Ольга тихо прикрыла за собой входную дверь коммуналки, стараясь не потревожить соседей в этот поздний час. Пальто с пятнами растаявшего снега отяжелело, ноги после трёх часов на сцене гудели глухой болью. Тело просило отдыха, но внутри ещё звенело то особенное чувство исполненного долга — сегодняшний спектакль прошёл безупречно, зал аплодировал стоя. В полутьме коридора Ольга на ощупь нашла выключатель, но свет не зажёгся — перегорела лампочка или, вероятнее, кто-то из соседей выкрутил её, экономя на коммунальных платежах.

Ольга медленно двигалась вдоль стены к своей комнате, стараясь не задеть расставленные в коридоре башмаки Геннадия и туфли Лиды. Из-за двери напротив доносился размеренный храп Аллы Георгиевны, перебиваемый тихим скрипом кровати — будто Лёва ворочался на своей половине, прислушиваясь к шагам в коридоре.

Дом казался сонным зверем, вздрагивающим от каждого шороха. Потрескивали стены, расширяясь от дневного тепла; где-то капала вода из плохо закрытого крана; с улицы изредка доносился гул проезжающего грузовика. Ольга сняла туфли, зажав их под мышкой — каблуки стучали слишком громко по рассохшемуся паркету. Она знала каждую скрипящую половицу, каждую выбоину в полу и умела обходить их.

Остановившись у своей двери — третьей по коридору — девушка достала из сумочки ключ. Металл холодил пальцы. Замок поддался с привычной неохотой, скрипнув в ночной тишине так отчётливо, что она невольно оглянулась. Никто не выглянул, не проворчал сквозь дверь. Всё спокойно.

Она толкнула дверь, перешагнула порог, привычным движением нащупала выключатель. Свет слабой лампочки под выцветшим абажуром залил комнату — и Ольга замерла, чувствуя, как сердце остановилось, а затем забилось с утроенной силой.

В её кресле, том самом, где она обычно учила роли, сидел мужчина. Сидел неподвижно, сложив руки на коленях с той особой грацией, что бывает у людей, привыкших к власти. Его фигура казалась слишком большой для тесного пространства.

Ольга схватилась за дверную ручку, готовая броситься наружу, закричать, позвать на помощь. Но что-то остановило её — то ли профессиональная выдержка актрисы, то ли оцепенение, которое охватывает человека при встрече с настоящей опасностью.

Мужчина улыбнулся — тонкой, едва заметной улыбкой, затронувшей только губы. Глаза оставались холодными, светло-голубыми, с почти прозрачной радужкой. В этом взгляде было что-то нечеловеческое — то ли безграничное терпение, то ли полное отсутствие сомнений.

— Добрый вечер, Ольга, — произнёс он негромко, и голос прозвучал со старомодной интонацией, словно он читал стихи из другого века. — Не стоит звать соседей. У нас приватный разговор.

Ольга почувствовала, как перехватило горло. Страх был физическим, осязаемым — давление на грудную клетку. Но где-то в глубине пробуждался гнев — древний, защитный.

— Кто вы такой и как сюда попали? — спросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе, но выходило прерывисто, с неровным дыханием.

Незнакомец чуть наклонил голову, рассматривая её с тем вниманием, с каким энтомолог изучает редкую бабочку. Его костюм — безупречно скроенный, тёмно-синий, с едва заметной искрой — выглядел неуместно роскошным в этой комнате со стареньким диваном и книжными полками из некрашеных досок.

— Моё имя вряд ли скажет вам что-то, — ответил он, по-прежнему не двигаясь. — Можете называть меня Григорий Ордин. Что касается способа проникновения… — он сделал неопределённый жест рукой, — замки не преграда для тех, кто действительно хочет войти.

Ольга всё ещё держалась за дверную ручку. Профессиональная наблюдательность, выработанная годами актёрской работы, лихорадочно фиксировала детали: слишком прямая осанка гостя, руки с длинными пальцами музыканта, чуть заметный акцент, который невозможно привязать к конкретному региону. И глаза… В них не было ни злобы, ни похоти, ни любопытства — только отстранённая заинтересованность, словно он наблюдал эксперимент, результат которого знал заранее.

— Я вызову милицию, — сказала Ольга, собирая остатки самообладания. — Вы незаконно проникли в моё жилище.

Ордин тихо рассмеялся — сухим, бесцветным смехом.

— Милицию? — переспросил он с лёгкой насмешкой. — Вы действительно хотите привлечь внимание властей, Ольга Литарина? Вы, чьи фотографии в весьма… компрометирующих позах хранятся в сейфе у Кривошеина? Вы, которая собирала для госбезопасности сведения о высокопоставленных партийных работниках?

Ольга почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Колени ослабли, она оперлась о дверной косяк, чтобы не упасть. Откуда этот человек знает? Кто он? Неужели из органов? Но тогда почему этот визит ночью, без ордера, без формальностей?

Ордин продолжил, словно читая её мысли:

— Седьмого ноября прошлого года. Квартира Кривошеина на Поварской. Вы поднимались по мраморной лестнице, сжимая записку с адресом. Каблуки стучали по ступеням, отдаваясь эхом в пустом подъезде. Вы надели лучшее платье — синее, с кружевным воротничком. — Ордин сделал паузу. — Дверь открыл сам хозяин. В гостиной пахло дорогим табаком и чем-то сладковатым. Шампанское в хрустальных бокалах. Вы заметили странный привкус, но сделали ещё глоток. А потом наступила темнота…

Ольга сглотнула. Эти детали… Такие точные, словно он был там, видел всё своими глазами.

— Не понимаю, о чём вы, — солгала она, зная, что неубедительно, но не в силах придумать другой ответ.

— Понимаете, — мягко возразил Ордин. — И вспоминаете сейчас не только тот вечер, но и множество других. Пятнадцатое декабря — когда вас привезли в Ново-Огарёво. Чёрный «ЗИМ» остановился у дачи Маленкова, охрана даже не взглянула на ваше лицо. В кабинете с тяжёлыми шторами он налил себе коньяк, вам — минеральную воду. Говорил о Хрущёве — долго, с неприязнью, пока снег бился в окна. А вы запоминали каждое слово, чтобы потом передать Кривошеину.

Он помолчал, наслаждаясь эффектом своих слов. Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается от страха и стыда. Эти воспоминания она пыталась похоронить в самых тёмных уголках памяти — забыть, стереть.

— Или, может быть, вы вспоминаете тот вечер в гостинице «Москва»? — продолжал Ордин. — Восемнадцатое января. Французский атташе по культуре. Он угощал вас устрицами, привезёнными дипломатической почтой. Вы притворялись, что вам нравится их вкус, хотя с трудом сдерживали тошноту. А потом — номер триста двенадцать, с видом на Кремль. Вы изображали страсть, пока он шептал на ухо секреты, которые считал незначительными.

Ольга прикрыла глаза, пытаясь справиться с накатившей тошнотой. Каждое слово Ордина било точно в цель.

— Чего вы хотите? — спросила она, открывая глаза и глядя прямо на непрошеного гостя. В голосе появилась усталая решимость человека, который знает, что отступать некуда.

Ордин смотрел на неё с той же холодной улыбкой.

— Хочу? — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Любопытный выбор. Что может хотеть существо, которое уже имело всё, что только возможно желать? Впрочем, для начала, — он сделал плавный жест рукой, — закройте дверь и присядьте. Наш разговор не для чужих ушей.

Против воли Ольга закрыла дверь и сделала несколько шагов в глубь комнаты. Но садиться не стала — слишком беззащитной чувствовала себя перед этим человеком.

Ордин, казалось, не заметил её неповиновения.

— Они используют вас, Ольга. Все — Кривошеин, госбезопасность, чиновники, генералы. Вы для них инструмент. Красивая кукла, которую можно заставить играть любую роль. А когда станете опасны или просто надоедите — вас уберут.

Он произнёс последние слова без нажима, обыденно, словно говорил о смене погоды. Но именно эта будничность заставила Ольгу содрогнуться.

— Как уберут? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

— Как убрали Светлану Орлову, — ответил Ордин с той же спокойной интонацией. — Автомобильная авария на улице Горького. Водитель скрылся, свидетелей нет. Или Нину Кравцову — «самоубийство», выпала из окна собственной квартиры. Мила Файман — задушена в своей комнате, почти такой же, как эта. Соседи ничего не слышали. Или, совсем недавно, Алина Морозова — умерла в больнице от травмы головы.

Каждое имя отдавалось в сознании Ольги ударом колокола. Она знала этих девушек — встречалась с ними на «литературных вечерах», разделяла ту особую молчаливую связь, которая возникает между людьми, попавшими в одну ловушку. Светлана с её звонким смехом и любовью к леденцам. Нина, всегда серьёзная, мечтавшая о карьере драматической актрисы. Мила, читавшая запрещённые стихи Ахматовой наизусть. Алина с балетной грацией и непроницаемым лицом.

Все мертвы.

— Откуда вы знаете? — выдохнула Ольга.

— Я знаю многое, — ответил Ордин. — Знаю, например, что вы следующая в этом списке.

Студентка прислонилась к стене, чувствуя, как комната начинает кружиться. Воздух стал густым и тяжёлым. Эта комната, её единственное убежище, вдруг превратилась в ловушку.

— Чего вы хотите от меня? — повторила она, теперь уже с отчаянием в голосе.

Ордин задумчиво посмотрел на Ольгу, словно решая, сколько правды ей можно открыть. Его глаза на мгновение утратили человеческое выражение. Он медленно поднялся с кресла — движение было текучим, слишком совершенным для обычного человека. Подошёл к окну и отодвинул выцветшую занавеску, глядя на ночную Москву.

— То, что я собираюсь вам рассказать, — начал он, не оборачиваясь, — выходит далеко за пределы вашего понимания мира. Но выбора у вас нет, как нет его и у других участников этой игры.

Он повернулся к ней. Лицо, подсвеченное уличным фонарём, приобрело странные, почти нечеловеческие очертания.

— С незапамятных времён, ещё до появления письменности, до первых цивилизаций, существовало два клана существ, которых люди позже назвали инкубами и суккубами. Мы — не демоны из средневековых легенд, но и не люди в полном смысле слова.

Ольга почувствовала, как к горлу подступает нервный смех. Происходящее напоминало дурной сон или бред сумасшедшего. Она прислонилась к стене, ощущая шероховатость старых обоев под пальцами — эта деталь странно успокаивала, возвращала к реальности.

— Вы сошли с ума, — произнесла она хриплым голосом. — Инкубы? Суккубы? Это средневековые сказки для запугивания монахинь.

Ордин улыбнулся — снисходительно, как взрослый улыбается ребёнку, не поверившему в существование океана.

— Средневековые монахи были ближе к истине, чем ваши современные материалисты, — заметил он. — Но и они многое исказили, наслоив на простую истину собственные страхи и предрассудки.

Он подошёл ближе, и Ольга отступила, но спиной упёрлась в стену. Отступать было некуда.

— Клан инкубов и клан суккубов преследуют одну цель, — продолжил Ордин, теперь совсем близко, так что она чувствовала исходящий от него странный запах — не одеколона, а чего-то более древнего, похожего на запах земли после грозы. — Мы собираем сексуальную энергию людей. Трансформируем её. Используем для управления миром из тени. Это наше призвание, наша природа, наша пища, если угодно.

Ольга покачала головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Зачем вы рассказываете мне это? — спросила она, ощущая, как под тонкой тканью блузки выступает холодный пот. — Чего вы добиваетесь?

Ордин отступил на шаг, давая ей пространство.

— Я рассказываю вам это, потому что вы — одна из нас, Ольга, — произнёс он с той же спокойной уверенностью. — Вы — суккуб. Как и была Мила Файман.

Услышав имя Милы, Ольга вздрогнула. Воспоминание о подруге, найденной задушенной в собственной комнате, пронзило её острой болью.

— Именно поэтому Милу убили, — продолжал Ордин, наблюдая за её реакцией. — И именно поэтому планировали убить вас. Я не был сторонником этого решения, но обстоятельства вынуждали меня соглашаться с более… радикальными членами совета.

Ольга помотала головой, отвергая его слова, но где-то глубоко внутри шевельнулось странное чувство — не отторжение, а узнавание. Словно тайная часть её существа, дремавшая все эти годы, отозвалась на зов родственной природы.

— Вы бредите, — произнесла она, но голос звучал неуверенно. — Я обычная женщина. Актриса. Ничего сверхъестественного.

— Обычная? — Ордин поднял бровь. — Вспомните, Ольга. Разве вы никогда не замечали, как легко подчиняете себе мужчин? Как они готовы выполнить любую вашу просьбу после близости? Как странно меняются их глаза, когда вы по-настоящему увлечены? И этот голод, который никогда полностью не утоляется…

Ольга хотела возразить, но слова застряли в горле. Она вспомнила странные моменты своей жизни — необъяснимое влияние на партнёров, случаи, когда мужчины словно теряли волю рядом с ней; ощущение силы после особенно страстных ночей.

— Это… совпадения, — выдавила она. — Или ваши фантазии.

— Клавдия Антоновна знала, — небрежно заметил Ордин, и это имя ударило Ольгу словно пощёчина.

— Тётя Клава? — выдохнула она. — Причём здесь она?

Гость рассмеялся низким, грудным смехом.

— «Тётя Клава», — повторил он с насмешкой. — Ваша Клавдия Антоновна — глава клана суккубов в России. Более того, одна из старейших и влиятельнейших суккубов в мире. Она умирает и возрождается снова и снова, сохраняя память о каждой жизни, в то время как в её советском паспорте значится всего шестьдесят с небольшим лет.

Ольга почувствовала головокружение. Комната поплыла перед глазами. Образ тёти Клавы — строгой, немного странной женщины, которая всегда казалась старше своих лет — вдруг приобрёл новое, пугающее измерение.

— А вы, следовательно… — начала она и не смогла закончить.

— Я — глава клана инкубов, — подтвердил Ордин с лёгким кивком. — Наши кланы существуют столько же, сколько существует человечество. Мы были среди египетских жрецов, греческих философов, римских сенаторов. Позже проникли в структуры христианской церкви, в тайные общества вроде иезуитов и масонов.

Он отошёл от окна и подошёл к столику у кровати, где стояли две фотографии. Взял ту, что в простой деревянной рамке — снимок, на котором молодая Клавдия стояла рядом с матерью Ольги.

— Мы всегда там, где власть, — продолжил Ордин, рассматривая фотографию. — Сейчас мы боремся за влияние на руководство страны. Борьба между Маленковым и Хрущёвым — не просто политическое соперничество. Это столкновение наших кланов за право определять будущее величайшей державы мира.

— Операция «Гетера»… — прошептала Ольга, начиная понимать. — Кривошеин…

— Константин Кириллович — талантливый, но заурядный человек, — Ордин поставил фотографию на место. — Обычный смертный со своими амбициями и страхами. Клавдия использовала Кривошеина как инструмент, но не она одна. Мы тоже вели свою игру через него. Обоим кланам нужен был человек с его связями и пороками — идеальный проводник энергии между мирами. Он думал, что служит искусству и власти, не подозревая, что служил силам куда древнее советского государства.

— Но зачем? — Ольга сделала шаг вперёд, ощущая, как вместе со страхом растёт странное, тёмное любопытство. — Зачем всё это? Эти девушки, «Гетера», компромат…

— Энергия, — просто ответил Ордин. — Сексуальная энергия в чистом виде. Страх, желание, стыд, власть — всё смешивается в один мощный коктейль, который питает нас столетиями. Обычный секс даёт нам крохи. Но секс, замешанный на власти, на государственных тайнах, на предательстве — это настоящий пир.

Он подошёл к столу, где стоял графин с водой, и налил себе в стакан. Пил медленно, словно наслаждаясь каждым глотком. Ольге показалось, что жидкость на мгновение приобрела странный красноватый оттенок, но это, должно быть, был лишь отблеск настольной лампы.

— Мила узнала слишком много, — сказал он, ставя пустой стакан. — Она не просто выполняла свою роль в «Гетере». Она начала догадываться о своей истинной природе, хотя никогда не встречалась с Клавдией. Стала экспериментировать, использовать силу, которую не понимала. Видели бы вы, как менялись мужчины после ночи с ней. Это нарушило баланс.

— Баланс? — переспросила Ольга.

— Между нашими кланами, — кивнул Ордин. — Вечное противостояние, вечное равновесие. Инкубы и суккубы. Мужское и женское начало власти. Ни одна сторона не должна получать решающего преимущества, иначе…

Он не закончил фразу, но что-то в его взгляде заставило Ольгу содрогнуться.

— Клавдия действовала вслепую, — продолжил он после паузы. — Она никогда не знала о существовании «Гетеры». Думала, что собирает энергию через свои ритуалы, гадания, через вас. А на самом деле её использовали как пешку, чтобы влиять на политику. На расстановку сил. На баланс власти в стране. Это… непозволительно.

— И поэтому вы убили Милу? — спросила Ольга, чувствуя, как внутри поднимается гнев. — И других девушек? Просто чтобы сохранить какой-то мифический «баланс»?

— Не я, — покачал головой Ордин. — Но да, ради баланса. Мила узнала слишком много. Как и другие. Они должны были остаться невинными сосудами, ничего не знающими о большой игре. Но кто-то раскрыл им глаза, и они стали опасны.

Он сделал паузу, глядя на Ольгу с каким-то странным сожалением.

— Клавдия будет ликвидирована в ближайшие дни, — сказал он тоном, каким сообщают о прогнозе погоды. — Решение уже принято Верховным советом обоих кланов. Как и решение о вас.

— О… ликвидации? — Ольга почувствовала, как кровь стынет в жилах.

— Изначально — да, — кивнул Ордин. — Но я предложил альтернативу.

Он подошёл ближе, его глаза теперь светились странным, почти гипнотическим светом.

— Мир держится на балансе, Ольга. Если исчезнет Клавдия, кто-то должен занять её место. Клан суккубов не может остаться без предводительницы. Это нарушит равновесие, которое поддерживалось тысячелетиями.

Ольга почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она начала понимать, к чему он ведёт.

— Вы предлагаете мне… — она не смогла договорить.

— Возглавить клан суккубов после Клавдии, — закончил за неё Ордин. — Принять своё истинное наследие. Стать той, кем вы всегда были предназначены быть.

Он говорил теперь с той особой интонацией, которая, казалось, проникала прямо в сознание, минуя все защитные барьеры. Голос звучал одновременно отовсюду — спереди, сзади, изнутри.

— В обмен на лояльность, разумеется, — добавил он тихо. — На соблюдение правил. На поддержание баланса.

Ольга чувствовала, как внутри разгорается странное пламя — не обычное человеческое чувство, а нечто глубинное, древнее, спавшее все эти годы и теперь пробуждённое словами Ордина. Часть её сознания всё ещё сопротивлялась, цеплялась за привычную картину мира. Но другая часть — та, что хранила смутные воспоминания о странных снах, о необъяснимой власти над мужчинами, о внезапных приливах силы — откликалась на его слова, как струна отзывается на прикосновение мастера.

— А если я откажусь? — спросила она, уже зная ответ.

Ордин смотрел на неё с выражением, в котором странно смешивались сожаление и беспощадность.

— Тогда решение о ликвидации останется в силе, — ответил он просто. — И в следующем списке агентов «Гетеры», найденных мёртвыми при загадочных обстоятельствах, будет имя Ольги Литариной. Никто не вспомнит о вас через месяц. Даже соседи по коммуналке.

Он говорил без злорадства, без угрозы — просто констатировал факт, неизбежный, как смена времён года.

— Я даю вам выбор, Ольга, — продолжил Ордин, и в его голосе появились почти человеческие нотки. — Не по доброте душевной — её у меня нет и никогда не было. Но из уважения к потенциалу, который вижу в вас. Вы могли бы стать великой предводительницей клана. Возможно, величайшей со времён Елизаветы Тюдор.

Он протянул руку, словно предлагая сделку. Пальцы его были длинными, бледными, с идеально ухоженными ногтями.

— Подумайте, Ольга Литарина, — произнёс он тихо. — Подумайте о том, что вы всегда чувствовали себя иной. О снах, в которых летали над городами. О странной власти над людьми. О голоде, который никогда не утолялся полностью. Всё это — не случайности и не игра воображения. Это ваша истинная природа, взывающая к вам.

Ольга молчала, поражённая не столько его словами, сколько тем, насколько точно он описал её самые сокровенные переживания — те, в которых она не признавалась даже себе.

Колени предательски подгибались. Взгляд Ордина, светящийся нечеловеческим знанием, сверлил её, ожидая ответа на предложение, которое больше напоминало приговор с отсрочкой исполнения.

— Мне… — голос подвёл её, превратившись в сиплый шёпот. Она прокашлялась и попыталась снова. — Мне нужно время подумать.

Слова прозвучали жалко, почти умоляюще, но это было всё, что она могла из себя выдавить. Мысли путались, сознание отказывалось принимать реальность, в которой суккубы и инкубы — не фантазия из старых книг, а часть мира, в котором она всегда жила, не подозревая о его истинной природе.

Ордин чуть склонил голову набок, рассматривая её с тем особым интересом, с каким коллекционер изучает редкий экземпляр, решая, достоин ли он места в коллекции.

— Время — роскошь, которой у вас немного, — произнёс он, и голос звучал почти мягко, хотя в нём не было ни капли настоящего сочувствия. — Но я понимаю необходимость осмыслить всё, что вы узнали. До завтрашнего вечера. Затем я вернусь за ответом.

— А если я не поверю вам? — спросила Ольга, пытаясь нащупать хоть какую-то опору в рушащемся мире. — Если решу, что всё это бред сумасшедшего?

Тонкая улыбка тронула губы Ордина.

— В глубине души вы уже верите, — сказал он с абсолютной уверенностью. — Ваша кровь помнит то, что разум отрицает. И когда останетесь одна, когда прислушаетесь к себе — поймёте: я говорил правду.

Ордин направился к двери. Его движения были текучими, слишком совершенными для обычного человека. Девушка невольно отступила в сторону, давая ему пройти. Что-то в нём вызывало первобытный страх, заставлявший держаться на расстоянии, как от опасного хищника.

У двери он остановился и повернулся к ней.

— До завтра, Ольга Литарина, — произнёс он с той особой интонацией, которая не оставляла сомнений: это не прощание, а обещание. — Сделайте правильный выбор.

Он открыл дверь и вышел в тёмный коридор. Актриса замерла, прислушиваясь к его шагам, но не услышала ни звука — словно он растворился в воздухе, едва переступив порог. Она выглянула в коридор — пусто. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни щелчка входной двери. Только тихий храп соседки из дальней комнаты и слабое гудение электрических проводов.

Ольга закрыла дверь на ключ и придвинула к ней стул. Бессмысленная предосторожность — если Ордин вошёл без ключа, никакой стул его не остановит. Но примитивный жест защиты принёс хоть какое-то успокоение. Она медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как дрожат руки. Реакция, сдерживаемая всё время разговора, теперь накрыла её целиком.

Суккубы. Инкубы. Тётя Клава — глава клана. Ордин — глава противоположного клана. И она сама — не человек, а… что-то другое. Тот странный голод, который никогда не утолялся. Мужчины, теряющие волю рядом с ней. Сны о полётах над городами…

Дрожь усилилась, и Ольга обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя холод шёл изнутри. В голове вспыхивали образы из прошлого, обретающие новый смысл. Тётя Клава, которая всегда казалась старше своих лет. Её странные ритуалы, которые она называла «народной мудростью». Её предостережения о мужчинах, о власти, которую женщины могут над ними иметь. Её загадочные советы о том, как «питать душу и тело»…

А потом — другие, более тревожные воспоминания. Первый поцелуй в шестнадцать лет: мальчик потом неделю ходил за ней как привязанный, бледный, с лихорадочно блестящими глазами, пока родители не увезли его на юг, подальше от «дурного влияния». Странный прилив сил после первой близости — словно она выпила какой-то волшебный эликсир, наполнивший её энергией на несколько дней. Мужчины, готовые на всё после ночи с ней, их обожание, переходящее в одержимость…

Она всегда списывала это на случайности, на особенности мужской психологии, на актёрский талант. Но если Ордин прав, если всё это было проявлением её истинной природы…

Ольга поднялась и подошла к маленькому зеркалу над комодом. В тусклом свете настольной лампы её отражение выглядело почти призрачным — бледное лицо с тёмными кругами под глазами, растрёпанные волосы, дрожащие губы. Она вглядывалась в собственные черты, пытаясь увидеть что-то нечеловеческое, какой-то признак той древней сущности, о которой говорил Ордин.

Обычное лицо. Усталое, испуганное, но совершенно обычное.

И всё же что-то изменилось. Словно невидимая пелена спала с глаз. Она чувствовала какое-то странное гудение внутри, словно пробуждающуюся силу, дремавшую все эти годы.

Ольга отвернулась от зеркала и снова опустилась на кровать. Усталость наваливалась тяжёлым грузом, но мысль о сне казалась абсурдной. Как можно спать, когда вся твоя жизнь, всё твоё представление о себе и мире разбито вдребезги?

Она откинулась на подушку, не раздеваясь, только сбросив туфли. Потолок над ней, с трещиной, змеившейся от угла к углу, с жёлтым пятном от протекающей крыши — такой знакомый, такой обыденный. Как и вся её жизнь до сегодняшнего вечера.

Время тянулось мучительно медленно. Тикали часы на стене — старый будильник с двумя латунными колокольчиками, ещё мамин. Где-то на кухне капала вода из неплотно закрытого крана.

Ольга закрывала глаза, пытаясь забыться хотя бы на минуту, но сон не шёл. Мысли кружились в голове, возвращаясь снова и снова к одному. Клан суккубов. Клан инкубов. Тётя Клава. Ордин. Операция «Гетера». Мила Файман и другие мёртвые девушки. И она сама — стоящая на перекрёстке, с выбором, от которого зависит её жизнь.

За окном стояла непроглядная тьма. Ольга лежала, ловя на потолке редкие вспышки фар от проезжающих машин — короткие всполохи света, прорезающие ночь и тут же гаснущие.

Что делать? Поверить Ордину? Принять его предложение? Стать главой клана суккубов? Нелепость, абсурд! Но если не согласиться — смерть. Как Мила, как Светлана, как другие девушки. Ничего не принимать, нигде не расписываться, ничего не подтверждать — первое правило при встрече с сотрудниками госбезопасности. Но Ордин… Кто он? Из органов? Или действительно нечто большее, древнее, страшное?

Тётя Клава. Нужно поговорить с тётей Клавой. Она всегда была странной, со своими ритуалами, заговорами, подозрительными чаями и настойками. С её невнятными предсказаниями, которые чаще всего сбывались. С её глазами, которые, казалось, видят насквозь.

Решение созрело не сразу, но когда пришло — показалось единственно верным. Нужно ехать в Мамонтовку. Тётя Клава знает правду. Тётя Клава всегда знала правду.

За окном начал сереть сам воздух. Сначала едва заметно, потом отчётливее, превращая тёмный силуэт шкафа в просто шкаф, возвращая комнате её обыденные очертания. Стрелка часов приближалась к шести утра — скоро жители коммуналки начнут просыпаться, греметь посудой на общей кухне, занимать очередь в ванную.

Ольга села на кровати, чувствуя ломоту во всём теле. Она почти не меняла положения всю ночь, и теперь мышцы протестовали против резкого движения. В голове шумело от недосыпа, но разум был на удивление ясным, словно ночь размышлений привела мысли в строгий порядок.

Она быстро умылась холодной водой из фаянсового кувшина, который всегда держала в комнате, чтобы не выстаивать очередь в ванную. Вода была ледяной, почти обжигающей, но именно это и нужно было сейчас — смыть остатки ночного оцепенения.

Надев тёплое платье из тёмно-синей шерсти, Ольга накинула плотный свитер. Январское утро обещало быть морозным, а до станции в Мамонтовке придётся идти пешком от электрички. Она достала с антресолей старую дорожную сумку — не слишком большую, чтобы не привлекать внимания. Положила смену белья, запасные чулки, маленькую книжку стихов Блока, которую всегда брала в поездки как талисман. Потом на секунду задумалась и добавила фотографию матери, завёрнутую в носовой платок.

Денег было немного — зарплату в театре задерживали второй месяц, а гонорар за внеплановые выступления должны были выдать только на следующей неделе. Но на электричку хватит, а тётя Клава никогда не отказывала в приюте. Паспорт, театральное удостоверение, записная книжка с адресами — всё это Ольга уложила в маленькую сумочку, которую можно было носить под пальто.

Накинув старенькое, но добротное пальто с каракулевым воротником, она повязала на голову шерстяной платок — модная шапка не спасала от московских морозов. Последний взгляд на комнату — не забыла ли чего? Всё на месте. Чистая, аккуратная комнатка — такая обычная, такая человеческая. Трудно поверить, что именно здесь несколько часов назад её мир перевернулся.

Выйдя в коридор, Ольга осторожно прикрыла за собой дверь. В коммуналке царила сонная тишина предрассветного часа. Из-за двери Аллы Георгиевны уже не доносился храп — старуха всегда просыпалась рано, но ещё лежала в постели, прислушиваясь к звукам в квартире. Кухня была пуста. Ещё рано. Хорошо — можно уйти незамеченной.

Ольга тихо прошла к выходу, стараясь не задеть стоящие в коридоре предметы. Входная дверь открылась с тем же скрипом, что и вчера вечером, но сейчас он показался оглушительным в утренней тишине. Она замерла на секунду, прислушиваясь — никто не выглянул из комнат, не окликнул её.

На лестничной клетке было холодно. Сквозь окно с разбитым верхним стеклом, заклеенным газетой, сочился сероватый свет зимнего утра. Ольга спустилась по ступеням и вышла в морозный воздух.

Москва ещё спала. Улицы были пусты, только дворник в тулупе скрёб лопатой снег у соседнего дома да одинокая машина медленно проехала вдоль тротуара. Ольга поёжилась, поправила платок и быстрым шагом направилась к трамвайной остановке. Нужно успеть на первую электричку до Мамонтовки.