом поспешно спросил, будто хотел пресечь нашу ссору:

— А вот знаете ли вы загадки эльфийского рыцаря?

— Кое-какие знаем, — ответила Мег. — Но ты все равно расскажи.

Томас посмотрел в пол, потом себе на руки.

— Их бы лучше петь, — сказал он, — они просят музыки. Жаль, моя арфа сломана, потому что я сочинил кое-что новое и хотел испробовать, прежде чем спеть в Далките. — Он скривился, покачал головой и тяжко вздохнул.

— Что за беда? — спросил я.

Он улыбнулся, поднял глаза.

— Беда такая, что ей не поможешь. Не миновать мне в Далките позора, потому что как петь без доброй арфы? Ну да что есть, то есть.

— Разве там не будет других музыкантов? — спросила Мег. Она быстро смекает, как что уладить. — Возьмешь арфу на время у кого-нибудь из них.

— Ха-ха-ха, — хохотнул Томас. — Какую-нибудь развалину, колки вкривь и вкось, струны болтаются? Кто согласится дать мне хорошую арфу…

Голубые глаза Мег так и выкатились.

— Но отчего нет? Или ты всегда их разбиваешь?

— Разумеется, нет! — Томас подался к Мег. — Я скажу тебе, в чем причина, душенька моя: другие музыканты страшатся, что я возьму над ними верх.

— Да неужели?

И глядят друг на дружку, точно вот-вот сцепятся, и взъерошились оба, как собака с волком. Я не знал, то ли смеяться, то ли водой их разлить.

— Вот что мне пришло в голову, Томас, — сказал я. — Ты менестрель, но без арфы петь не можешь. Все менестрели такие или как?

Он недовольно глянул на меня, но не рассердился.

— Не иначе как ты наслушался Мюррея из Торнтона.

Что за глупая нескладица! Разумеется, я могу петь и без арфы. Что бы вы хотели послушать?

Мег улыбнулась, прикрывая рот рукой.

— Может, загадки эльфийского рыцаря?

— Спою. Я сочинил музыку и слова. Конечно, еще не совсем закончил, да и звучать без музыки они будут не слишком хорошо…

— Но все-таки спой, Томас.

Он расправил плечи, откашлялся, потеребил рукав, попробовал голос. Потом вскинул голову и запел:

Когда голос его зазвучал в полную силу, у меня по загривку мурашки побежали. Звонкий голос и такой чистый, словно прозрачное стеклянное окно, за которым видишь дальнюю даль, точно никакого окна и в помине нет.

Томас пел, и сказание об эльфийском повелителе вставало перед нами как наяву — как он пришел требовать любви от дамы, его призвавшей, и как, добившись своего, захотел лишить ее жизни, чтобы дама более не была над ним властна; но дама затевает с ним игру в загадки и тем выигрывает себе свободу.

Не знаю, куда уж арфе петь лучше, чем пел он сам. Голос Томаса переливался, как журчание ручья или трели скворца; но все же то пел человек, не вода и не птица, и одна нота выходила краше другой:

Саму историю я знал, но были в ней строчки, которых я раньше не слышал — то ли так ее рассказывают на том берегу реки, то ли их сочинил сам Томас, неведомо.

Допев, он застыл — глаза прикрыты, нежные руки музыканта сложены на коленях — и сидел, точно околдованный собственной песней.

Мег встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб.

— Томас, — говорит, — с арфой ли, без арфы ли, а музыка в тебе живет настоящая.

Он взглянул ей прямо в глаза, но весь вспыхнул — ровно застыдился, будто мы о нем узнали что-то такое, чего он выдавать не хотел.

— Да, — сказал он и пожал плечами, — музыка, если больше нет ничего иного. Но так устроен мир: всяк зарабатывает, чем умеет.

— Будет тебе, — пожурил его я, — что постыдного — слагать песни? Добрая песня что доброе колесо, или горшок, или, скажем, гребень — она настоящая, честная.

— Горшок, — сказал Томас. — Или гребень. Честное ремесло, честная торговля. — Он встряхнулся, как собака от блох, потом коварно улыбнулся мне. — Что ж, не так уж плохо. Может, стоит открыть лавочку: хорошие новенькие рифмы на продажу. Поношенные истории за пол цены.

— Да, лавочку, — посмеиваясь над его самолюбием, подхватила Мег, — а за прилавком поставить добрую женушку, пока ты блуждаешь по холмам весь день напролет, охотишься на стихи и сказания.

— Никакая женушка и в подметки тебе не годится, Мег-хлопотунья, — сказал музыкант, наклонился и поцеловал Мег в сморщенную щеку; но она и браниться на него не стала за такую дерзость.

— Утром я уйду, — объявил он, — и надеюсь поспеть в Далкит до конца празднества. Оно затянется не на один день. Дочка Колдшилда выходит за барона Далкита, так что явится великое множество гостей, будет пиршество и песни, осанны и аллилуйи, жонглеры, менестрели и ученые медведи. Герцог Колдшилд послал мне особое приглашение на свадьбу, — он улыбнулся, — хотя от его дочки я такого не дождался. Как думаете, по нраву ей придется моя новая песня?

Нехорошая у него была улыбка, неприятная, словно он затевал нечто тайное.

— Может, придется, а может, и нет, — ответил я. — Но, сдается мне, это неподходящая песня для новобрачной.

— Да неужели? — ласково, вкрадчиво спросил менестрель, и лицо у него было — само удивление и невинность.

Да, подумал я, не иначе как он задумал недоброе.

— Песня о даме, которая призвала к себе эльфийского рыцаря? Может быть, супруге барона она и понравится; но говорю тебе, на празднестве такой песне окажут скверный прием!

— Ах, да ведь песня о даме весьма острого ума, — ответил Томас. — Она, в конце концов, победила и во всем добилась своего. И разве она не подчинила рыцаря своей воле, и разве не получил он у нее от ворот поворот?

— Поосторожнее, Томас, — предупредила Мег, и голос у нее был такой же недобрый, как сама эта история. — Гляди, не позволяй, чтоб у тебя гордость шла поперек музыки: гордость скверный слуга и жестокий хозяин.

Томас так и вскинулся, и поглядел на Мег — я думал, он ответит ей резкостью, но менестрель пересилил себя и лишь сдавленно произнес:

— Я знаю. Госпожа моя, этого я испробовал вдосталь. Ты забыла добавить, что гордость к тому же горькая приправа. Госпожа моя, я исходил свет вдоль и поперек и знаю — тяжело в нем живется тем, кто родился без титула и богатства. Хорошо вам восседать тут, королевой кухонных горшков, повелителем овечьего стада, щедрыми и великодушными, — но я-то навидался, как истинный дар тратят попусту ради куска хлеба и как бывают сломлены лучшие из лучших. Никто не станет перевязывать рану, которая не кровоточит, и вкладывать золото в сжатый кулак, к чему бы ни призывал нас Господь. Бедный менестрель, который ради куска хлеба и ласкового слова бренчит по струнам, сидя в углу пиршественного зала у своего господина, без этого господина — никто и ничто, и имени его не вспомнят.

— Томас-Музыкант, — тихонько сказала Мег, — но песни твои — сама правда.

— О да. Как будто король осыплет меня за них золотом.

— Если золото — то, чего тебе нужно.

— А кому оно не нужно? — Томас подбросил свой браслет в воздух и ловко поймал одной рукой. Когда перед глазами у меня сверкнуло золото, я вновь отчего-то увидел Графскую ярмарку и кое-что еще, но об увиденном промолчал.

— Что мне нужно? От короля — золото, от знати — похвала и слава, за которую мне предложат мягкую постель везде, куда бы я ни пришел. Ах да, и еще роза от прелестной девы. — Музыкант склонил голову набок, но если он думал такими речами добиться похвалы от Мег, то значит, он глупее, чем кажется. А если не думал, то зачем вел такие речи?

Мег в ответ лишь фыркнула и яростно проткнула вышивку иголкой.

— Розу, надо думать, ты заполучишь без труда. Собой ты красавец и о себе высокого мнения. Королям и знати ты мог бы служить, чем сумеешь. Отчего ты выбрал музыку?

От таких слов Томас сначала онемел, но потом пожал плечами и ответил:

— Оттого, что она мне дается. Я хорошо владею этим ремеслом.

— Вот оно как, — сказала Мег, но лицо у нее было насмешливое — разве что не фыркнула. — Все равно что горшки лепить или гребни вырезать?

Ах ты моя разумница, его же слова против него самого и оборотила! Я вспомнил, как Мег таким же манером обошлась с Хью Рыжим, когда оба мы явились к ней свататься. Я-то знал, что умом не вышел, потому молчал — мне она и досталась.

Лицо у нашего гостя окаменело от ярости, но потом он все-таки улыбнулся.

— Госпожа моя, — говорит, — признаю, что встретил равного противника, и покорно оставляю поле боя за тобой. — Ис низким поклоном поцеловал узловатую, натруженную руку Мег!

— Обещаю, Мег, когда приду в другой раз, то сложу песню, правдивее некуда, чтобы понравилась только тебе, и спою лишь для тебя. В другой раз…

Мы с Мег переглянулись и увидели — нам обоим такое обещание по сердцу. Как бы строптив ни был Томас-Бард, а и обходительности ему было не занимать.

— Поглядим еще насчет твоей новой песни, — проворчала Мег. — Лучше оставь только мелодию, а слов не надо. Не очень-то я верю, что песня у тебя выйдет правдивая.

— Ваш покорный слуга, — сказал он и так и расцвел.

— Вот и ладно. А теперь сделай-ка для меня кое-что.

— Что угодно.

— Протяни вперед руки. Мне надо смотать шерсть, а Гевин не годится, у него они загрубелые.

Музыкант послушно вытянул вперед свои нежные руки. Мег размотала пряжу и натянула на них, так что пришлось ему сидеть неподвижно, пока она сматывала шерсть в аккуратный клубок.

— В путь тебе выходить лучше на рассвете, — сказала она. — День будет ясный, но морозный. Шарф на шее оставь, я тебе его еще раз жиром смажу в дорогу. Если пойдешь вдоль реки, к ночи доберешься до Окстон-Форда; там живет моя племянница, она тебя приютит на ночь — снесешь ей от меня кое-что?

— Разумеется, — сказал он ошарашенным голосом, каким и я всегда отвечаю Мег, когда ей что в голову взбредет. Но, когда вокруг тебя хлопочет такая хозяйка, чувствуешь себя как под крылом. Только Мег ослабила пряжу, Томас сразу улучил минутку, повел плечами, улыбнулся и говорит:

— А великанов по дороге никаких убить не надобно?

— Ну-ка хватит мне дерзить, и держи руки прямо, не то пользы от тебя не будет. — Она потянула пряжу. — От Окстона до Далкита есть дорога, но ты и без меня ее знаешь.

— Знаю, однако, если удача улыбнется, меня подвезут.

— Отчего не пойти сразу к королю? — спросил я. — Он-то заплатит щедрее любого барона.

Миг-другой Томас молчал. Потом сказал:

— Король сейчас в отъезде. Может и в Далкит пожаловать, а может и еще куда. Вы хоть видели, каков собой барон Далкита? Он бы в вашу дверь не прошел. Руки толщиной с бедра, а бедра — с хорошую молодую овцу. Говорят, доспехи ему подносят трое оруженосцев, а боевой конь у него — наполовину плужный. Я видел его на пиру у Колдшилда — запросто проглотит цыпленка в один присест, все равно что ты или я — персик. Но как ни странно, он обожает любовные баллады и рыдает в три ручья, если в них гибнут прекрасные девы.

Мег на это говорит:

— Знавала я однажды женщину, такую уродку, что она носила на лице покрывало, точно нехристь. Нижняя губа у нее свисала до пояса, а уши она подвязывала узлом на макушке.

По обычаю менестрелей Томасу полагалось в ответ поведать какую-нибудь не менее чудесную историю — так он и поступил. Рассказал он нам о языческом короле Орфео, жену которого похитил повелитель эльфов. Но Орфео был великим музыкантом и спустился за женой в подземную страну эльфов, и так сыграл там на своей арфе, что королева эльфов заплакала от жалости. Жене Орфео дозволено было вернуться в мир людей, в Срединные земли, да только вот беда: в Стране эльфов успела она съесть семь орехов, а эта волшебная пиша опасна для смертных; и потому отныне по семь дней в году должно было ей жить под землей в эльфийском королевстве.

Мало-помалу, за сказаниями да ужином, стемнело, и настал час разжигать очаг. А когда Мег укрыла музыканта его плащом, теперь уже чистым, я услышал, как она шепнула: «Ну, Томас, шагай по своей дороге осторожно».

Наутро, когда закалывала ему плащ у горла серебряной булавкой, сказала:

— Знай, ты здесь всегда желанный гость.

В ответ он ласково поцеловал ее мозолистую руку, а мне улыбнулся как ясный день, но только много месяцев миновало, прежде чем мы снова увидели Томаса. Поднявшись на холм, он помахал нам на прощание, а кругом все было по-осеннему блеклое, серое и бурое — и только его фигура чернела на склоне холма, да черные вороны кружили в небе.

На сердце у меня лежала непомерная тяжесть: то ли жаль было прощаться с музыкантом, то ли от того, что я утаил от своей Мег кой-какие секреты. Ей-то юноша к сердцу припал, это всякому видно было. Проводив музыканта, Мег вздохнула.

— По всему видать, вырос он в Долине. И короля видал не больше твоего, Гевин. Ох, нипочем не согласилась бы снова стать молодой, хоть мне тысячу золотых посули, и пусть ноют мои старые косточки!

— Но… — я хотел спросить, как она поняла, откуда Томас родом.

— В Роксброхе он бывал, тут сомнений нет. Может, разок в жизни. И, если я верно его поняла, перед королем он предстанет в этом году. Вернется, когда пожелает, вот тогда, думается мне, мы все и узнаем. — Она повернулась к дому и поглядела на восходящее солнце. — Ну, пустыми толками не наешься — хотя послушать, как куры кудахчут, поневоле подумаешь — тем и сыты.

Так я и не узнал, откуда она проведала про Томаса и короля. Я-то Мег так и не рассказал про то, что мне вспомнилось: как я видел этого менестреля на Графской ярмарке.

Дело было прошлой весной, мы тогда продали большую часть стада, оставили ровно столько, чтобы на шерсть хватило, — мне теперь ткать легче, чем пасти овец на холмах, потому что старые кости мои просят покоя. Я отогнал стадо на ярмарку — ну и намучился же, ну и выпачкался! Раньше никогда не проделывал этого без верного Трея. В городе была такая суматоха — посильнее, чем в разворошенном муравейнике. Тут вам и овцы, и козы, и куры, а кое-кто пригнал лошадей и коров; торговали также одеждой, пирогами, ножами, лентами и сыром: словом, вдоволь было любого товара, какой только душа пожелает. И людей нахлынуло — в жизни столько не видел, потому что сам граф Данбарский явился на ярмарку чинить суд, и всякий, кто живет во владениях, волен был прийти к нему со своей жалобой.

Под стеной графского замка раскинут был полосатый шатер, а под ним восседал граф со свитой. Но сначала граф со всем кортежем объехал ярмарку, и все животные переполошились — ведь толпа-то выкрикивала приветствия, поднялись шум и гам, и немудрено — всадники в богатых одеждах, лошади в богатой сбруе, прямо как в сказке или балладе. Когда граф приступил к судилищу, выставлены были герольды — следить за порядком, чтобы все подходили по очереди: сначала рыцари, потом дворяне, за ними арендаторы, а уж после них прочие — горожане, сельчане. Думается мне, граф утомился от таких трудов, но каждому из нас приходится исполнять свой долг.

Сам-то я весь день был занят, потому что надо было и овец продать, и покупки, какие Мег велела, сделать, и еще приобрести разное добро, которое, я знал, ей пригодится. Когда наконец я отправился поглядеть на графа, писцы все еще строчили, а ученый люд спорил между собой. Однако перед ними уже накрыли пиршественные столы, и фигляры с жонглерами толпились к шатру поближе. А под пологом шатра перед графом и его свитой стоял менестрель, и кто же, как не наш Томас. Граф беседовал с ним, смеялся и шутил как с равным, а музыкант наигрывал на арфе, пока господа угощались. Я было хотел подойти поближе, чтобы расслышать музыку, но слишком шумно было вокруг из-за толкотни и криков, так что мелодию я едва разобрал.

Смотреть на судилище мне вовсе не хотелось, и я направился прочь — и так уже нагляделся за день на толпу. Но тут толпа ахнула, и я обернулся. Граф снял с руки золотой браслет и, подняв повыше, чтобы все видели, пожаловал музыканту. Что за речь он сказал, я не расслышал, но менестрель учтиво поблагодарил его. Людям это понравилось, и о графской щедрости потом толковали повсюду, а я хотел об этом рассказать Мег, воротясь домой, но… то одно, то другое — и позабыл.

Конечно, поди знай, графский ли браслет был на запястье у Томаса в этот раз. Но скажите на милость, сколько за год можно получить золотых браслетов в подарок? Не то чтобы я стал о Томасе дурного мнения. Менестрель тем и кормится, что песни поет и слагает. О героях древности он говорит так же запросто, как об овсяной каше, будто хорошо их знает. Все эти менестрели и барды — полоумные мечтатели, и живут они в другом мире, не чета нашему. В лицо Томасу я бы такого не сказал, но, как по мне, они ведь толком и не работают, не то что мы. Однако Мег моя к нему прикипела, и, чего сомневаться, мало кто умеет сказывать такие сказки или петь такие песни.

* * *

Зима выдалась суровая, давненько мы не видывали таких снегов и стужи — вода в ручьях и то замерзла. Но осень расщедрилась на урожай, так что и дров, и съестных припасов у нас было вдоволь; можно было всю зиму сидеть в доме да пережидать холода. В марте зима вдруг возьми и кончись, пошла оттепель, и, как сказала моя Мег, мы сделались все равно что морской народец, только вместо воды месили раскисшую землю. Овцам это пришлось не по нраву, собакам тоже — они то и дело увязали в грязи по самое брюхо, а я знай их вытаскивал. Вот однажды гоняюсь я за овцами по склону холма и думаю, не запереть ли их, пусть они и останутся без первой весенней травки, — и тут слышу такое, чего никак не ожидал: девичий смех.

Повыше того места, где я стоял, земля была посуше, и вот с вершины холма идет ко мне рыжая Элспет, сестра Йэна с Хантслейской фермы: они наши соседи, и девчушка нередко к нам захаживает, хотя мы всю зиму ее не видели. Брат у нее уже взрослый, родителей нет в живых, так что Элспет живет на ферме при брате и пособляет его женушке управляться с детьми. Но всякий знал, что ей больше по сердцу сидеть у нас и слушать, как Мег рассказывает истории, или отправиться в путь по холмам, через лес и долину на рынок в Лангшоу или Эрсилдун — там она торговала для брата сыром и маслом с тех пор, как подросла и ее стали отпускать из дома одну. Девчушка славная, только вот повадки у нее цыганистые. Но Мег за нее заступалась: «Это, — говорит, — у Элспет дух задорный, как у меня был, а когда пожелает, станет доброй женой и хозяйкой».

Поглядеть на Элспет — замуж-то ей уже приспела пора. Щеки у нее разрумянились, глаза так и сияли, а распущенные рыжие волосы клубились вокруг головы, что ангельский нимб. Завидев меня, она остановилась как вкопанная, и хорошо, в грязь не вляпалась. Запыхалась, видать, бежала. Что-то в ней появилось новое, чего я раньше не примечал.

— Ах, Гевин! — говорит она, а сама так и заливается смехом. — У нас на холмах появился какой-то чужеземный чудак и забрал себе в голову сводить меня в воскресенье на прогулку! Клялся, что вы с Мег замолвите за него словечко, потому как он ваш приемыш.

— Что ж, — отвечаю на это, а сам стою по колено в грязи и держу брюхатую овцу. — Никого такого я не знаю. А Мег у ручья, стирает белье, — спроси у нее, может, и будет какой прок.

Девчушка кубарем скатилась по склону и припустила к ручью, прямо по грязи, а сама все хохочет-заливается, аж ноги подкашиваются.

Нас в округе все знают. Нам и детишек понянчить отдавали, а уж сколько младенцев Мег приняла — не перечесть; только никогда я не слыхивал, чтобы у нас был сын, приемный ли, родной ли. Но когда на вершине холма появилась высокая фигура в плаще, с виду вроде как горбун, — тут уж я смекнул, что к чему.

— День добрый, Гевин, — сказал путник, слегка запыхавшись. — Рад видеть тебя в добром здравии.

На сей раз Томас явился не с пустыми руками. Не только с арфой в чехле за спиной, но и с заплечным мешком.

— Ты мне зубы не заговаривай, — отвечаю я, а сам все с овцой в грязи топчусь. — Знаю, ты нас приплел, чтобы ловчее приударять за девицами.

Тут он блеснул на меня глазами из-под темной челки и говорит:

— Ах, так она уже здесь пробегала?

— Еще как пробегала, точно за ней сам дьявол гнался. С этой девчушкой ты не сладишь, — так я сказал, чтобы его поддразнить.

Он подошел поближе и сжал мне руки. Не так-то это было просто: оба мы стояли в грязи, у меня овца, у него арфа, — но он устоял на ногах и меня не сшиб.

— Гевин, до чего я рад тебя видеть. Столько всего надо тебе рассказать! А как Мег, здорова?

Теперь, вблизи, по глазам и по складкам у рта видно было — он притомился. Одежда грязная, и пахло от него долгой дорогой. Ну, раз он и так выпачкался, еще немного грязи ему не повредит, решил я и попросил его пособить с овцой. Вдвоем мы вытащили скотинку из слякоти и загнали в кусты утесника, где посуше.

— А ты ловко управляешься со скотиной, — удивился я.

— Мне случалось держать в руках не только арфу, — признался он, но по голосу слышно было — думает, гордиться нечем.

— Ты, наверно, проголодался с дороги, — сказал я. — Пойдем в дом, поглядим, что найдется у Мег. Она будет рада тебе.

У Мег нашелся сыр и гречишный хлеб, а еще нашлась Элспет — та сидела в уголке и помогала чесать шерсть.

— Благословение дому сему, — сказал Томас и, пригнувшись, вошел в низкую дверь. — А как поживает моя хлопотунья Мегги в такой слякотный денек?

Мег вскочила и обняла его, а сама так и сияет. Томас хоть и устал с дороги, но победоносно глянул на Элспет. Та сидит себе скромненько — прямо не узнать девчушку — и знай чешет шерсть, как заправская хозяюшка.

Менестрель скинул плащ, а арфу бережно поставил в угол. Потом сел у очага и принялся за поданную Мег еду.

— Вкусно-то как! — сказал Томас. — Сыр от ваших овец?

— Козий, — ответила Мег. — Мы теперь еще и двух коз держим.

— А, так вы небось ковчег задумали строить! Мир утопает в грязи, и мы все уплывем прочь. А ты, красавица, соткешь нам серебряные паруса?

— Чтобы с попутным ветром поплыть к солнцу? — отозвалась Элспет, которая знала эту песню. — Ты и верно чужеземец, если с первого взгляда не признал простую шерсть.

— Вижу, — обратился Томас к Мег, — вы решили сперва собрать каждой твари по паре. И верно — зачем трудиться над ковчегом, если сначала пары не подобрать? Как я вовремя появился — смогу помочь юной леди на борту.

Элспет молчала и яростно чесала шерсть.

— Вам ведь пригодится музыкант — понадобится заглушать вой и лай, мычание и мяукание, а также плеск — плеск грязи за бортом.

Мег улыбнулась мне и говорит:

— Я смотрю, Том, твой золотой браслет куда-то подевался. А не новая ли арфа там в углу?

— Госпожа моя, — менестрель сдвинул брови, — глаз у тебя острый, как ярмарочные ножницы. Да, верно, это новая арфа, и никогда раньше не видали вы дамы прекраснее. Голос у арфы, конечно, еще не устоялся по юности, с новыми арфами такое сплошь да рядом, но, когда настанет час отдыха, послушаете сами.

— Разве всякая арфа — дама? — спросила из угла Элспет, прилежно чесавшая шерсть.

— Какое там, — отозвался Томас, — бывает, что и сущая карга.

— Вот, должно быть, жалко, ежели такую на себя навьючишь, когда за нее уже уплачено золотом.

— Ну, если купил, но сперва не испытал, — значит, редкостный дурень.

— Ах, если б только дурни были редкостью, — со вздохом сказала девушка, — тогда и арфы пели бы слаще.

Менестрель в ответ только улыбнулся — он не скрывал, как ему понравилось грубоватое остроумие Элспет. Видно было, его к ней тянет — аж воздух потрескивает. А она сидит себе, трудится над шерстью, ни дать ни взять — святая невинность.

— Песни играть будем после ужина, — вмешалась Мег. — А теперь помоги-ка по дому. Элспет, хочешь остаться и послушать, как Том поет, — милости просим.

— Ах, — беспечно ответила та, — мне не до песен. Меня дома ждут не дождутся.

— Госпожа, — Томас наклонился к Элспет, — то же самое как-то сказала мне и прекрасная королева Франции. Дело было накануне Нового года, и королева со всеми своими придворными дамами спешили вышить сорочки в подарок королю и его братьям. Иголки у них в руках так и мелькали, проворно, что бесенята. «Томас, — сказала мне королева, — окажите нам любезность (ибо так изъясняются королевы), — возьмите вашу колдовскую арфу и уходите, и не подавайте голос, потому что нам еще шить и шить, а в прошлый раз, когда вы пели нам, слезы потоком полились у нас из глаз и попортили все шелка, и пришлось нам начинать всю работу сызнова». — «В таком случае, ваше величество, позвольте спеть вам что-нибудь веселое», — предложил я. «Ах нет, Томас, — возразила королева французская, — ведь тогда мы начнем притопывать в такт, и кто-нибудь непременно уколет палец, как уже было в прошлый раз». Так она сказала и сверкнула на меня глазами, истинно по-королевски. А глаза у нее были такого же цвета, как у тебя.

Элспет зарделась.

— И все ты врешь!

— Может, вру, а может, и нет, — хитрец сидел довольный-предовольный, что завладел ее вниманием. — Ведь королеву-то видел я, а не ты.

— Правда? И какого же цвета у нее глаза? — коварно спросила Элспет.

— То такого, то этакого, — не задумываясь, ответил музыкант. — Меняют цвет от ее расположения духа. Когда королева счастлива, глаза у нее синие, как озеро в погожий день. Когда печалится — серые, как грозовые тучи над Шрам-горой. А если разгневается — такое, конечно, случается редко, — то глаза ее сверкают зеленью, будто плаш эльфа, исчезающего в лесной чаще майским утром.

Элспет сердито потупила взгляд. Да, именно такими и были ее глаза — и как только музыкант сумел это узнать?

— Чем же ты прогневил королеву? — полюбопытствовала она.

— Ах, жестокое сердечко, отчего ты думаешь, что ее прогневил я, а не кто-то другой?

— Угадала, вот и все.

— Что ж… случилось все из-за их шитья. Я решил сыграть такую музыку, чтобы им работалось веселее, и вплел в свою песню как можно больше жалости к королеве и ее придворным дамам, к их бедным усталым глазам и натруженным пальчикам… и знаешь, что было дальше?

— Они уснули.

Музыкант пораженно воззрился на Элспет.

— Верно, так оно и было. Уснули все, кроме одной — ее звали Лилиас. А когда королева пробудилась — она пробудилась в гневе.

— Вот как, — преспокойно отозвалась Элспет. — Ну а сорочки им удалось дошить?

— Уж наверное. — Бедняга растерялся и в кои-то веки не находил слов. Не знаю, как ему обыкновенно отвечали придворные дамы, если только он про них не сочинил. — Так или иначе, а в Новый год король был доволен.

— Удивляюсь, как это они не заставили тебя вышивать за них сорочки, которые испортили слезами по твоей милости. Говорят ведь, что у музыкантов пальцы ловкие и ко всякой тонкой работе способные.

Но на ужин Элспет у нас все же осталась. А как поужинали, Томас вынул свою новенькую блестящую арфу из чехла, и музыка поплыла, словно туман в воздухе. И тут уж юная Элспет застыла, оперлась подбородком на руку и глаз с музыканта не сводила. Он смекнул, что, пока играет, смотреть на нее не надо, и устремил глаза к далеким невидимым холмам, а нежная музыка все лилась и лилась, и он пел нам о скитальцах и о разлученных влюбленных. В музыке этой была мучительная красота: нет, мы не прослезились, но все вдруг ощутили, как хорошо сидеть у огня, под надежным кровом, среди смертных. Даже у самого Томаса, пока он пел, лицо сделалось спокойным и умиротворенным. Мег взяла меня за руку и преклонила голову мне на плечо.

— Только погляди на нее, — шепнула она мне на ухо, чтобы другие не услыхали. — Думает, он играет все, что у нее на сердце. Так оно и есть. Как бывает одиноко по молодости лет.

Томас умолк и первым делом глянул на девушку. Глаза у той все еще туманились от музыки. Он улыбнулся, точно в благодарность, точно и впрямь поведал ей нечто очень важное не только о ней, но и себе самом. И Элспет улыбнулась Тому в ответ.

— Время позднее, — сказала наконец Мег. — Тебе пора домой, Элспет, не то темнота застанет.

— Я провожу тебя, — предложил Томас.

Девушка вскинула голову.

— Я в помощи не нуждаюсь и здешние края знаю получше твоего, музыкант.

— И все же, — негромо сказал он, — я тебя провожу.

Улыбка разлилась у нее по лицу — так разливается румянец, но Элспет постаралась скрыть ее.

— Ты сегодня не натрудил ноги, музыкант? А не боишься возвращаться один по холмам в темноте — не испугаешься духов, фей и Белой кобылы из Траквайра?

— Боюсь, и еще как. Но только подумаю о твоих рыжих волосах — и меня охватывает бесстрашие. Может, мне выпросить у тебя один локон про запас?

— Так ты намерен выторговать у доброго народца свою драгоценную шкуру в обмен на мой локон? Хороша сделка, нечего сказать. Кожа у тебя, поди, нежная.

— Да что ты! Будь у меня твой прелестный локон, я бы не расстался с ним за все золото мира!

Элспет вдруг вскочила, взметнула на плечи плащ — словно грозовые тучи заклубились, — а капюшон натянула на голову.

— Покойной ночи, Гевин и Мег. Сохрани тебя Бог, музыкант.

Но только она к двери — а он уже у порога.

— Только до вершины холма, — говорит. — А там уже бояться нечего.

И вышел за ней следом из теплого дома в холодные сумерки.

Я поднялся, взял посох.

— Пойду, обойду овчарни на ночь.

— Их и отсюда отлично видно, — говорит на это Мег. — Ну да как знаешь.

Мне ничуть не стыдно было, что я решил покараулить Элспет. Встал так, чтобы как следует видеть вершину холма. Девчушку-то я знаю с малолетства, она еще крохой была, когда одна наша толстопузая овца едва не сшибла ее с ног. Я тогда спас Элспет, а теперь присмотрю, чтобы наш новоявленный приемный сын ее не обидел. Однако простились они на вершине холма безо всякого поцелуя, хотя, сдается мне, музыкант и пытался его добиться. Я видел, что они стоят себе да беседуют, а потом Элспет порхнула от него прочь по гребню холма, проворнее ласточки, а Томас повернулся и зашагал обратно к нашему дому.

Нагнал меня у овчарен и спрашивает ласковым голосом:

— Помочь чем?

— Я уже сам управился. Пойдем в дом.

Близилась ночь, но Томасу не терпелось пересказать нам свои новости. Я сел вырезать из рога серп, а Мег взялась за прялку.

— Я не позабыл, какой добрый прием вы оказали мне, когда я шел в Далкит, — сказал Томас. — И благодарен, что вы по-прежнему рады приветить меня под своим кровом. Сколько ни странствовал, а все вспоминал ваше добро, особенно в трудный час, если кто со мной очень скверно обходился. Но я думал о вас и в хорошую пору. — Он порылся в заплечном мешке. — Гевин, вот чашка, какие изготавливают в западных краях. Я выбрал для тебя лучшую.

То была глиняная чашка прекрасной работы, покрытая синей глазурью — никогда не видывал такого чудесного цвета. Но она была сделана не для одной лишь красоты, а с крепкой ручкой, чтобы удобно было держать, если нальешь в нее горячее. Я поблагодарил Томаса. Мы, конечно, не взяли тогда денег с гостя, которого сами зазвали, к тому же и менестреля; но с его стороны такой подарок был большой учтивостью. А Томас продолжал:

— А теперь, Мег, погляди, что я принес тебе! — И давай вынимать из мешка что-то вроде птичьих гнезд. — Это настоящий шелк, всех цветов радуги!

И верно: то были пасмы таких тонких нитей, что в ореховую скорлупку уместить можно, а уж красками так и играли — залюбуешься. Томас сложил мотки на колени Мег, и она все гладила их и гладила, хотя нежные нити цеплялись за ее огрубевшие пальцы.

Ох, и довольна она была! Правда, виду постаралась не показать.

— Слишком они для меня тонкие да нежные. А цвета какие, Томас, все равно что окошки в церкви. Куда мне такую красоту на грубую холстину нашивать? — И тотчас прибавила: — Где ты только раздобыл этакую красоту? Ограбил чужеземный корабль? Выпросил у королевы?

Не иначе как Мег попала в цель, потому что Томас перестал рыться в мешке и говорит:

— Именно так. Я поведал королеве, что знаю некую даму, с сердцем столь же добрым и руками столь же умелыми, как и у ее величества, и сказал: ей для рукоделья не хватает только шелков, и тогда оно будет безупречно. А королева на это говорит…

— Том, — строго прервала его Мег, — не говори так. Безупречность — не то, чем мы, смертные, обладать можем. Мало ли кто тебя услышит. — Заметила, как он с лица сразу спал, и прибавила: — Да и не верю я вот ни настолечко, что ты и вправду толковал с самой французской королевой. Разве она говорит по-нашему?

— Разумеется, говорит! Она долго-долго учила наше наречие у себя во Франции, прежде чем выйти замуж за нашего короля. Только у нее на устах оно звучит куда как забавно: все кажется, будто ее язык не слушается. Вот я говорю «пряжа», а она говорит «пьяжа».

Тут мы с Мег расхохотались, а Томас давай представлять в лицах и саму королеву, и ее свиту, и французскую знать, и ее прислужниц — до чего потешно у него выходило, и все были как живые!

— А вот французские менестрели, — сказал он, — знают баллады, каких я отродясь не слыхивал: о рыцарских подвигах и прекрасных дамах, о сарацинах и пилигримах…

— И мы все эти баллады услышим, — твердо сказала Мег, собирая мотки шелка как заправская королева, — но только не сегодня. Иначе ты завтра заспишься до полудня. Ну, ступай спать!

Подарки Томас принес чудесные, а истории рассказывал и того чудеснее. Я все спрашивал себя, что в них правда, а что нет, — о знатных дамах, королевах, о французском наречии… Будто из баллады. Честно сказать, мне дела нет, правду ли он рассказывал или что приукрасил: хорошая история есть хорошая история, откуда бы она ни взялась. Только вот дураком прослыть мало кому охота. Ну да ежели гость спит у твоего очага, ест у тебя за столом и целует руку твоей женушке, не станет он тебе лгать — так я рассудил.

Уже совсем стемнело, когда мысли мои попросились с языка.

— Этот парень никогда не выберет прямую дорогу, если есть окольная.

Слышать меня, кроме Мег, никто не слышал.

А она отозвалась:

— Он пошел в гору — в историю про королевские милости верится больше, чем в золотые браслеты.

Если уж моя Мег что сказала, я не перечу. Так тому и быть.

— И к тому же он вернулся.

— Чтобы ты снова его шпыняла?

— Может, и так.

— А чашка-то хороша, — заметил я.

* * *

Дни шли, а Томас в путь не собирался и даже речи об этом не заводил. Он изо всех сил помогал по хозяйству и Мег, и мне, трудился и в доме, и надворе, как родной сын, а мы и рады были — и что пособляет, и что по вечерам у очага с нами сидит и рассказами тешит.

Вскоре по округе разнеслись слухи, что у нас живет музыкант, и к нам стали захаживать соседи. В ту весну гостей мы повидали больше, чем обыкновенно за целый год, — иной раз по двое, по трое в неделю. Томас нос не задирал и охотно играл и пел гостям. Не чинясь, шел, если звали куда по соседству на крестины или на свадьбу — поиграть подходящую к случаю музыку. А то и с девушками на празднике плясал. Однако ни разу не уходил далеко — ровно так, чтобы обернуться за день, и к вечеру всегда возвращался. Кто его разберет, может, устал скитаться. А может, хотел испытать на нас новые песни, прежде чем петь их перед королевским двором. Может, и рыжая Элспет тут была причиной — всякий видел, она ему по сердцу, хоть оба и старались вовсю, и разыгрывали целые сцены, любо-дорого поглядеть: то они друг с дружкой холодны как лед, а то нежнее нежного. Обыкновенно, стоило брату Элспет отлучиться, девушка приходила помочь Мег по дому и весь день то стирала, то пряла, то стряпала, но нет-нет, да и перемолвится с музыкантом словечком-другим. Бывало, позволит ему проводить ее домой, а бывало, и нет.

— Но час уже поздний, — говорил он порой, — ты, душенька моя, лучше оставайся ночевать тут.

— Да что ты говоришь? — она в ответ. — Ночевать у очага бок о бок с тобой, певуном? Или у меня, по-твоему, нет своей постели?

— Есть, да не такая теплая.

— Откуда тебе знать, теплая или нет, если ты в ней ни разу не лежал?

Им позволь — они бы всю ночь так балагурили. Порой он пел ей разудалые песни, которые выучил у моряков на побережье, а она спрашивала — не этими ли песнями он забавлял придворных дам из свиты королевы; а потом как начнет перед ним изображать теток на рынке — пока оба со смеху не покатятся, ни дать ни взять два дурачка.

Так прошел март, сменился апрелем, приближалась пора ярмарки в Мелроузе. Томас сказал, не пойдет туда. Я так понял, оттого, что на эту ярмарку никто из знати не пожалует, а монахи из аббатства нашему Тому недостаточно хороши. Но когда о ярмарке завела речь Элспет, я решил — Томас передумает. Она как-то заглянула к нам с горшочком масла, чтобы выменять его у Мег на яйца — на Хантслейтской ферме куры неслись плохо, — и тут говорит:

— Пойду на ярмарку свежие сыры продавать, Йэн велел.

— Смотри только, не клади в них камни для тяжести, — лениво отозвался Томас, который сидел у двери и вырезал ложки из рога. — Монахи на ярмарке следят, чтобы торговали без мошенничества.

— Мне Джек Робин обещал подсобить корзины донести, — продолжала Элспет как ни в чем не бывало. — Говорит — купит мне потом на ярмарке подарок, зеленую ленту в волосы.

Томас знай себе орудует ножиком, а только вижу — еще чуть-чуть, и он раскромсает рог пополам.

— Зеленую? — переспросил он. — Ты поберегись, Элспет, или не знаешь, что зеленый — колдовской цвет, цвет эльфов?

— Надо говорить «доброго народца», — тотчас одернула его девчушка. — Они не любят, когда их называют как есть.

— С таким спутником тебе бояться нечего, — говорит Том. — Робин для уха почти как рябина, а рябина от них хранит. Или она от ведьм и колдовства? Ну так или иначе бояться ему нечего.

— Я еще не сказала, что пойду с ним, — возразила она.

— А как ты ему помешаешь? — притворно-рассудительно спросил Томас. — Прямо вижу, как он ходит за тобой повсюду, точно старый преданный Трей, и сыры в зубах таскает.

— Я и сама справлюсь, — гордо отвечает Элспет, задирая нос перед Томом. — И сыры донесу, и сама себе ленту купить могу.

— Ну, вот и славно!

А позже Мег видела, как Элспет плакала, спрятавшись в дальнем уголке овчарни.

Вот такое ухаживание и шло у них всю весну напролет. Тем временем Томас никуда не отлучался и сносил все: он был при нас и когда внезапно ударила стужа, и когда овцы окотились, и когда снова настала оттепель и зачавкала грязь, — и так до самого мая, когда все вокруг наконец зазеленело. Еще много историй мы выслушали о том, как он странствовал по свету, в каких краях побывал и кого повидал. Томас был мастер рассказывать: он говорит, а ты так и видишь все словно наяву, никуда и ехать не надо — и огромные города, у которых высокие стены вздымаются что скалы, а людей там видимо-невидимо, всех и не запомнить; и богатые базары с восточными шелками да пряностями, французскими винами и испанскими кожами…

А Элспет уже раз или два позволила ему пройтись с ней в воскресенье, не наедине, а на глазах у всех.

— Ну что этой девчонке не так? — спросил я у Мег. — В толк не возьму, он ей нужен или нет?

То-то я удивился, когда моя Мег громко расхохоталась — даже фартуком утерлась.

— Да, он ей нужен, и нет, не нужен, — сказала она наконец. — А если ты сам не способен понять, Гевин-тугодум, так мне некогда тебе, дурню, разъяснять!

— По части загадок я не мастак, — ответил я.

— Повезло нам, что у нас нет дочери, — усмехнулась моя женушка, — не то ты бы выдал ее за первого же бродячего лудильщика, какой придется ей по нраву, потому как решил бы — раз он ей приглянулся, оно важнее всего!

— Но Том как будто свататься не торопится.

— И благодарение небу! — в шутливом испуге отрезала Мег. — Он уж так ее обихаживает, что она с ним даже повежливее стала. Конечно, ее к нему тянет, еще как тянет, но только зачем? Девушке это все нелегко сносить. Она с ним скорее обручится, чем поцелуется. Ты, может, думаешь, раз она с виду совсем взрослая женщина, так уже и поспела. Но нет, Гевин, она всего-навсего юная девушка и ничего в таких делах не смыслит, да и не торопится. Для нее он что сказочный принц из страны эльфов. — Мег старательно разгладила юбки. — Оно и к лучшему: если б я только углядела, что эти двое затевают дурное, отлупила бы обоих палкой!

Ну, у Мег это все были одни разговоры.

Я стал приглядываться к Тому и Элспет и вот что понял: с виду они вроде как ссорились, а на деле выходило, это они так нежничают, — может, у других и иначе, а у них на свой манер. Может, препираться девчушке нравилось больше, чем целоваться, хотя на Томаса взглянешь — яснее ясного, ему и то и другое мило. Конечно, бывали у них и затишья, и тогда Том играл и пел для нас троих, а бывало, Элспет и подпоет ему, потому что слух у нее был тонкий и голосок милый и чистый, — Томас сам так сказал. И порой она так таяла от его музыки, что ему удавалось отпустить ей любезность-другую и она не огрызалась и в ответ его не вышучивала.

Больше всего Элспет были по нраву его истории о королях и королевах, о героях былых времен в мире смертных и мире эльфов. Но для Томаса все эти истории были лишь преданиями, а Элспет выросла в наших краях, в тени Эйлдонского холма; того самого, у которого на вершине расселина — где его натрое рассек своим мечом великан. Она, к примеру сказать, всегда оставляла на ночь миску молока для Билли-домового, чтоб залучить в дом счастье, а Том ее поддразнивал, и она страх как гневалась, очень уж он ее донимал насмешками.

— Мне сдается, — бывало, скажет Томас, — ты хочешь молоком подкупить фей и эльфов, чтобы управились за тебя по хозяйству!

А Элспет в ответ как топнет ножкой.

— Не смей называть их по имени! Так нельзя — совсем ты неотесанный!

— Ох, хорошо, пусть зовутся волшебным народцем, — фыркнул в ответ Том. — Благословенные. Добрые соседушки. Мирный народ… В балладах так и поется — эльфы и феи, и никому горя нет. Да к тому же, — как-то прибавил он, — поди еще подбери рифму к слову «народец». Неужели «колодец»?

— Смотри, голову не перетруди, — фыркнула на это Элспет. — Музыка дело другое. Песни им нравятся. Но только больно ты храбр — сначала петь о них и называть их как есть, а потом над ними же потешаться!

— Элспет! — Томас прикинулся удивленным. — Можно подумать, ты защищаешь доброе имя друга. Неужто ты сама видела, как они лакают молоко из блюдца вместе с кошкой или танцуют у Эйлдонского дерева майским утром?

— Разумеется, я их не видела! Они показываться не любят… мало кому удавалось на них поглядеть.

— Мало кому — это верно.

— Ну а я никогда не видела твою французскую королеву! — вспыхнула Элспет. Разобрало ее не на шутку. Кому понравится, если тебя считают за дурочку. Если он со всеми женщинами обращается так, как с Элспет, то не знаю уж, откуда у него слава сердцееда. Но, может, он только с ней так держался. Ему нравилось ее поддразнивать, а только всякий видел — для девушки это все не шутки. Сам я о тех, Иных, наслышан немало, а видеть их не доводилось, но мало ли что бывает.

— Так вот, французскую королеву твою я в жизни не видала, а знаю, что она есть на свете, — пусть и с твоих слов, потому что ты видел ее собственными глазами!

Эти самые глаза смотрели на Элспет ох как пристально — прямо насквозь прожигали. Ну, а она ничегошеньки не заметила, а может, прикинулась, что не заметила, потому как очень разозлилась. Поглядеть на нее — ну и картина: волосы растрепались, так вокруг головы и колышутся, а глаза полыхают.

— Для тебя, Томас, это все одни слова да истории — и эльфы, и королевы, и что угодно, просто баллады да предания, чтоб тебя слушали. Сам ты в них не веришь, с какой стати мне верить?

— Но ты веришь, — выдохнул он. — Ты веришь во все, во что я поверить не в силах, о мое золото, моя разгневанная богиня.

— Ой, да хватит тебе! — вскричала она. — Перестань! Терпеть не могу, когда ты заводишь эту песню!

— Когда говорю, как ты прекрасна?

— Но это же просто слова.

— Просто слова? Слова важны — ты сама так сказала. Они настоящие, как что угодно на свете.

— Сам ты в это не веришь.

— Но ты веришь. В слова баллады: «И он ее в уста поцеловал, потом своею милою назвал».

Говорит, а сам к ней все ближе и ближе подбирается — как лис к кролику, но и как мотылек к пламени. А она смотрит на него — волосы как пламя, но глаз не отводит — испуганная, но и в то же время храбрая. Томас притронулся к лицу Элспет, потянул ее к себе, мягко коснулся губами ее губ — и не отпускает. Вдруг она отпрянула — и прижала ладонь ко рту.

— Постой! — позвал Том, а она мечется по комнате, хватает свое вязание, шерсть и плаш. Но его и близко не подпустила, а сунула вязанье в свою котомку — и мигом за дверь. Оба они позабыли, что я был тут же, да оно и к лучшему. Хотя если бы они что дурное затеяли, я бы их мигом окоротил.

Дверь за Элспет захлопнулась, а Том застыл и смотрит на нее. Во дворе пес наш поднял лай. В дверь постучали. Томас пошел было отворять, но замер. Я решил ему помочь, говорю «погоди, сам отопру». Он как меня услышал, чуть не подскочил — и к двери. Однако тотчас отшатнулся, потому что увидел, кто стоит на пороге.

— Обереги Господь этот дом, — сказал вошедший. То был цыган-лудильщик, и сразу видать — прожженный жулик, лицо смуглое, морщинистое, а глаза черные, так и горят из-под спутанных косм; вокруг шеи повязан грязный желтый платок, и с нее свисают разные неблагие амулеты и побрякушки.

— Да сохранит Он все под этим кровом от всяческого зла и горя, от лесной нечисти и от козней Благословенных, под холмами живущих.

— Вот уж вовсе не смешно, — сказал ему на это Томас.

— О, сэр, — заканючил цыган, — подайте хоть корку хлеба, чтобы мне, старику, не подохнуть от голода, и пустите обогреться у очага — я и уйду. А ежели у вас найдутся прохудившиеся кастрюли, так я мигом…

Менестрель лишь молча жег цыгана взглядом, так что я поднялся и говорю:

— Вот что, есть у меня холодная каша, я тебя накормлю, а захочешь переночевать — пущу в сарай. Но только знай, у моих собак острый слух, да и я хорошо вижу, так что смотри мне — без затей.

— Нет, добрый хозяин, — смиренно ответил цыган. — Однако позвольте оказать вам маленькую услугу. Я проделал долгий путь и несу вести о том, что творится в восточных краях: о королевском дворе, об отважных рыцарях и прекрасных дамах и о новом договоре с английскими лордами. Есть у меня и превосходные товары на продажу… — Он вытащил засаленный тючок и ткнул под нос Томасу. — Ленточек для вашей разлюбезной, сэр? Любовных амулетов не угодно ли?

Томас оттолкнул тючок так, словно ему протянули раскаленное клеймо.

— Тогда, может, для хозяйки что? — спросил старик-цыган, а тут как раз и Мег вошла.

— А, так ты отыскал дорогу, — говорит она бродяге. — Я тебе и сказала, дом сразу за гребнем холма. Садись, дам тебе поесть, и починишь ручку на большой кастрюле, а то она весь год болтается. — Потом напустилась на нас: — Что застыли как два шеста? Глядите, как бы кто к вам лошадей не привязал.

Томас неохотно шагнул в сторону, пропустил лудильщика и неприветливо спрашивает:

— Отчего сразу было не сказать, что ты званый гость?

— От того, что всякому хочется, чтобы его приняли самого по себе, — угрюмо ответил тот.

Сел и принялся за работу, а пока чинил посуду — болтал себе да болтал. Всех пересудов и не упомню, потому как рассказывал он о людях, которых я и знать не знал, из далеких городов, до самого Стерлинга и Бервика. Может, наполовину налгал — я бы и не удивился. Он ведь мог нам наплести, что королевская дочка родила теленка о двух головах, а кто из нас смог бы опровергнуть такую новость? Но все же мы, все трое, слушали. Мег вязала, а я сучил веревку из вереска. Думал, Томас сделает для своей арфы новую струну, но он занялся совсем другим: сидел возле меня да обчищал вересковые стебельки карманным ножиком; и ни один у него не вышел ровно, а три он и вовсе сломал. А лудильщик знай себе языком треплет.

— …и великая беда приключилась у дам из королевской свиты, потому как одна из них понесла ребенка от мужчины ниже ее по званию, а сама она незамужняя девица. Выспрашивали у нее имя того, кто ее обесчестил, но она заупрямилась и молчит. Тут король разгневался, закричал, что при королевском дворе никакого порядка нет и его супруга не сумела приглядеть за своими придворными дамами; и повелел посадить девицу в башню без окон, пока не назовет имя своего совратителя.

Я наклонился, подобрать с пола из вороха вереска еще одну веточку для Томаса, и гляжу — он сплел вересковые стебли в тугой запутанный клубок да так стискивает, что у самого рука побелела.

Мег прицокнула языком.

— Глупец, а не король, — говорит. — Если девушка молчит, значит, любит того малого и не хочет, чтобы его наказали за то, что он ответил на ее желание. Обесчестил, скажут тоже!

Томас на Мег глянул — лицом посветлел, будто не ожидал, что она так понимает юных девушек и что вступится за бедняжку!

— Но, — продолжал цыган, — в свите королевы есть и добрые новости. О прошлое воскресенье молодую леди Лилиас Драммонд обвенчали с графом Эрролом, и поговаривают, будто та уже от него в тягости. Они друг другу ровня и отличная партия, хотя поговаривают, что отец дал за ней приданое в три раза богаче сестриного, чтобы добиться свадьбы, а если и болтают, что замуж она шла уже не девственницей, так никто от графа жалоб не слышал.

Томас швырнул вересковый венок в очаг. Стоял и смотрел, как стебли позолотились жаром, один узел за другим, будто призрачная золотая корона, в каких, если верить преданиям, хоронили королей в стародавние времена. Потом венок занялся, запылал и сгорел дотла.

Губы у Томаса растянулись в непонятной улыбке.

— Теперь я — кошачий король, — тихонько сказал он сам себе и больше за весь вечер не проронил ни слова.

* * *

Цыган-лудильщик на поверку оказался честнее, чем мы думали — ничего не украл сверх того, что ему дали, а наутро исчез еще затемно. Томас же с утра места себе не находил, ну, я и не удивился, когда он не дождался полудня и заспешил на Хантслейскую ферму. И пропал до заката, а воротился рука об руку с Элспет. Славная была парочка, одно загляденье — я любовался, как они спускаются с гребня холма, он высокий, темнокудрый, а рядом она — рыжая грива по плечам. Шагают бок о бок, и за спиной у них полыхает закат. Не знаю, как он ее умилостивил — должно, медовыми речами, а может, еще и поцелуем, а может, и без того обошелся.

В тот вечер Том спел для нас чудесную песню об эльфах, о дивных дивах потаенного мира, о пиршествах и музыке в волшебных чертогах. А потом песенку, которой его выучила не иначе как Элспет, потому как такую поют в наших краях — о Метле-на-Холме; в ней поется, как влюбленные встретились и как разлучились. Допел и говорит:

— Я должен покинуть эти края, и в самом скором времени.

Элспет сидит молчком — наверно, ей он уже успел сказать.

— Я всем сердцем рад бы остаться, да не могу, — тут Томас осекся, поглядел на Элспет, на Мег, снова на Элспет, робко улыбнулся: — Ну, не всем сердцем, но кусочек оставлю тут, хотите вы того или нет.

Элспет в ответ:

— Тогда ты за ним вернешься.

Но только сказала она это тихо, печально — совсем не так, как, бывало, ему дерзила.

— Вернусь, — ответил он нам троим. — Вернусь, как только смогу. Я знаю… знаю, меня никто не приглашал тут остаться. И всю весну я злоупотреблял вашим гостеприимством. Но все равно… — Он погладил пальцами колки арфы, будто вдруг растерял слова — можно подумать, ему трудно было говорить от души, честно. — Но все равно…

— Куда ты пойдешь? — спросила Элспет.

— В Роксброх. Цыган сказал мне, король поехал туда. — Он глянул на Элспет — та сидела у огня, а Мег обнимала ее за плечи. — Я и рад бы взять тебя с собой, да не могу. Столько бы тебе там показал…

На миг лицо у Элспет озарилось надеждой и тотчас погасло. Душа у меня болела такое видеть. Но и от Тома это не укрылось.

— Я правду говорю.

Глаза у девушки в вечерних сумерках были темные, ясные.

— Может, и правду. Но я не поеду, чтобы стать твоей потаскушкой среди прочих таких же.

Томас вспыхнул, не глядя, затеребил арфу.

— Неужто я предложу тебе такое тут, перед Мег и Гевином, честными людьми? Нет, твоей чистоте ничто не угрожало бы, а ты повидала бы разные чудеса. Мы всем говорили бы, что ты мне сестра, а потом, когда все разойдутся, ты бы мне их передразнивала перед сном. А хочешь — я бы играл и весь заработок отдавал тебе на приданое.

Элспет взвилась как ужаленная.

Ну и остолоп же он, толковать о приданом с девушкой, которая в него влюблена!

— Ты дурень, Томас, — сказала она, — если думаешь, что я поеду с собой, а после такого смогу воротиться сюда.

Тут он упер глаза в арфу и поднять их не посмел.

— Да, — говорит. — И верно. Да.

— Ну и пусть! — звонко воскликнула она, притворившись беззаботной. — Когда вернешься, ты ведь расскажешь нам, где побывал и что повидал?

— Конечно. Когда вернусь.

И, слова не говоря больше, заиграл-запел — то грустное, то веселое, так что каждый уголок в доме зазвенел от музыки.

Ушел Том от нас погожим весенним утром, ушел один. Когда вернется, не сказал, а потому мы кое-что подарили ему на добрую память: Мег сплела пояс, а я вырезал роговой гребешок. Подарки он принял с благодарностью:

— Ничего прекраснее я в своих странствиях не найду.

Расцеловал нас обоих на прощание, потом обвел взглядом и дом, и холмы, что раскинулись вокруг.

— Ты по дороге в Роксброх не завернешь на Хантслейскую ферму? — осведомился я.

— Нет, — говорит, а сам в ту сторону смотрит. — Бедняжка Элспет! Будь она мальчиком, я бы взял ее с собой учеником. Ей понравилось бы путешествовать. — Он улыбнулся, вскинул арфу за спину. — Ну да когда я вернусь, она уже замуж выйдет, без сомнения.

Мег насупилась и хотела его окоротить, да вспомнила, что Томасу предстоит дальняя дорога, и сказала лишь:

— Нет, молода она еще замуж идти.

— Раз так, — сказал Томас, — может, я подыщу ей достойного молодого вельможу. Она, случаем, не умеет прясть из соломы золото?

— Тебе это известно лучше, чем мне, — резко сказала Мег. — А цыганских весточек нам не ждать, пока ты странствуешь?

— Весточек? — говорит с невинным видом, а на губах играет улыбка — самая беззаботная, только вот глаза не улыбаются. — Неужто вам не по нраву пришлись россказни нашего смуглого друга о королевском дворе?

— Еще как по нраву, — отвечает Мег. — Королевские придворные мне теперь, почитай, как родные стали. Только сдается мне, бродяга этот так разговорился потому, что я ему сказала — у нас гостишь ты.

— Вот как, — отвечает Томас. — Он явно прослышал, где тут живет менестрель, и пришел послушать музыку; только вышло ему от меня огорчение.

— С виду он был вовсе не огорчен, — отозвалась Мег. — Когда только пришел, сказал мне — ты, мол, его друг.

Глаза у Томаса так и заметались, как дикие зверьки в клетке.

— Он мне не друг, — надменно произнес музыкант. — Ходим одними и теми же дорогами, есть у нас общие знакомцы, вот и все. Этот Бевис Нор и при дворе придется как свой.

— Этот цыганский бродяга?! — изумился я. — Только не говори, что он твой знакомец.

— Я со всяким готов познакомиться, — чопорно сказал Томас. — Но не бойтесь, он вас больше не потревожит.

— Ну уж и не знаю, — с хитрой усмешкой сказала Мег. — Кастрюлю он починил на славу, так что пусть приходит.

— О да, — улыбнулся Том. — После того приема, который оказали ему собаки Гевина своими зубами, да после холодной каши и ночлега в сарае он бегом побежит к вам, как забредет в эти края.

— Может, в другой раз он принесет тебе весточку от какой-нибудь дамы, кто знает.

Музыкант воззрился на Мег едва ли не со страхом — как на заправскую ведьму.

— Ох, Том, — вздохнула Мег. — Я хоть и стара, но из ума не выжила. Дважды за весну тут поминали леди Лилиас, ну, я и смекнула, что к чему.

Томас не сдержал смеха.

— Да, ты угадала. Признаю, недавно я попал в беду и рисковал жизнью: останься я при королевском дворе, ее братья убили бы меня. Их, правда, не семеро, но столько и не надо: довольно разок ткнуть мечом под ребра, и конец песенке. Однако здравомыслие возобладало, и теперь она выдана за человека знатного, и все целы и невредимы.

Но Мег не засмеялась в ответ — нахмурилась, да и у меня на лице, должно быть, ясно было написано все, что я чувствовал.

— Неужели вы думаете, что женщина не может соблазнить мужчину? — с жаром возразил Томас — ему не по себе стало от нашего молчаливого осуждения. — Уверяю вас, сердце Лилиас Драммонд вовсе не разбито.

Но мне-то на леди Лилли было плевать.

— Уж не хочешь ли ты сказать, — гневно спросил я, — что едва не привел к нам Драммонда и всех его родичей? Они ведь могли примчаться сюда и наказать нас за укрывательство.

— Вряд ли бы они меня и нашли, хотя кто додумался бы искать мой след в такой глухомани? Драммонд не из тех, кто жжет овчарни забавы ради. Да и потом, я ведь сказал вам — дело улажено!

— О да, а твой дружок-цыган как раз шагает в Селкирк и там разболтает, где ты свил тайное гнездышко!

Тому хватило ума не смотреть на Мег и не молить ее глазами о помощи.

— Гевин, — сказал он, глядя прямо мне в лицо, — ты меня знаешь. Явись Драммонд со своими людьми сюда, я вышел бы им навстречу. Клянусь рукой и арфой.

— Ни к чему мне твои напыщенные клятвы, — проворчал я, потому что не поверил ему. — Только ты уж поосторожнее, а то ходишь по свету и высматриваешь, во что бы еще ввязаться.

— Я нечаянно, — ответил он как дитя малое. — У меня и в мыслях не было нарочно навлечь на вас беду. От вас я всегда видел только добро. И знал — тут мне ничего не грозит. — Он уставился в землю, стыдясь собственных слов больше, чем распутства и лжи. — Никак не могу объяснить.

— Не можешь, потому что не понимаешь, — оборвала его Мег. — Ну да ладно, успокойтесь оба, — сказала она нам. — Цыган просто потешался на твой счет. Странный они народ, не то что мы. Так-то совсем что люди, но только им нравится думать, будто они вроде волшебного народца — когда придет охота, вмешиваются в дела смертных и подстраивают людям разные беды себе на потеху. А тебе, Томас, отблагодарить бы его, что он принес эту весточку.

— Откуда ты столько знаешь о цыганах? — спросил я Мег.

А она в ответ лишь:

— Я, может, и стара, но из ума не выжила.

Итак, Томас-Бард собрался в дорогу.

— Идешь по свету искать удачи, — вздохнула Мег. — Совсем как в сказках бывает… А если б цыган Бевис не явился с новостями? А если б доказали, что у леди Лилли ребенок от тебя, что бы ты сделал тогда, Томас?

Он ответил ей строчками из собственной песни:

— «Я бы взошел на корабль проворный и уплыл бы в заморскую даль» — разве что так. Покинул бы вас пораньше — и не вернулся.

— Но теперь ты волен вернуться, — Мег ласково улыбнулась ему. От такой улыбки снег на холмах стает.

— Если ни во что больше не ввяжусь.

Она приподнялась на цыпочки, чтобы обнять его — высокого, закутанного в плащ, с арфой за спиной.

— Сохрани тебя Господь, Том.

На такие слова он брыкаться и фыркать не стал.

Всем известно, что наш Том нашел свою удачу, а с ней и иное имя. К исходу лета мы уже не раз слышали его песни от других музыкантов, и те всегда поминали его как Томаса-Барда. Скрипачам на ярмарках щедро сыпали монеты за его мелодии, а про одну песенку-загадку, которую Том сочинил прямо при мне, говорили, что ее-де выдумал сам великий Мерлин! Захожий музыкант рассказал нам, как видел Томаса-Барда и тот играл при дворе в Рутерглене на волшебной арфе из белой кости. Мег на эти россказни только усмехалась. Кто знал Тома, теперь произносил его имя с почтением, с расстановкой: Томас-Бард; или же бормотали небрежно, чтобы оно прозвучало, словно они давно знакомы. Мне оставалось только надеяться, что Том не ввязался больше ни в какие истории.

Что же до Элспет, то ей мы и словом не обмолвились ни о бродяге-цыгане, ни о леди Лилли. Девушка навешала нас, будто хотела показать, что она и раньше не ради Тома приходила. Ну а мы всегда были ей рады, звонкому ее голоску да острому язычку.

Когда менестрель отбыл, за Элспет начали увиваться местные парни, но я-то знал: им бы башмаки поберечь и не трепать подметки понапрасну. Элспет сиживала с Мег у очага или за ткацким станком, работала в поле или на дворе, а над ухажерами только подсмеивалась. Все они как один были из местных и помнили ее еще совсем малюткой. Никто ей не годился: один слишком тараторил, другой тянул слова; один был высокий и тощий, словно майский шест, другой приземистый и коренастый, точно гном, нет, два гнома… Целыми днями она щебетала и веселилась, а потом вдруг как найдет на нее печаль, и сидит девчушка темнее тучи, трудится, не покладая рук, точно от этого зависит, выпустят ее из заточения или нет. С тех пор, как ушел Томас, протекала неделя за неделей, и вот уже Элспет стала поглядывать на ухажеров благосклоннее, да только так никого и не выбрала: нынче в воскресенье с одним прогуливается, в следующее — с другим.

— Никто мне не по сердцу, Мег! — в отчаянии жаловалась она. — Не выйдет из меня жены! Пойду лучше в монахини.

— Погоди, дай срок, увидишь, — ответила ей моя мудрая женушка, да так ласково, как обыкновенно не говорит. — Просто дай срок.

Томас-Бард вернулся осенью, после сбора урожая, но еще до Дня Всех Святых. Пришел он на своих двоих, но разряженный в пух и прах что твой принц, сплошь яркие цвета да вышивка; арфа и та лентами убрана, а сапоги-то стоптаны. Сам полон весельем, а заплечный мешок — подарками. Разложил он их перед нами этак гордо, ну точно котенок, который поймал мышку и принес хозяину прямо в постель, в ноги.

— Я иду в Роксброх, — говорит, — там будет большое состязание менестрелей, я вам рассказывал.

Тут мы поняли, что останется он всего на две недели. Оно и лучше было, знать заранее, особенно для Мег, чтобы ей не гадать, когда Том тронется в путь. Очень уж она прикипела к этому малому, прямо всем сердцем. Это и понятно, своих-то детей у нас нет. А у Тома ежели и имелись родители и семья, так он о них ни словечка не говорил. Потом только Элспет рассказала нам, что Томаса растил брат, ну совсем как ее саму, только у него брат был не такая добрая душа, как Йэн, а жена брата рада-радешенька была, когда мальчишка сбежал из дому со слепым арфистом — подался к нему в ученики.

Кто чудно принял Томаса, так это Элспет. Она вся вроде как погасла и сникла. Ухажеров своих перед Томасом не высмеивала и не передразнивала, хотя он бы на такое полюбовался со всем своим удовольствием, — напротив того, молчала о них молчком, ну а если нам с Мег случалось обмолвиться, ярилась, как сердитая курица. Даже я и то заметил, как старательно она в эти дни убирала свою рыжую гриву — расчешет, уложит в косы, еще и ленты вплетет.

— Голубые — очень славно, — скажет, бывало, Том, — у него на такое глаз был острый.

— А, пустяки, — отвечает девчушка и хлопочет себе по дому, а на него и не глянет.

Но прошло несколько дней и как отрезало, а она больше к нам носу не кажет. Лето выдалось погожее, но Том теперь все норовил посидеть в доме. Хорошо с ним было, но невесело. За холм к Элспет он и не ходил, точно его там не ждали. Наконец Мег, а уж она про эту парочку смекала куда как больше моего, взяла дело в свои руки и попросила Тома отнести на Хантслейскую ферму корзинку с яйцами. Тут Том как напустится на нее:

— Отчего ты мне не сказала, что у нее есть милый?

— Не могла ж она ждать тебя вечность, — отвечает хитрая Мег.

Но тут я все испортил — воскликнул громко, так что совсем заглушил ее:

— Какой такой милый? С чего это ты взял, Том?

— Да ведь ее как подменили, — разгневанно говорит музыкант. — На меня и глядеть не хочет, все жеманится и прихорашивается, точно знатная дама. И молчунья какая стала — живого словечка от нее и не услышишь. Яснее ясного, помешалась на каком-нибудь молодом дурне. Зря вы мне не сказали.

— Годы их такие: взрослеют быстро, оглянуться не успеешь, — бодро отвечает Мег. Но я-то услышал, как моя хитрушка тихонечко фыркнула, чтобы не рассмеяться в голос.

Но только нашим молодым не довелось поладить. Жена Йэна как раз родила, так что для Элспет всегда находилась дома работа. А Томасу надо было тронуться в путь еще до крестин. Экая жалость! Потому что слыхал я — хорошие крестины самый подходящий случай помириться.

* * *

Томас пообещал вернуться весной и слово свое сдержал. С лица бледный, усталый, хоть и сказал, что состязание удалось на славу, и показал нам кольцо, пожалованное ему королем, а также подарки и безделушки, полученные от знати.

— На Пасху прибудет из Франции королевин брат, кардинал, — сказал он кратко. — Я должен буду представить новую песню.

Пожелал нам добрых снов и проспал всю ночь и весь день напролет.

На славу и почести ему жаловаться не приходилось, и верно, песни его и музыку повсюду ценили по заслугам. Но только очень уж он в те дни был изможденный с виду и весь в себя ушел, а Мег только и делала, что закармливала его разными кушаньями. Я глядел на Тома — и вспоминалась мне его же собственная баллада о скрипаче и эльфах.

Но как он ни притомился, а без музыки нас не оставил; охотно играл давние свои песни, которые были нам так по нраву. По крайней мере, со слов Томаса выходило, что они сложены на старый манер, а не на новомодный.

— Видела бы ты, Мег, какие сейчас носят уборы, в голос бы хохотала. Дамы красуются в таких высоких шляпах, что, входя в двери, вынуждены сгибать шеи, точно лебеди, — и он прошелся за дверь и обратно, смешно приседая и склоняя голову. — Ну а кое-кто из них больше смахивает на гусынь, у которых подкашиваются лапки!

— Не тебе осмеивать моду, Томас-Бард. На себя погляди: в ухе серьга болтается, будто тебя цыгане одарили!

Он тронул пальцами маленькое золотое колечко в ухе.

— Да, хлопотунья Мегги, я знал, тебе она понравится. Ее все дамы хвалят. Может, в другой раз, как пойду к вам, мне ее снять — еще на том берегу реки, заранее?

— Делай как знаешь, — сухо отвечала Мег, но смотрела на него ласково, это всякий бы заметил. — Голова-то у тебя на плечах есть, взрослый, поди.

— Но я хочу оставаться у тебя единственным менестрелем, хозяюшка.

— Ох, Том, — вздохнула в ответ моя жена, — помяни мое слово: рано или поздно доведет тебя язык до беды, не выпутаешься.

— Что за мрачные пророчества! А раз уж мы о пророчествах… Как там моя милая Элспет, свадьбу уже сыграли?

Пока Мег не успела над ним снова подшутить, я заторопился:

— Не было никакой свадьбы, Том, сам отлично знаешь. Ты ведь не обязан жениться на всякой девушке, за какой приударяешь?

Том воззрился на меня в изумлении, будто кувшин изрек пророчество. Потом взял себя в руки.

— Она девушка славная, — говорит преспокойно. — Я так только, из любопытства.

— Она на неделе заглянет — пособить мне со стиркой, — сказала Мег. — Сам все и узнаешь.

Элспет и правда пришла помочь, и приятно было на нее посмотреть: стоит в ручье, ножки стройные, юбки подоткнуты. С ручья доносился плеск и звонкие голоса, но за стиркой-то приглядывала Мег, так что я туда не совался — мне было чем заняться по хозяйству. Только когда я завидел, как наша парочка шагает к дому, то спросил себя, сумела ли Мег приглядеть за этими двоими: Томас шел по двору, по пояс голый, и с него так и лила вода, а за ним, повизгивая, торопилась Элспет, тоже мокрехонькая насквозь. У нее даже волосы и те промокли — свисали мокрыми темно-рыжими плетями и мотались на ветру, как ветки.

— Голиаф! — кричит и вдруг бросает в него какую-то тряпку, вроде мокрый чулок. — Обернись, филистимлянин, и сразись как мужчина, лицом к лицу!

Он голову пригнул, от чулка увернулся, поймал его и как швырнет ей обратно.

— Сказано тебе, я не Голиаф, а Давид! Я ведь музыкант!

— А мне что за дело — я-то не великан! И все равно я победила!

Чулок полетел обратно, а может, то была какая другая одежка.

— Победила, скажет тоже! — насмешливо крикнул он, отойдя подальше, чтобы не получить снова. — Погляди на себя — как из земляной норы выползла!

— А ты погляди на себя! Таких только снаружи на церкви вырезывать, а внутрь не пускать!

— Вовсе я не такой!

— Нет, такой! Филистимлянин!

— Горгулья!

Элспет плюхнулась наземь, зашлась хохотом, ноги ее не держали, и с нее тотчас натекла целая лужа. Она сидела как посреди топи.

— А еще говорят, будто вино заводит в трясину. Тебе, милая моя, и воды довольно. — Том склонился над Элспет, а она пыталась от него отмахнуться, но вполсилы, в шутку. — Фу, стыдоба какая. Позорище.

Однако сам он, видать, на ногах стоял некрепко, потому что Элспет без труда свалила наземь и его.

— Ну и ну, — подал я голос, на случай, если они забыли, что я тут. — Сколько живу, ни разу не слышал, чтобы свиньи в луже говорили словами из Писания.

Постиранное разложили на свежей травке, чтобы выбелилось на солнышке, но с этими двумя до самого вечера сладу не было. Слово скажи — они заходятся от смеха как два несмышленыша. На другой день взял он Элспет с собой на ярмарку в Мелроуз и обещал купить ей гостинцев. Но когда они вернулись, даже Мег моя и та рот разинула: девушка была с головы до ног в зеленых лентах. Они у нее были и в косы вплетены, и на платье навязаны, и на башмаках красовались, а еще одна — на шее, и с нее свисала голубая стеклянная бусина. Весь вечер они смеялись и пели прощальные песни, а потом Томас проводил Элспет до дому, — ну, надеюсь, проводил, потому как не было его долго.

Когда он ушел в Роксброх, Элспет была еще весела: пела за работой, иногда посмеивалась себе под нос, видно, вспоминала, как что промеж них было. А когда она отлучалась к брату, мы по ней скучали, хотя, ясное дело, там ее родной дом и там ей было место. Но она ведь была хорошенькая и незамужняя, и потому о ней неминуемо пошли бы пересуды. Теперь, правда, ухажеров своих она больше не высмеивала, а только сторонилась их всех. Помогала нам по хозяйству и у себя по дому да блуждала в одиночку по холмам, ну право слово — как дитя малое. Мег говорила — другие девушки ее за это невзлюбили; решили, что она заносится перед ними и перед парнями. Однако по мне, так она вовсе не заносилась, лишь держалась особняком, ну а поделать деревенские ничего не могли.

Том время от времени к нам наведывался — то упредит, когда появится, а то и внезапно придет. Он ночевал у нас ночь, оставался на день-другой и снова шел своей дорогой, за королем или вельможами, складывая для них песни. Он был нарасхват, повсюду его приглашали, и, похоже, никогда не упускал случая повидать новые края или спеть перед новыми слушателями. С его слов выходило — прочие менестрели вовсе не то, что он: они как изберут себе одного покровителя, так и стараются его держаться. Но он, Томас, сам удержит при себе всех — повсюду его так и ждут! Ну, полагаю, ему лучше было знать. Одного боюсь, по части женщин он вел себя точно так же. Врать не буду, к Элспет Том никогда не являлся без подарка: то ленту принесет, то брошку, то гребешок, а если не успевал ее навестить, потому что спешил дальше в путь, так оставлял подарок нам, чтобы на другой день девушка нашла его, как находят дары фей.

Мне все думалось, странно у них складывается: музыкант бродит себе по свету, Элспет толком с ним и не видается, а он вроде как ее дружок. Ежели она не понимает, что Томас повсюду заводит милых — и в кухне, и в господских покоях, — значит, сама себя обманывает. Я так и сказал Мег, когда мы сидели вдвоем:

— Уж не знаю, что там она думает. На ее месте я бы ему за такое бубенцы-то пооткрутил и на блюдо выложил.

Мег в ответ рассмеялась.

— С тебя станется! Но Элспет дело другое. Она никогда не желала того, что легко заполучить.

— Ну, — ответил на это я, — его она могла заполучить запросто, если бы расставила силки как следует.

Мег фыркнула — на меня ли, на мои ли слова, этого я не понял.

— То-то была бы ей радость, излови она его. Ну куда Барду за плугом ходить — можешь ты такое вообразить? А чтобы Элспет скиталась по дорогам и спала в замках, на полу в пиршественных залах?

Надо же, а я и не задумывался ни разу, где Томас спит, когда попадает в замок. Мне все казалось, ему стелют на пуховой кровати, как и всякому знатному.

— Им бы повенчаться честь по чести, — сказал я. — Ей бы хороший дом, детишек, а он мог бы приносить деньги из своих путешествий и тем их кормить. Не скажу, что так было бы лучше, но уж точно не хуже, чем сейчас. Ты только погляди, как она изводится.

Мег взяла меня за руку.

— Поживем — увидим. Что еще остается? Элспет покуда молода, замуж ей идти рановато, да и он летами не стар, хоть и строит из себя бывалого. Только смотри мне, Гевин, ты ей ни словечка, чтобы она чего себе в голову не забрала насчет Томаса и свадьбы.

— Чтобы я давал девице советы по сердечной части? Куда мне! Какой от меня прок девушкам — правда, одну вот выбрал верно, не ошибся.

* * *

В последний раз Томас навестил нас осенью. Погода стояла холодная, солнечная, и он шагал по холмам, распевая во все горло.

Мег только глянула на него и говорит:

— Этот синий плащ немедля надо постирать и зашить. Смотреть стыдно. Он тебе пригодится — зима на носу. Не диво будет, если в этом году и волки покажутся.

— А твои стежки послужат от них надежным талисманом! — рассмеялся Том. — До зимы еще далеко. Не станем о ней думать, пока мне не придет час трогаться в путь.

— Значит, ты побудешь у нас подольше.

— Да, — говорит, — подольше. Пробуду столько, чтобы услышать собственные мысли. В голове у меня так и крутятся слова да мелодии, так и звенят. — Глаза у него горели, будто в лихорадке. Можно было подумать, он все-то стоит перед слушателями и в ушах у него плещут аплодисменты.

Том поцеловал Мегги руку:

— Милая моя Мег! Из всех моих дам ты единственная, кто возьмется зашить мой плащ.

Мег тотчас распознала, что он надумал с ней любезничать, и поглядела на него строго. Готов побиться об заклад — ей не понравились слова про всех его дам. Однако руки она не отняла.

Том был в таком добром расположении духа, что я подумал — не иначе, он удостоился какой-то высокой чести. Может, король назначил его придворным менестрелем. Однако, кажется, королевский двор поехал из Селкирка в Джедброх на охоту, и Томас покамест был свободен.

— Я решил проветриться, — объяснил он, и других объяснений, отчего он нас навестил, мы не дождались. — У меня еще достаточно времени, прежде чем понадобится искать себе крышу над головой и крепкие стены для зимовки.

На другой день Том в одиночку отправился проведать Элспет. День был ясный, небо синее-синее, а воздух такой прозрачный — казалось, виден каждый холм вдали, до самого тумана над морем, а к западу видно было, как поднимается печной дымок над крышами городка, до которого был целый день ходу. Воротились они оба только за полдень, и Элспет была сердита, правда, в кои-то веки не на Томаса.

— Мы все-таки изловили эту клятую корову! — жаловалась она Мег, как раз когда я обогнул дом. — Я ведь не виновата, что Том дурень и с воротами управиться не умеет?

— Я не… — начал было он, но Элспет перебила:

— А мои вдруг решили, будто я сама не сумею о себе позаботиться. Никуда не хожу, ничего не делаю, а они со мной как с несмышленышем. И все потому, что я не… у меня нет… Что за несправедливость!

— Элспет, — вставила Мег, пока та переводила дыхание. — Ты что, пришла, не спросясь у брата?

— Я сказала, куда иду.

— Ну так лучше повороти назад.

— Ох, Мег…

Но тут моя женушка показала в небо над Шрам-горой. Далеко-далеко в небе над ней собирались грозовые тучи, черные, что твоя воронья стая, а под ними свисала серая пелена дождя. Погожим деньком хорошо посмотреть на такое, если издалека, конечно. Но Мег говорит:

— Если не поторопишься, к вечеру дождь застанет тебя на дороге домой. Ну-ка, беги.

Но Элспет уперлась — и ни шагу. Над нами в небе крикнула пустельга, а в траве под ногами пискнула мышь.

— Он меня поколотит, — пробормотала она. — Обещался поколотить.

— Я пойду с тобой, — быстро сказал Томас.

Элспет пристально посмотрела на него. Ох, не ко времени он решил оказать ей любезность — нечего было вмешиваться в спор между девушкой и главой ее семьи, да еще из-за того, что касалось самого Томаса, знал он об этом, нет ли.

— Нет, благодарю, — с достоинством отказалась она, а потом попросила у Мег: — Дозволь мне остаться. Я вернусь домой утром — может, Иэн к тому времени поостынет.

Будь я ее братом и не приди моя сестра ночевать домой, наутро ей влетело бы от меня куда как сильнее. Элспет, похоже, догадывалась, что за ночь Иэн не остынет и наутро ей грозит суровое наказание.

— Если не пустите меня к себе, — она обожгла взглядом сначала Мег, а потом меня, — лучше переночую в холмах на голой земле, но не пойду домой после того, что мне брат наговорил!

Томас, к семейным ссорам непривычный, заметно растерялся.

— Будет тебе, — неуклюже сказал он, — он не так уж и бранился. Просто встревожился из-за коровы и…

Элспет так и хлестнула его взглядом.

— Никто ничего не понимает! И ты туда же! Ты хуже всех!

Припустила вокруг дома и скрылась в падубовой роще.

— Ну? Чего пялитесь? — сердито сказала нам Мег. — Оба хороши, никакого соображения! Томас, по-твоему, девочке приятно было, что родной брат распекает ее как дитя малое да еще при тебе?

— Ох… — только и сказал Томас. — Но разве она не понимает — мне до этого и дела нет и я ни единому его слову не поверю?

— Этой девушке, — твердо сказал я, — нужен собственный дом. — И с тем снова принялся за работу.

Элспет возвратилась лишь к ужину, с первыми каплями дождя — они так и сверкали у нее в волосах, когда она возникла на пороге, а голову-то держала высоко. Должно быть, перед тем, как войти, она пыталась почиститься, но толку вышло мало: сразу видно было, что девчушка долго бродила по холмам — к подолу пристали палые листья, в растрепанных волосах вереск и мох, а кое-где и красные ягодки дикой калины.

— Прошу прощения, если помешала, — вежливо-превежливо произнесла она.

Но Томас заговорил совсем о другом:

— На тебя поглядеть — ты будто вырвалась на свободу из-под Холма.

Говорил он об эльфийских чертогах под Холмом, и так это у него раздумчиво получилось, что Элспет ни слова поперек не молвила. А он все глядел на нее, ровно на чудо какое невиданное! Она-то к нему обернулась, все так же гордо, губами пошевелила, но ничего не сказала в ответ.

Даже я и то почуял перемену: будто нас с Мег для этих двоих больше не было или же мы глядели, как развертывается история, в которой нам места нет.

Томас встал, и Элспет подошла к нему, и он усадил ее с собой за стол. Поужинали мы молча — каждый думал о своем; о чем думали молодые, насквозь видно было. Хоть они и не соприкасались, а промеж ними так и ходили волны жара.

Элспет помогла Мег убрать со стола, Том немного посидел, перебирая струны, тем временем стемнело. Тут Томас и говорит;

— Элспет, ты укладывайся у очага, а я переночую в сарае.

— Так ведь дождь льет.

— Пусть его, — отвечает. — Если сарай хорош для цыгана, так и мне сойдет. И к тому же Мег зачинила мой синий плащ.

Девушка дала ему овчину — длинную и мягкую, — бережно вложила в руки. Мы с Мег отправились спать, радуясь, что наконец-то остаемся наедине. Дождь стучал по крыше, словно колыбельную напевал, и говорить нам не хотелось. А посреди ночи я вдруг проснулся, отчего — сам не знаю. Собака молчала, дождь утих. Но что-то ведь меня разбудило? Я выбрался из постели, глядь, а у очага-то пусто. И дверь не заперта. Подождал минутку-другую. Подумал, не разбудить ли Мег, а потом решил — мне, старому дураку, лучше всего лечь спать до утра. Так и поступил.

Элспет с Томасом ушли спозаранку, мы еще и не проснулись. Под утренним небом, умытым дождем, он отправился провожать ее на Хантслейскую ферму, чтобы защитить от братнего гнева. Потом-то он поведал нам, как все было. По его словам, Элспет держала себя настоящей дамой и так кротко попросила у брата прощения — тот и рассердиться на нее не сумел. А может, жена Йэна задала ему жару — зачем отчитал девушку при ее ухажере! Однако помню, мне тогда подумалось — оно к лучшему, что Томас повидал Йэна в гневе. Брат у Элспет силач, рассердить его непросто, но если уж прогневается, то вспыхнет — не унять. Так вот хорошо бы Томасу это знать, раз дело у них с Элспет идет так, как идет!

С тех пор Том заглядывал к нам реже — теперь он навещал Элспет на ферме и помогал ей по хозяйству там, чтобы побольше гулять с ней среди холмов. К тому же, говорил он, к нему привязались все ее маленькие племянники и племянницы, потому как он умел показывать трюк с пенни: монетка исчезала у него в пальцах, а детишки находили ее у себя в ухе! Не то чтобы он совсем позабыл нас с Мег — нет, нам он тоже помогал, но сдержал свое слово — по всему судя, ему хотелось и одному побыть, чтобы услышать собственные мысли. И если он не гулял с Элспет, то блуждал по холмам в одиночку.

Как-то раз погожим деньком Томас ушел побродить — сказал, пойдет на вершину Эйлдонских холмов, потому как оттуда глядишь — и весь мир перед тобой расстилается, точно карта, выложенная драгоценными камнями, а тишина такая, что только и слыхать, как ветер шуршит в ракитнике и вереске. Ушел Томас даже без своей арфы. Ушел — и не вернулся.

Только на следующее утро мы узнали, что Элспет он не навещал, и тут уж испугались, не приключилось ли с ним какой беды. Он, может, и тронулся бы в путь, не простившись с нами, но нипочем не оставил бы свою верную арфу. Словом, подняли мы на поиски всех, кого могли, но Томас пропал бесследно. Никто его не видел, никто о нем не слышал; точно земля расступилась и поглотила его. Мы решили попросить помощи даже у графского управляющего — отрядили Йэна, тот вернулся с двумя слугами и охотничьими собаками.

Прочесали все Эйлдонские холмы, да без толку. И я подумал — не видать нам больше Томаса-Барда в смертном мире.