Чёрная «Победа» въехала на Поварскую улицу и остановилась, выключив фары. В салоне тускло светились стрелки приборов, отбрасывая зеленоватый отсвет на лицо Терняева. Майор смотрел на дом напротив — сталинский шестиэтажный особняк с лепниной и массивными балконами, где в одном из окон третьего этажа горел приглушённый свет. Внутри нарастало тревожное ощущение — не страх, а скорее осознание, что эта ночь может стать последней в его карьере. Арест Кривошеина без санкции сверху был не просто превышением полномочий — это был вызов системе, той самой, частью которой он являлся всю жизнь.

— Товарищ майор, люди на позициях, — негромко доложил сидевший рядом лейтенант, сняв трубку полевого телефона. — Чёрный ход и пожарная лестница под контролем.

Терняев коротко кивнул и повернулся к оперативникам на заднем сиденье. Лица сосредоточенные, руки на кобурах — молодые, но опытные ребята из спецотдела, которым он доверял. Не задавали лишних вопросов, не болтали, просто выполняли приказы.

— Слушайте внимательно, — голос Терняева звучал ровно, почти буднично. — Официального ордера на арест нет. Задержание проводится по моей личной инициативе. Если кто-то хочет остаться в машине — сейчас самое время.

Оперативники переглянулись. Никто не произнёс ни слова.

— Хорошо. — Терняев поправил кобуру под мышкой. — Заходим быстро, без шума. Никакой стрельбы, если только он не окажет вооружённое сопротивление. Главное — документы и записи. Особое внимание — сейфам, тайникам, двойным стенам. У этого типа наверняка есть компромат на полгорода.

Январский воздух обжёг лицо, когда Терняев выбрался из машины. Снег поскрипывал под ногами — чистый, недавно выпавший, почти не тронутый следами. Поварская в полночь казалась вымершей — ни прохожих, ни машин, только жёлтый свет редких фонарей да силуэты домов, где когда-то жила московская знать, а теперь селилась новая советская аристократия — партийные работники, писатели, академики.

Они пересекли улицу, двигаясь быстро и бесшумно. Подъезд оказался не заперт — ещё одна привилегия элитного дома, где швейцар работал круглосуточно. Пожилой мужчина в потёртой униформе испуганно привстал при виде пяти человек в штатском, но Терняев молча показал удостоверение, и тот сразу сник, отвёл глаза и снова опустился на стул. Знал, что спрашивать не нужно. Знал, что лучше ничего не видеть и не слышать.

Они поднялись по широкой мраморной лестнице. Тусклый свет настенных бра выхватывал потёртую роскошь — лепнину на потолке, потемневшие перила красного дерева, бронзовые светильники в виде факелов. Всё говорило о статусе жильцов — здесь обитали те, кому позволено иметь больше, чем другим.

На третьем этаже Терняев жестом остановил группу. Квартира 16 — тяжёлая дубовая дверь с латунным номером и замысловатым звонком. Майор оглядел своих людей, молча проверил оружие. В полутьме коридора их глаза отражали решимость и то особое напряжение, которое бывает перед операцией, когда не знаешь, что ждёт за дверью.

Терняев нажал на звонок — один длинный сигнал разнёсся по квартире. За дверью послышались шаги — неторопливые, уверенные. Щёлкнул глазок. Пауза. Потом голос с раздражением:

— Кто там в такое время?

— Откройте, госбезопасность, — ответил Терняев, поднимая удостоверение к глазку.

Снова пауза. Потом звук отпираемых замков — не одного, а нескольких.

Дверь открылась, и перед ними предстал Кривошеин — грузный мужчина средних лет в шёлковом халате бордового цвета. Волосы слегка растрёпаны, словно он только что поднялся с постели. Но глаза — цепкие, внимательные — не выглядели сонными.

— Что это значит? — спросил он с интонацией человека, привыкшего к власти и уверенного, что даже ночной визит КГБ — недоразумение, которое можно решить одним звонком нужным людям. — Вы представляете, сколько сейчас времени?

Следователь молча протянул удостоверение. Кривошеин бегло взглянул на документ, и его лицо дрогнуло. Он словно просканировал майора с головы до ног, оценивая угрозу.

— Майор Терняев? — переспросил, и в голосе проскользнула нотка беспокойства. — В чём дело? Если речь о культурном вечере в Валентиновке, то у меня есть все необходимые разрешения.

Не отвечая, ночной посетитель сделал шаг вперёд, вынуждая Кривошеина отступить. Оперативники молча последовали за ним, заполняя просторную прихожую. Один закрыл входную дверь и остался возле неё — стандартная процедура, отрезать путь к отступлению.

— Вы с ума сошли? — возмутился Кривошеин, пятясь в сторону гостиной. — Вы знаете, кто я такой? У меня друзья в министерстве культуры, в ЦК! Одного звонка достаточно, и вы завтра будете патрулировать границу с Китаем!

— Константин Кириллович Кривошеин, — спокойно произнёс Терняев, снимая пальто. — Вы задерживаетесь по подозрению в организации сети сексуальной эксплуатации и шантажа государственных служащих, а также по подозрению в причастности к убийствам Светланы Орловой, Нины Кравцовой, Милы Файман и Алины Морозовой.

Кривошеин замер. В его глазах промелькнул страх, но он быстро справился с собой. Нервно поправил ворот халата.

— Это какая-то нелепая ошибка, — сказал он, пытаясь вернуть самообладание. — Я уважаемый драматург. Лауреат Сталинской премии. Моя пьеса «Стальные сердца» идёт в пяти театрах страны…

— Приступайте к обыску, — прервал его Терняев, обращаясь к оперативникам. — Особое внимание — кабинету. Ищите документы, фотографии, записи. Всё, что может иметь отношение к «Гетере».

При слове «Гетера» Кривошеин вздрогнул. Лицо побледнело, руки опустились.

— Вы превышаете полномочия, майор, — произнёс он глухо. — Я этого так не оставлю.

Терняев не удостоил его ответом. Прошёл в гостиную — просторную комнату, обставленную с той особой советской роскошью, которая доступна лишь избранным. Массивный диван с деревянными подлокотниками, кресла с бархатной обивкой, торшеры с абажурами из плотной ткани. В углу возвышалась трофейная радиола «Телефункен» — массивный немецкий аппарат с полированным корпусом, вывезенный из Берлина после победы. Рядом — полка с пластинками, где советские марши соседствовали с запрещённым джазом.

Оперативники рассредоточились по квартире. Один проверял книжные шкафы, простукивая задние стенки. Другой осматривал мебель. Третий занялся письменным столом.

— Этот обыск незаконен, — продолжал Кривошеин, следуя за Терняевым по пятам. — У вас нет ордера. Я требую связаться с моим…

— Имеете полное право, — ответил Терняев, не оборачиваясь. — Но сейчас рекомендую не препятствовать работе группы.

Он направился в кабинет — небольшую комнату в дальнем конце квартиры. Здесь обстановка была строже — письменный стол красного дерева, стеллажи с книгами от пола до потолка, печатная машинка «Москва» на отдельном столике. На стенах — фотографии в рамках: Кривошеин пожимает руку министру культуры, Кривошеин на приёме у какого-то генерала, Кривошеин среди актёров после премьеры.

Один из оперативников, молодой лейтенант, осматривал книжный шкаф, занимавший всю стену напротив окна. Он остановился, прищурился, затем обошёл шкаф сбоку.

— Товарищ майор, — позвал негромко. — Взгляните.

Терняев подошёл. Лейтенант показал на небольшой зазор между шкафом и стеной.

— Шкаф выступает от стены на пять сантиметров больше, чем нужно. И крепления странные.

Терняев провёл рукой по боковой стенке шкафа. Прижал — и почувствовал лёгкую податливость. Оглянулся на Кривошеина и увидел, что тот стоит в дверях, сжимая пояс халата так, что побелели костяшки пальцев.

— Отодвиньте шкаф, — приказал Терняев.

Оперативники взялись за массивную конструкцию. Шкаф поддался неожиданно легко — словно был установлен на скрытых роликах. За ним обнаружилась ниша в стене, а в ней — сейф. Не обычный железный ящик, а настоящее хранилище с кодовым замком, каких не бывает в обычных квартирах.

Кривошеин застыл в дверях. Его лицо стало мертвенно-бледным, на лбу выступили капли пота.

— Откройте сейф, — сказал Терняев, подходя к нему.

— Я не обязан это делать, — ответил Кривошеин, но голос предательски дрогнул. — Там личные бумаги, черновики пьес. Это моя интеллектуальная собственность.

— Либо вы открываете сами, либо мы взламываем, — прервал Терняев. — Во втором случае сохранность содержимого не гарантирую.

Несколько секунд Кривошеин смотрел на майора — в его глазах боролись страх и ненависть. Потом медленно подошёл к сейфу.

Его пальцы заметно дрожали, когда он начал крутить диск кодового замка. Дважды сбивался, начинал заново, вытирал пот со лба. Наконец раздался щелчок, и тяжёлая дверца приоткрылась.

Оперативник включил верхний свет, яркая лампа залила комнату беспощадным белым сиянием. Лицо Кривошеина в этом свете казалось восковой маской.

Внутри сейфа обнаружились десятки папок, аккуратно разложенных по алфавиту, каждая с надписью на корешке. Магнитофонные катушки в коробках с пометками дат и инициалов, стопки фотографий, перетянутые резинками, блокноты с записями, документы в прозрачных конвертах.

— Достаньте всё, — приказал Терняев.

Папки ложились одна за другой, образуя аккуратные стопки на столе. Терняев открыл первую — зелёную, с надписью «А.С., 1953–54». Внутри оказались фотографии пожилого мужчины сперва в генеральской форме, потом с молодой девушкой — обнажённые, на фоне интерьера, который он узнал по предыдущим материалам: спальня на даче в Валентиновке. К фотографиям прилагалась машинописная стенограмма разговора и рукописные пометки на полях.

Он перелистал ещё несколько папок. Всё одно и то же — фотографии, записи разговоров, даты, детали встреч. Компромат на десятки высокопоставленных лиц — от заместителей министров до секретарей обкомов, от академиков до генералов.

Особо выделялись папки с красной полосой на корешке. Терняев взял первую, с пометкой «М.Г., особое досье». Открыл и замер — фотографии Маленкова с двумя девушками, одна из которых определённо была Ольга Литарина. Снимки сделаны скрытой камерой, обстановка интимная. К фотографиям прилагались подробные записи разговоров — обсуждения внутрипартийных дел, кадровых перестановок, планов по ослаблению позиций Хрущёва.

Терняев закрыл папку, чувствуя, как вдоль позвоночника пробегает холодок. Вот оно — свидетельство того, что «Гетера» была не просто сетью для развлечения партийной верхушки. Она была оружием в руках тех, кто собирал информацию для политической борьбы на самом верху.

— Опечатать всё, — приказал он, сохраняя внешнее спокойствие. — Никому не читать содержимое. Особо секретные материалы.

Он посмотрел на Кривошеина, который тяжело опустился в кресло у стены. Драматург выглядел постаревшим на десять лет — лицо посерело, глаза утратили блеск.

— Константин Кириллович, — произнёс Терняев, — вы задержаны по подозрению в организации шпионской сети.

Оперативники надели наручники. Кривошеин не сопротивлялся — сидел безвольно, опустив голову.

Когда его поднимали с кресла, он вдруг посмотрел Терняеву прямо в глаза — и майор увидел во взгляде не страх, не раскаяние, а чистую ненависть.

— Ты не представляешь, во что влез, майор, — произнёс Кривошеин сквозь зубы. — Они не оставят этого просто так. Ни тебя, ни тех девок, что остались.

Терняев ничего не ответил. Он смотрел, как оперативники выводят Кривошеина из кабинета, и думал о папках в сейфе, о фотографиях, о записях разговоров. О том, что теперь у него есть доказательства связи «Гетеры» с высшими эшелонами власти. И о том, что эта ниточка может привести его туда, куда лучше не соваться.

Но выбора не было. Слишком много смертей, слишком много лжи. И где-то там, в опасной тени, всё ещё находилась Ольга Литарина — последняя из «гетер», чья жизнь висела на волоске.

Ровно через час после того, как Терняев увёз Кривошеина, к дому на Поварской подъехали две чёрные «Победы», бесшумно скользнув вдоль заснеженного тротуара. Фары погасли одновременно, словно по беззвучной команде. Водители остались за рулём, а из салонов вышли четыре человека — все в одинаковых тёмных пальто, с непримечательными лицами, которых не запоминают случайные свидетели.

Старший группы — мужчина средних лет с тяжёлым подбородком и неестественно прямой спиной — кивнул остальным, указав на парадный вход. Трое других держались на полшага позади.

Снег поскрипывал под ногами — тот же звук, что сопровождал шаги Терняева час назад.

— Никаких наблюдателей не оставили, — заметил старший вполголоса. — Значит, не ждут ответного хода так быстро.

— Или слишком самоуверенны, — ответил коренастый мужчина, шедший справа.

— В нашем деле самоуверенность смертельна, — отрезал старший.

Швейцар вздрогнул, когда дверь парадного распахнулась. Снова гости, снова удостоверения и молчаливые кивки, снова эти тени, скользящие к лестнице. Но старший даже не взглянул в его сторону.

Они поднялись по той же мраморной лестнице, что и группа Терняева, так же бесшумно, так же целенаправленно. Не звякнула ни одна монета в карманах, не скрипнула ни одна подошва на ступенях.

На третьем этаже старший жестом приказал остановиться. Прислушался, втянул воздух через ноздри, словно пытаясь по запаху определить, кто был здесь недавно.

— Квартира восемнадцать, — произнёс он одними губами.

Молчаливый худощавый мужчина выступил вперёд. Из внутреннего кармана пальто извлёк небольшой футляр с инструментами. Опустился на одно колено перед дверью, вставил в замочную скважину тонкий металлический стержень, затем второй, с крючкообразным окончанием.

Замок поддался через сорок секунд. Тонкие пальцы специалиста коснулись следующего запорного устройства, и ещё одного — в квартирах такого уровня никогда не бывало всего одного замка.

Через две минуты все преграды были преодолены. Старший осторожно толкнул дверь, которая отворилась без единого скрипа.

Внутри их встретил запах табака, одеколона и едва уловимый аромат коньяка. Но было и нечто ещё — смутное ощущение тревоги, оставшееся после недавнего визита группы Терняева.

Старший щёлкнул выключателем. Тусклый свет озарил прихожую, выхватив из темноты вешалку с пустыми плечиками, тумбочку для обуви, зеркало в тяжёлой раме. Опытному глазу сразу бросились в глаза следы обыска — выдвинутый ящик тумбочки, сдвинутый с привычного места коврик, распахнутая дверца шкафа.

Они прошли в кабинет — словно заранее знали планировку квартиры. Стол с разбросанными бумагами. Выдвинутые ящики. Сдвинутый книжный шкаф. И главное — открытый, пустой сейф в нише стены.

— Опоздали, — констатировал старший, подходя к сейфу. Провёл пальцем по металлической полке, где ещё недавно лежали папки. На пальце остался след пыли — сейф очистили полностью. — Терняев успел раньше.

Остальные рассредоточились по кабинету, методично проверяя книжные полки, простукивая стены. Старший наблюдал за их работой, но по его лицу было видно, что он не ожидает результатов. Терняев опередил их. Теперь нужно оценить ущерб и доложить наверх.

— Взгляните, — окликнул высокий мужчина с залысинами, стоявший у письменного стола.

Старший подошёл. На столе, среди разбросанных бумаг, лежала пустая коробка от магнитофонной ленты с надписью от руки: «М-52, особый архив». Рядом — несколько пустых конвертов с оборванными сургучными печатями и брошенные резинки, которыми были перетянуты стопки фотографий.

— Документов нет, только упаковка, — произнёс мужчина с залысинами. — Похоже, забрали всё. И основной архив, и дубликаты.

Старший сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. Его лицо на мгновение исказилось, но он быстро вернул себе контроль.

— Проверьте всё ещё раз, — приказал он. — Кривошеин мог хранить копии в другом месте. Пол, потолок, вентиляционные решётки, розетки. Не упустите ничего.

Подчинённые молча кивнули и вернулись к поиску. Старший подошёл к письменному столу, выдвинул один из ящиков, затем другой. Канцелярские принадлежности, чековые книжки, квитанции. Ничего ценного. Терняев и его люди работали профессионально — забрали всё, что представляло оперативный интерес.

— В спальне чисто, — доложил коренастый, вернувшись из соседней комнаты. — Все тайники проверены.

— В гостиной тоже пусто, — отозвался специалист по замкам. — Но следы обыска заметнее — искали что-то конкретное.

Старший кивнул. Он и не ожидал другого. Терняев знал своё дело. Если забрал материалы «Гетеры», то забрал полностью.

Дьячков подошёл к телефону на журнальном столике у окна. Аппарат довоенного образца, с тяжёлой эбонитовой трубкой. Набрал номер из четырёх цифр — внутренняя линия ведомства, доступная только избранным.

— Это Дьячков. Мы опоздали. Терняев забрал все материалы. — Он помолчал, слушая ответ. — Да, сейф пуст. Кривошеина тоже увезли.

Лицо напряглось. Желваки дёргались под кожей, губы сжались в тонкую линию. Он молча выслушивал указания.

— Будет исполнено, — ответил наконец и положил трубку.

Несколько секунд Дьячков стоял неподвижно. Потом повернулся к подчинённым.

— Хватит. Здесь ничего нет. Уходим.

— Установить наблюдение? — спросил высокий с залысинами.

Старший покачал головой.

— Терняев не вернётся. Он не настолько глуп. Документы уже в Главном управлении, Кривошеин под арестом. Теперь это война.

Последнее слово он произнёс негромко, но с той интонацией, от которой у присутствующих пробежал холодок по спине. Это не было образным выражением. Два управления КГБ, две группировки внутри ведомства вступали в открытое противостояние.

— Возвращаемся, — бросил Дьячков, направляясь к выходу. — Оставьте всё как есть. Пусть думают, что мы тут не появлялись.

Люди молча последовали за ним. Их движения были по-прежнему скупыми, выверенными, разве что теперь в них чувствовалось напряжение — скрытое, но отчётливо ощутимое, как запах озона перед грозой.

Они покинули квартиру так же бесшумно, как вошли. Специалист по замкам аккуратно закрыл дверь, оставив все замки в том же положении, в каком их оставила группа Терняева. Ни одного следа — ни отпечатка пальцев, ни сдвинутого предмета.

В кабинете Терняева стояли стол, два стула и узкий сейф. Под потолком горела единственная лампа, отбрасывая жёлтый свет на разложенные бумаги и создавая резкие тени на лице задержанного.

Кривошеин сидел без наручников, но с той особой скованностью, которая выдавала человека, недавно освобождённого от них. Пальцы то и дело потирали запястья, дыхание чуть учащённое, мелкие капли пота на висках — несмотря на прохладу в помещении. Лауреат Сталинской премии, почётный член Союза писателей, влиятельнейший человек московских культурных кругов — теперь просто подследственный, такой же, как тысячи других, прошедших через этот кабинет.

— Гражданин Кривошеин, — начал Терняев, открывая папку, — давайте ещё раз уточним. Вы утверждаете, что не имеете отношения к так называемой группе «Гетера»?

Кривошеин слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к далёкой музыке. В этом жесте была та манерность, которую вырабатывают люди, привыкшие быть в центре внимания.

— Я бы хотел уточнить формулировки, гражданин майор, — голос звучал сухо, но уверенно. — Термин «группа Гетера» мне неизвестен в том контексте, который вы, очевидно, имеете в виду. Если речь идёт о молодых талантливых актрисах и студентках, которым я помогал с устройством творческой карьеры, — да, такая деятельность входит в мои обязанности как члена правления Союза писателей и консультанта Министерства культуры.

Терняев отметил, как ловко Кривошеин обошёл прямой ответ, сразу выстраивая линию защиты: не организатор сети, а благодетель, покровитель молодых талантов.

— Давайте будем точнее. — Терняев положил перед собой блокнот, сделал короткую пометку. — У нас есть документальные свидетельства того, что на даче в Валентиновке регулярно устраивались закрытые вечера с участием высокопоставленных лиц и молодых женщин. Эти встречи имели характер, далёкий от официальных культурных мероприятий. Ваша роль заключалась в организации таких встреч, в подборе женщин и в последующем сборе компрометирующих материалов.

Кривошеин поморщился.

— Гражданин следователь, вы, кажется, читаете слишком много низкопробной литературы. На моей даче действительно проходили литературные вечера, на которых бывали государственные деятели, интересующиеся искусством. Там появлялись молодые актрисы. Но всё происходило в рамках приличий. Что до каких-то «компрометирующих материалов» — это чистый вымысел.

На столе между ними лежала пачка «Казбека». Терняев извлёк папиросу и предложил Кривошеину. Тот взял, чуть дрожащими пальцами поднёс к губам. Терняев чиркнул спичкой — вспыхнуло пламя, на секунду выхватившее из полумрака лицо драматурга с запавшими глазницами.

— А как насчёт сейфа в вашем кабинете? — спросил Терняев, прикуривая свою папиросу. — Там мы обнаружили довольно интересную коллекцию: фотографии, аудиозаписи, стенограммы разговоров. Всё аккуратно рассортировано, с пометками, датами, именами…

Кривошеин выдохнул дым, создавая между собой и следователем лёгкую завесу.

— В сейфе хранятся мои личные архивы, — ответил он. — Материалы для будущих произведений: наброски пьес, характеристики персонажей. Любой писатель собирает подобное.

— Включая откровенные фотографии государственных чиновников с молодыми женщинами? И записи их частных разговоров?

Кривошеин замер, затем медленно стряхнул пепел в алюминиевую пепельницу.

— Послушайте, гражданин следователь, — произнёс он, понизив голос. — Давайте говорить откровенно. Я понимаю, что моё положение не самое выгодное. Я также осознаю, что вас интересуют не моя скромная персона, а те, кто стоит… выше.

Он сделал паузу, изучая реакцию Терняева. Тот сохранял невозмутимость, лишь чуть приподняв бровь.

— Я действительно занимался некоторыми делами, которые, скажем так, находятся в серой зоне советского законодательства, — продолжил Кривошеин. — После войны многие высокопоставленные лица привезли из Германии… сувениры: картины, статуэтки, антиквариат. Предметы, которые формально не трофеи, но и не должны были оказаться в частных руках.

Терняев молча курил, не прерывая.

— Я помогал оценивать эти вещи и реализовывать их через комиссионные магазины для избранных. Иностранные дипломаты — отличные покупатели: охотно берут европейские произведения искусства, расплачиваясь валютой или дефицитными товарами.

— И за это вы получали свою долю, — уточнил Терняев.

— Разумеется. Небольшую комиссию. Но главное — связи. В моём положении связи важнее денег, гражданин следователь. Когда нужно продвинуть пьесу, получить постановку в ведущем театре — без влиятельных друзей никуда.

Трофим Игнатьевич сделал пометку в блокноте. Кривошеин следил за движением карандаша с плохо скрываемой тревогой.

— Значит, вы признаёте, что занимались незаконной торговлей антиквариатом, используя связи с иностранными дипломатами, — подытожил Терняев. — И что дача в Валентиновке использовалась для встреч участников этой схемы?

— Иногда. В основном всё проходило в Москве. На даче были более неформальные встречи.

— С участием молодых актрис?

— Не будьте ханжой, гражданин следователь. Когда собираются влиятельные мужчины, естественно, они хотят видеть рядом красивых женщин. Обычная светская практика.

Терняев отложил карандаш и пристально посмотрел на драматурга. Тот выдержал взгляд, но пальцы на колене заметно напряглись.

— Гражданин Кривошеин, — голос майора стал жёстче, — вы опытный человек и наверняка понимаете, что незаконная торговля антиквариатом — серьёзное нарушение, но не настолько, чтобы я лично занимался этим делом или проводил арест без официального ордера.

Кривошеин молчал.

— Меня не интересует, сколько картин вы продали французскому атташе или английскому консулу. Меня интересуют четыре мёртвые девушки. Светлана Орлова, Нина Кравцова, Мила Файман, Алина Морозова. Все они были участницами вашей «Гетеры». И все они мертвы.

Тень страха мелькнула на лице драматурга, но он быстро собрался.

— Мне ничего не известно об их смертях. Если они действительно мертвы — это трагедия. Но какое отношение это имеет ко мне?

— Самое прямое. — Терняев достал фотографии из папки и разложил на столе. — Эти девушки собирали для вас информацию: записывали разговоры, фотографировали, составляли отчёты. И когда они стали опасны, когда появился риск разоблачения — кто-то решил их убрать. Вы действовали по собственной инициативе или по чьему-то приказу?

Кривошеин взглянул на чёрно-белые снимки молодых женщин. В его взгляде мелькнуло что-то — раскаяние? страх? — тут же скрытое привычной маской.

— Я отказываюсь отвечать на дальнейшие вопросы, — произнёс он. — Пока не увижу официальный ордер на арест.

— Ордер будет, — Терняев кивнул. — А пока вы вернётесь в камеру.

Он встал, давая понять, что допрос окончен, и постучал в дверь. Вошёл молодой сержант.

— Уведите задержанного.

Кривошеин поднялся, поправил костюм — ему позволили переодеться перед допросом. Двигался с тем достоинством, которое сохраняют люди в безнадёжном положении.

У двери он обернулся.

— Вам не победить, майор, — произнёс тихо, но отчётливо. — Вы даже не представляете, против кого идёте. Они уничтожат вас, даже не заметив.

Терняев смотрел, как его уводят — коридор проглотил фигуру, стихли шаги, лязгнула где-то решётка. Только тогда майор позволил себе опуститься в кресло и на мгновение прикрыть глаза.

Кривошеин явно испугался, когда речь зашла об убийствах. Значит, направление верное. Но драматург слишком легко признался в махинациях с антиквариатом — классический приём: сознаться в меньшем, чтобы избежать ответственности за большее. И это «они» в последней фразе… За Кривошеиным стоял кто-то влиятельный. Кто-то, чьи интересы Терняев затронул своим расследованием.

Дверь открылась без стука — вошёл лейтенант Сорокин, помощник Терняева, худощавый парень с серьёзным лицом.

— Разрешите, товарищ майор? — спросил он, хотя уже стоял в кабинете.

Терняев молча кивнул. Сорокин прикрыл дверь, подошёл ближе.

— Материалы доставлены в хранилище. Описи составлены. Что прикажете делать с документами из сейфа?

Терняев поднялся, подошёл к узкому окну. Ночное небо над внутренним двором было затянуто низкими облаками, из которых медленно падал редкий снег. Где-то в глубине двора горел одинокий фонарь, создавая круг желтоватого света на нетронутом снегу.

— Материалы запечатать в сейф моего кабинета, — распорядился он. — Ключ только у меня. Кривошеина держать отдельно от других заключённых. Никаких посетителей без моего разрешения. Даже из нашего ведомства.

Сорокин кивнул.

— А с содержимым папок что делать? Составлять рапорт для руководства?

Терняев посмотрел на помощника.

— Никому не докладывать о содержимом.

Сорокин нахмурился.

— Но как же анализ материалов? Нам нужно выявить всех фигурантов, составить списки…

— В этих папках, — перебил Терняев, — информация, за которую могут убить. И уже убивали. Мы с тобой сейчас ходим по минному полю. Одно неверное слово — и нас не станет. Или ещё хуже: окажемся пешками в чужой игре.

— Я понимаю, товарищ майор.

— Нет, не понимаешь. Пока не понимаешь. Но скоро поймёшь.

Терняев взял со стола папку, сложил в неё фотографии.

Устал. Как же он устал за эти дни. А впереди ещё больше работы, ещё больше опасности. Где-то там, за стенами Лубянки, оставалась Ольга Литарина — последняя из живых «гетер». И кто-то уже готовил операцию по её устранению.

— Усиль наблюдение за квартирой Литариной, — распорядился он. — Выдели двух человек, которым доверяешь. Не из нашего управления, лучше из транспортного отдела. Они менее заметны.

— Есть.

Терняев направился к выходу. В коридоре было пусто — глубокая ночь, даже на Лубянке наступало время относительного покоя. Только где-то вдалеке слышались шаги дежурного да приглушённый гул вентиляции.

— И ещё, Сорокин, — сказал майор, остановившись у двери. — Будь осторожен. Следи за теми, кто проявляет интерес к делу. Запоминай имена, звания, подразделения.

— Вы думаете, есть крот?

Терняев невесело усмехнулся.

— Я думаю, что скоро все начнут интересоваться папками из сейфа Кривошеина. И не только у нас в органах.

Он вышел в коридор и направился к лестнице. Шаги гулко отдавались в ночной тишине. С каждым шагом Терняев чувствовал, как сжимается вокруг него кольцо — невидимая угроза, исходящая от тех, кто стоял за «Гетерой». Тех, кто сейчас наверняка уже знал о его действиях.

В голове звучали слова Кривошеина: «Вам не победить, майор». Может, драматург прав? Может, затея обречена? Но что-то внутри — то ли упрямство сибиряка, то ли обострённое чувство справедливости, которое не вытравили годы службы, — не давало отступить. Он должен был идти до конца. Найти тех, кто отдавал приказы. И спасти последнюю живую свидетельницу — Ольгу Литарину.

Утро застало Терняева в том же кабинете, где несколько часов назад он допрашивал Кривошеина. Серый рассвет едва пробивался сквозь плотные шторы, смешиваясь с жёлтым светом настольной лампы, которую майор так и не выключил. На столе лежали опечатанные сургучом папки — материалы «Гетеры», собранные за одну ночь. Рядом стояла фарфоровая чашка с недопитым чаем — тёмная жидкость давно остыла.

Майор не помнил, когда именно вернулся в кабинет. После того как увели Кривошеина, он несколько часов занимался оформлением бумаг, давал указания по охране задержанного, проверял сохранность изъятых документов. Сон казался непозволительной роскошью, как и всегда в разгар важного дела. Усталость глубоко засела в костях, но разум оставался ясным, обострённым тем особым состоянием, которое наступает на пределе возможностей.

Он потёр глаза, прогоняя резь от бессонной ночи. Потом медленно перевёл взгляд на опечатанные папки. Внутри — доказательства преступлений, которые в обычном советском понимании даже не имели чётких определений. «Гетера» оказалась лишь верхушкой айсберга, огромной системы влияния и контроля, простирающейся до самых верхов власти.

Терняев осторожно коснулся папки с материалами по Ольге Литариной. Последняя из оставшихся в живых. В её деле было меньше всего фотографий и отчётов, но именно они оказались самыми опасными. Литарина была напрямую связана с Маленковым. После убийства Алины Морозовой часы её жизни начали обратный отсчёт.

Сразу после задержания Кривошеина Терняев отправил двух оперативников проверить её адрес — коммунальную квартиру на улице Кирова. Доклад был неутешительным: дверь комнаты заперта, соседи не видели девушку уже два дня. Он выделил ещё людей для проверки всех возможных адресов, но пока результатов не было.

За окном светлело. Здание на Лубянке постепенно просыпалось: где-то загудели лифты, послышались шаги в коридоре, застучали пишущие машинки на верхнем этаже. Привычные звуки, которые Терняев за годы службы научился воспринимать как фон, часть особой атмосферы, отличавшей это здание от всех других.

Терняев встал, подошёл к окну, отодвинул штору. Во внутреннем дворе служебные «Победы» выстраивались в ряд — водители протирали стёкла, кто-то прогревал двигатель, выпуская в морозный воздух клубы белого пара. Обычное январское утро: снег, припорошивший чугунную ограду, голые ветви деревьев в инее, бледное солнце, пробивающееся сквозь низкие облака.

Стук в дверь — деликатный, но настойчивый. Не дожидаясь ответа, вошёл лейтенант Волков. Молодой офицер, недавно переведённый из погранвойск, отличался исполнительностью и тем особым рвением, которое свойственно людям, ещё не разочаровавшимся в системе. В руках он держал кожаный планшет для документов.

— Доброе утро, товарищ майор. Разрешите доложить?

Терняев посмотрел на него внимательно. Обычно жизнерадостное лицо Волкова было бледным, под глазами залегли тени. И что-то ещё читалось в его взгляде — тревога, неуверенность, словно он принёс новости, которые боялся сообщить.

— Проходи. Что там у тебя?

Волков закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов и остановился, словно не решаясь приблизиться. Пальцы, сжимавшие планшет, побелели от напряжения.

— Товарищ майор, — голос его дрогнул, — по вашему распоряжению группа проверила все адреса гражданки Литариной.

Он замолчал, словно ему не хватало воздуха. Терняев заметил мелкие капли пота на лбу лейтенанта, несмотря на прохладу в кабинете.

— И что? — поторопил он, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлое предчувствие.

— Мы проверили её комнату в коммуналке на Кирова. Соседи не видели её с позавчерашнего дня. Вещи на месте, документы тоже, кроме паспорта.

Волков говорил всё быстрее, словно спешил избавиться от слов, — перечислял адреса, имена, телефоны. Но Терняев уже понимал, к чему ведёт этот рассказ. Тяжесть в груди нарастала с каждым словом лейтенанта.

— Короче, Волков.

Лейтенант наконец поднял глаза — в них читалось то особое чувство вины, которое испытывает человек, сообщающий страшные новости.

— Мы проверили все возможные места, товарищ майор. Все адреса из её телефонной книжки, все контакты из личного дела. Подняли списки пассажиров поездов, отправившихся из Москвы за последние два дня. — Он сглотнул. — Литарина исчезла.