Терняев сидел в кабинете, освещённом единственной настольной лампой. Желтоватый свет падал на разложенные фотографии. Мёртвые и живые смотрели с чёрно-белых снимков — девушки из «Гетеры», запечатлённые в разные моменты их короткой службы. Он вглядывался в них, словно пытаясь разглядеть знаки приближающейся смерти — метки, поставленные кем-то невидимым задолго до того, как тела нашли в подворотнях, подъездах, на дне Москвы-реки.

Часы в коридоре пробили одиннадцать. За окном давно стемнело, в кабинете было холодно — батарея еле теплилась, январский мороз просачивался сквозь неплотно закрытые рамы. Терняев не замечал холода. Упрямство и чувство приближающейся развязки согревали лучше любого отопления. Он взял фотографию Алины Морозовой, которая сейчас лежала без сознания в Склифосовского с проломленной головой.

Высокие скулы, длинные волосы, собранные в аккуратный пучок, взгляд — не испуганный, скорее решительный, с внутренним вызовом. Глаза, видевшие слишком много для её возраста. Рядом лежала характеристика из оперативного дела: «Морозова А.П., агент "Птичка". Перспективная балерина, отобрана для работы с высокопоставленными чиновниками. Обладает исключительной памятью, способностью к анализу информации. Психологически устойчива, дисциплинирована, легко адаптируется к новым ситуациям».

Майор отложил фотографию, потёр усталые глаза. Расследование зашло в тупик. Кто отдавал приказы об устранении девушек? Августова? Вряд ли действовала по собственной инициативе. Выше? Кто-то из окружения Хрущёва или Маленкова? А может, с обеих сторон — устраняли опасных свидетелей, заметали следы операции, ставшей слишком рискованной в условиях борьбы за власть.

Телефон на столе зазвонил резко. Трофим Игнатьевич вздрогнул, потянулся к трубке. На Лубянке в такое время просто так не звонят.

— Терняев слушает, — произнёс он, стараясь говорить ровно.

— Майор Терняев? — голос в трубке звучал приглушённо, тревожно. — Дежурный врач Института Склифосовского. Пациентка Морозова очнулась полчаса назад.

Пальцы сжали трубку. Алина очнулась. Единственная живая свидетельница, способная подтвердить всё, что он выяснил. Знавшая имена, даты, встречи. Та, кто могла назвать заказчиков.

— Вы уверены? Её состояние?

— Стабильное. Слаба, но в сознании.

— Еду, — сказал Терняев, уже поднимаясь. — Никого к ней не пускать. Никого. Это приказ.

Не дожидаясь ответа, бросил трубку. Собрал фотографии, сложил в папку. Накинул пальто с вешалки у двери. Проверил наплечную кобуру — привычное движение, выработанное годами службы.

Алина очнулась. Значит, те, кто хотел её убить, скоро узнают. А может, уже знают. У них свои люди везде — в больницах, в милиции, даже здесь, на Лубянке. Нужно успеть первым.

Выключил лампу, запер кабинет. Сбежал по пустынной лестнице, гулкое эхо разносилось по спящему зданию. Ночной дежурный у входа поднял сонные глаза.

— Служебную машину, срочно, — бросил Терняев, показывая удостоверение. — Государственная важность.

Дежурный — совсем зелёный, недавно из школы КГБ — вскочил, козырнул. Хотел спросить подробности, но не решился. Офицеры такого ранга просто так по ночам не ездят.

— Сейчас, товарищ майор. Машина во дворе.

Через пять минут Терняев уже сидел в чёрной «Победе», убирая папку в портфель. Водитель — пожилой прапорщик с морщинистым обветренным лицом — невозмутимо ждал.

— В Склифосовского. Гони.

Машина тронулась, выехала через чугунные ворота на площадь Дзержинского. Ночная Москва встретила пустыми улицами, подмороженными лужами, тусклым светом редких фонарей.

Терняев смотрел в окно, но видел не улицы — картину, складывавшуюся из разрозненных фрагментов. Августова — только исполнитель, хоть и высокопоставленный. Кривошеин — вербовщик, поставщик талантливых девушек. Чиновники, генералы, академики — объекты разработки. А сверху — невидимая рука, дёргающая за ниточки. Кто-то, кому нужна была информация о настроениях в высших кругах. Игравший против Маленкова. Или сам Маленков — против своих противников?

Алина знала больше. Одна из «особых» агентов, работавшая с первыми лицами. Наверняка слышала разговоры, запоминала имена, фиксировала детали. И где-то у неё был список — настолько важный, что первым делом после пробуждения она потребовала связаться с ним.

Машина свернула на Садовое кольцо. Редкие прохожие — припозднившиеся гуляки или работяги из ночной смены — торопливо перебегали дорогу. Милицейский патруль, кутаясь в тулупы, притоптывал на перекрёстке.

— Товарищ майор, — голос водителя вывел из задумчивости. — Впереди пост ГАИ. Машут, останавливают.

Терняев напрягся. Ночной пост на этом участке? Странно. Обычно дежурят на въездах в город, на магистралях. Здесь, на подъезде к больнице, их быть не должно.

— Не останавливаемся. Притормози, покажу корочки через окно.

Машина сбавила ход, но не остановилась. В свете фар возникла фигура инспектора — парень в форменной шинели, с полосатым жезлом. Нервный, взгляд бегает. Рядом — мотоцикл с коляской, в ней ещё один, лицо скрыто козырьком фуражки.

— Стойте! Проверка документов! — крикнул инспектор, размахивая жезлом.

Терняев опустил стекло, показал красную книжечку.

— КГБ, майор Терняев. Служебная необходимость. Пропустите.

Инспектор замешкался, посмотрел на сидящего в коляске. Тот еле заметно кивнул.

— Товарищ майор, у нас приказ проверять все машины, — голос звучал неуверенно. — Необходимо открыть багажник.

Терняев прищурился.

— Инспектор, — он говорил тихо, но в голосе звучала сталь. — Вы задерживаете сотрудника госбезопасности при исполнении. Это может быть расценено как препятствование служебной деятельности. Статья известна?

Гаишник побледнел. Снова бросил взгляд на человека в коляске, но тот сидел неподвижно. В руке что-то блеснуло — не то пистолет, не то фонарик.

— Я обязан проверить… у меня приказ… — инспектор говорил всё тише.

Терняев заметил, как тот поглядывает на часы. Ждёт определённого момента. Или отсчитывает время, нужное для задержки.

— Ваша фамилия? Номер служебного удостоверения? — требовательно спросил майор, доставая записную книжку. — Включу в рапорт.

Подействовало. Инспектор отступил.

— Проезжайте, — сказал неохотно. — Но я обязан доложить о…

Терняев не дал закончить. Кивнул водителю:

— Поехали. Быстрее.

«Победа» рванула с места. В зеркале заднего вида Терняев видел, как человек из коляски что-то кричит, размахивая руками. Инспектор бросился к мотоциклу.

— Следят, — пробормотал майор. — Пытаются задержать.

— Заметил, товарищ майор, — невозмутимо отозвался водитель, увеличивая скорость. — Непохоже на обычную проверку.

Терняев кивнул, сжимая портфель. Кто-то знает о звонке из больницы. Кто-то пытается не дать ему добраться до Алины. Кто-то боится того, что она может рассказать.

— Быстрее. По Садовой-Спасской до Сухаревки, там направо.

Водитель молча кивнул, вдавил газ. Машина неслась по ночной Москве, нарушая все мыслимые правила. Скорость на повороте, проезд на красный, выезд на встречную для обгона редких ночных машин.

— За нами не следят? — спросил Терняев, вглядываясь в зеркало.

— Вроде нет, товарищ майор, — водитель говорил спокойно, но руки крепко сжимали руль. — До больницы ещё минут семь.

Слишком много. Кто-то уже едет другой дорогой. Кто-то уже там, поднимается по лестнице к палате, где лежит Алина.

Терняев постучал пальцами по портфелю. Внутри — фотографии, отчёты о мёртвых девушках. Доказательства, которые ничего не стоят без живых свидетелей. Без Алины, способной подтвердить, назвать имена, предоставить список.

Взглянул на часы. Без двадцати двенадцать. Минутная стрелка едва ползла по циферблату. Терняев сжал кулаки до боли в суставах. Впервые за долгие годы службы чувствовал себя беспомощным. Машина мчалась на пределе, но казалось — стоят на месте. Водитель молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Только шуршание шин и гудение мотора нарушали тишину.

Миновали перекрёсток, свернули на Сухаревку. Терняев смотрел на проплывающие здания и думал: как мало времени, прежде чем механизм устранения свидетелей заработает снова. И как много зависит от того, успеет ли он раньше, чем они.

Институт Склифосовского встретил неожиданной для глубокой ночи суетой. Терняев почувствовал это сразу — не разумом, а тем особым чутьём, которое вырабатывается годами службы. Вместо привычной больничной дремоты, когда в коридорах только дежурные медсёстры и редкие санитары, здание казалось натянутой струной. У главного входа стоял незнакомый охранник — не тот, кого майор видел во время предыдущих визитов. Взгляд на секунду задержался на визитёре дольше положенного.

— Куда? — спросил охранник, делая шаг вперёд.

Следователь показал удостоверение, не отдавая в руки.

— Майор госбезопасности Терняев. По служебной необходимости.

Охранник неохотно отступил, но взгляд проследовал за майором до самых дверей реанимации. Уже внутри Трофим Игнатьевич заметил, как тот потянулся к телефону на стене. Звонит, докладывает. Кому?

В коридорах царила странная, неправильная активность — слишком заметная для ночного времени. Он заметил нескольких людей в белых халатах, которые не выглядели как врачи — походка не та, осанка слишком прямая, движения слишком точные. Один из них, проходя мимо, ощупал Терняева цепким профессиональным взглядом, который бывает только у людей определённых профессий. Майор шёл быстро к лестнице на третий этаж, где располагалась реанимация. Каждый шаг отдавался тревогой — он опаздывает, они уже здесь, они опередили.

На площадке второго этажа мимо пронеслись два санитара с пустой каталкой. Разговаривали вполголоса, но Терняев уловил обрывок: «…в сторону реанимации, быстрее». Ускорил шаг, почти переходя на бег.

Третий этаж. Запах лекарств, хлорки и тот особый, неопределимый больничный запах, который всегда вызывал у него напряжение. Пост медсестры — прямо напротив лифта, стеклянная будка с тусклым светом настольной лампы. Сестра, молодая, с кругами усталости под глазами, что-то писала в журнале. Терняев подошёл, показал удостоверение.

— Пациентка Морозова. Где она?

Медсестра подняла растерянный взгляд, в котором мелькнул испуг.

— Морозова? — начала листать журнал. — Морозова, Морозова… А, вот… Нет, это не то…

Терняев наклонился над столом, заглядывая в журнал. Почерк неразборчивый, чернила свежие. Строки с исправлениями, зачёркнутые фамилии. Это противоречило всем правилам ведения медицинской документации, где каждая запись должна быть чёткой, без помарок.

— Позвоните дежурному врачу, — потребовал Терняев. — Немедленно.

— Дежурный врач на операции, — ответила медсестра, избегая его взгляда. — Но я сейчас найду…

Майор перегнулся через стойку, схватил журнал процедур. Пролистал страницы, нашёл сегодняшнюю дату. Здесь тоже правки, исправления. В строке напротив фамилии «Морозова А.П.» стояла запись: «Смена постельного белья, 23:40». И рядом, другой ручкой, торопливым почерком: «в/м инъекция, пантопон, 00:05».

Волосы на затылке встали дыбом. Пантопон — сильное болеутоляющее на основе опиатов. Зачем вводить его пациентке, только что вышедшей из комы? И запись сделана на пять минут вперёд — словно кто-то заранее знал, что инъекция будет.

— Палата номер? — резко спросил он.

— Кажется… 304… или 314? Сейчас уточню…

Но Терняев уже не слушал. Рванулся по коридору, проверяя номера на дверях. 302… 303… 304. Закрыта. Хотел постучать, но услышал за дверью шум — не то стон, не то приглушённый крик.

Он рванул дверь на себя. Замок поддался не сразу, но под напором плеча дверь распахнулась, ударившись о стену.

В тусклом свете ночника Терняев увидел страшную картину. Алина билась на кровати в судорогах. Тело выгибалось дугой, руки царапали простыню, глаза закатились, показывая белки. На полу валялся опрокинутый столик с лекарствами. А у противоположной стены, возле двери в санитарную комнату, стояла женщина в форме медсестры — маска на лице, в руке шприц. Увидев Терняева, она метнулась к запасному выходу.

— Не двигаться! — Терняев рванулся к ней, перехватывая руку со шприцем. Но женщина оказалась неожиданно сильной и ловкой. Вывернулась из захвата, одним движением отбросила металлический поднос с инструментами ему в лицо. Терняев на мгновение потерял ориентацию, а когда снова сфокусировал взгляд — лишь мелькнувший в дверном проёме белый халат.

— Охрана! — крикнул он в коридор. — Задержать! Убийца!

Вместо топота погони — только приглушённые голоса где-то в отдалении. Никто не спешил на помощь.

Алина захрипела. Изо рта потекла тонкая струйка пены. Тело продолжало биться в конвульсиях, но движения слабели. Терняев метнулся к ней, бросив преследование. Сейчас главное — спасти. Единственная свидетельница, способная рассказать правду.

— Алина! Держись! — он схватил её за плечи. — Сейчас позову врача! Держись!

Повернулся к двери, чтобы крикнуть о помощи, но ледяные пальцы девушки схватили его запястье с неожиданной силой. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными боли и понимания. Губы двигались, но вместо слов — только хрипы.

— Не говори, — попытался остановить её Терняев. — Береги силы. Сейчас придёт помощь.

Но Алина с нечеловеческим усилием приподнялась на подушке. Пальцы впились в его руку так крепко, словно это была единственная связь с ускользающей жизнью.

— К-кривошеин… — слово вырвалось с хрипом, с кровавой пеной на губах. — З-знал… что мама… заявление… он всё… знал… зар-ранее…

Терняев наклонился ниже, стараясь не упустить ни слова. Глаза Алины расширились, в них застыл ужас.

— Кто? Кто знал? Кривошеин? Он знал о заявлении твоей матери?

Но Алина уже не могла ответить. Тело выгнулось в последней судороге и обмякло. Пальцы, сжимавшие запястье, разжались. Глаза остекленели, взгляд уставился в потолок — пустой, мёртвый.

Майор замер. Всё произошло так быстро, что он не успел даже позвать на помощь. Девушка умерла у него на руках, и вместе с ней — надежда узнать правду. Он осторожно положил её руку на постель, закрыл ей глаза. Мысли метались. «Кривошеин знал о заявлении матери заранее». Значит, его предупредил кто-то из прокуратуры или милиции. А может, из госбезопасности? Кто-то влиятельный защищал организатора «Гетеры», заранее сообщая об опасности.

В коридоре послышались шаги. Наконец-то кто-то откликнулся. Но Терняев понимал: слишком поздно. Алину не спасти, убийца скрылась. И всё же последние слова не были напрасны. Она успела передать важное — нить, ведущую к тем, кто стоит за всей операцией.

Дверь распахнулась, на пороге — двое в белых халатах. Один из тех «неправильных», которых Терняев заметил в коридоре, и настоящий доктор с печатью усталости на лице.

— Что здесь происходит? — спросил «неправильный», делая шаг вперёд, рука потянулась к карману халата.

— Убийство, — ответил Терняев, поднимаясь с колен. — Пациентка Морозова мертва. Ей сделали смертельную инъекцию. Женщина в форме медсестры, ушла через запасной выход. Ваша охрана должна была её задержать.

Настоящий врач бросился к кровати, проверил пульс, зрачки.

— Клиническая смерть, — констатировал он. — Нужно начать реанимацию…

— Бесполезно, доктор, — тихо сказал Терняев. — Поздно.

«Неправильный» продолжал сверлить майора взглядом. Ни удивления, ни тревоги — только холодный расчёт.

— Доктор, — Трофим Игнатьевич обратился к настоящему врачу, — я бы рекомендовал вам не отлучаться далеко. Возможно, понадобится защита.

Врач растерянно кивнул, не до конца понимая смысл сказанного, но чувствуя серьёзность происходящего.

«Неправильный» чуть заметно усмехнулся.

— Не стоит пугать коллегу, товарищ майор, — сказал он с нарочитой любезностью. — Думаю, всё обойдётся обычным служебным расследованием. Больничная халатность, неправильно введённое лекарство… Бывает.

Терняев посмотрел ему прямо в глаза — холодные, расчётливые глаза профессионала, привыкшего к смерти.

— Бывает, — согласился он. — Но не в этот раз.

Фальшивая медсестра двигалась по коридору с профессиональной чёткостью — не бежала, а шла быстрым размеренным шагом, который не привлекал внимания, но позволял стремительно увеличивать дистанцию. Белый халат скрадывал очертания фигуры, делая её одной из многих в этом муравейнике. Она уже почти достигла лестницы, когда позади раздался крик Терняева, и только тогда сорвалась на бег, отбросив остатки маскировки.

Крик «Задержать!» раскатился по коридору. Настоящая медсестра с подносом медикаментов, выходящая из процедурной, оказалась на пути беглянки. Фальшивая не замедлила шага — одним движением, выработанным годами тренировок, оттолкнула женщину так, что та отлетела к стене. Ампулы и шприцы рассыпались по линолеуму с тонким звоном.

— Остановите её! — снова закричал кто-то сзади.

Из-за угла навстречу выступил санитар — высокий, с квадратными плечами. Уверенно преградил путь, расставив руки, привыкшие носить носилки с тяжёлыми пациентами.

— Стоять, — произнёс он с интонацией человека, привыкшего, что его слушаются.

Женщина не сбавила темпа. За мгновение до столкновения нырнула вниз, в колени санитару, одновременно выбрасывая руку вперёд. Крупный мужчина, не успев перегруппироваться, с глухим стуком рухнул на пол. Она перемахнула через тело, не замедлившись, и бросилась к лестнице, перескакивая через ступеньки.

У выхода с первого этажа её встретили двое в штатском — оперативники, успевшие перекрыть путь. Один держал наготове пистолет, второй, широкоплечий, расставил руки для захвата.

— Стоять! Документы! — крикнул вооружённый.

Вместо того чтобы остановиться или попытаться пробиться, женщина резко развернулась и бросилась обратно в коридор. За спиной — топот погони. Свернула за угол и увидела: с противоположного конца приближаются подготовленные люди — не врачи и не штатная охрана. Чёткая выправка, слаженные движения выдавали класс не ниже её собственного.

— Там она! Берите!

Метнулась в боковой коридор, высматривая путь к отступлению. За окнами — ночная Москва, снег, пустой двор. Промчавшись мимо медсестринского поста, опрокинула стул на ходу, пронеслась мимо палат, где ночные дежурные испуганно таращились ей вслед.

В конце коридора — узкое окно. Подбежав, дёрнула створку: заперто. Сжала кулак и с силой ударила по стеклу. Резкий звон, осколки брызнули внутрь и наружу. Быстро сбила оставшиеся острые края рукавом халата, распахнула раму. Морозный воздух ворвался в коридор, закружились лёгкие снежинки.

Оглянулась — из-за угла уже топот преследователей. Оценила расстояние до земли — не более двух метров — и пухлый сугроб внизу. Без колебаний выпустила наружу ноги, затем торс, на мгновение зависла на руках. Снег хрустнул под телом, когда приземлилась и тут же перекатилась, гася удар. Белый халат на фоне снега делал её почти незаметной. Мгновенно поднялась и растворилась в темноте.

У разбитого окна толпились преследователи: кто-то кричал, кто-то по рации звал подкрепление. Поздно. Профессионал выполнил задачу и ушёл, не оставив следов, кроме осколков стекла и мёртвой свидетельницы.

Терняев вернулся в палату. Настоящий врач всё ещё растерянно стоял у тела, а «неправильный» растворился в суматохе после погони. Майор медленно обошёл комнату, осматривая каждый предмет, словно фотографируя взглядом. Методичность была его вторым «я».

На полу у опрокинутого столика валялся шприц, брошенный убийцей. Терняев присел, вынул из кармана чистый носовой платок и, не касаясь стекла пальцами, осторожно поднял шприц. Поднёс к свету.

Прозрачная жидкость, без запаха, чуть маслянистая. Он знал это вещество, хотя не сразу вспомнил название. Когда вспомнил — холодок пробежал по спине. Препарат К-16, секретный состав для спецопераций КГБ. Яд, вызывающий остановку сердца, маскирующий смерть под естественную. Ни в одной больнице этого не найти.

— Это яд? — тихо спросил врач.

— Специальный препарат, — подтвердил Терняев, заворачивая шприц в платок. — Она пришла в себя около часа назад?

Врач кивнул, нервно поправляя очки.

— Да, состояние было стабильным, хоть и тяжёлым. Я был на экстренной операции…

Терняев поднял руку, остановив поток объяснений.

— Кто знал о пробуждении? Кроме вас и дежурной сестры.

Врач задумался.

— Возможно, охрана у входа, ночной пост на этаже… Больше никто, в это время персонала мало.

— Мне нужен журнал посещений и список всех, кто заступил на дежурство — от санитарок до главврача.

Врач кивнул и выбежал из палаты. Терняев ещё раз окинул взглядом мёртвое лицо Морозовой: глаза закрыты, нижняя челюсть отпала, на подбородке засохшая пена с кровью. Милая девушка, чьи последние слова были: «Кривошеин знал… заранее».

В коридоре подошёл к медсестринскому посту. Девушка с дрожью в голосе вынула из стола толстые тетради.

— Журналы за неделю, — сухо сказал майор.

Терняев уселся и начал проверять записи. В журнале предыдущего дня появилась новая медсестра Соколова И. П., переведённая из другой больницы. Подписи неровные, а в графе «Кем направлен» — неразборчивая резолюция с чужой печатью, явно не больничной. Никто не удосужился проверить подлинность.

Далее шли записи о состоянии Морозовой — ровные строки, но почерк менялся. Последняя запись, датированная вечером, говорила об отсутствии сознания. Явное противоречие с показаниями врача. Кто-то скрывал факт пробуждения.

Майор откинулся на спинку стула. Картина складывалась жуткая: внутри системы — прокуратуры, госбезопасности, администрации — был кто-то, санкционировавший убийство свидетелей. У них были яды, профессиональные исполнители, доступ к больницам.

Врач вернулся с листом дежурных.

— Товарищ майор, Соколовой в списке нет.

— Конечно, — кивнул Терняев. — Её и быть не могло. Давно здесь работаете?

— Пятнадцать лет.

— Не замечали странного? Новых лиц, необычных распоряжений?

Врач задумался.

— Два дня назад по зданию ходили люди «из министерства». Проверяли не санитарные нормы, а охрану и доступ к тяжёлым больным.

— Разведка перед операцией, — выдохнул Терняев. — Спасибо. Мне нужен телефон.

Доктор указал на кабинет в конце коридора. Терняев вошёл, снял трубку, набрал Управление.

— Майор Терняев. Собрать пять человек, стандартное вооружение, транспорт. Код «Набат». Точка сбора — Склифосовского. И передайте Беляеву: ордер на арест Кривошеина.

— Есть, товарищ майор.

Терняев опустил трубку и на несколько секунд замер. Арестовать человека с такими связями — дело рискованное. Но другого выхода не было. Ещё одна жизнь оборвалась из-за чужой лжи. Цепь нужно разорвать.

Вышел из кабинета, кивнул врачу и направился к выходу. Снаружи ждала служебная «Победа». Морозный воздух щипал лицо, снег уже затёр следы беглянки.

Половина первого. Город спал. Терняев сел в машину, захлопнул дверь. Пятнадцать минут до начала операции. Пятнадцать минут, чтобы проверить оружие, собрать мысли, приготовиться.

В кармане лежал платок со шприцем — главная улика, связывающая убийство с «Гетерой» и госбезопасностью. Улика, за которую уже умерли и которую он будет защищать.

Одна мысль: Кривошеин знал заранее. Сидел в центре сплетённой им паутины — шантажа и смерти. А где-то там, среди теней, ещё одна жизнь — Ольга Литарина, последняя «гетера», чью судьбу ещё можно спасти.