Терняев шёл по коридору секретного здания КГБ на Кузнецком мосту с той особой сосредоточенностью, которая бывает только у человека, наконец получившего разрешение действовать. В руках он сжимал папку с делом «Гетера» — обычную канцелярскую папку, стандартную, неприметную, но хранившую десятки сломанных судеб и несколько смертей. Коридоры здания, построенного ещё до революции, сохраняли странную, почти физическую память о всех, кто проходил по ним — следователи, подследственные, палачи и жертвы. Терняеву иногда казалось, что стены впитывали их шаги, дыхание, страх и власть, создавая атмосферу, в которой не было места ничему личному, случайному, человеческому.

Полированный паркет поскрипывал под ногами — звук, знакомый любому сотруднику органов. Даже ночью, в полной тишине, никто не ходил здесь бесшумно. Скрип словно предупреждал тех, кто находился в кабинетах: идёт человек, возможно, несущий опасность, перемены, новые задания. Терняев знал, что теперь, после доклада Серову и полученного «карт-бланша», за его спиной шептались: «Трофим Игнатьевич копает что-то серьёзное». И этот шёпот, как и скрип половиц, опережал его появление.

Как и в больнице имени Склифософского, где он нашел парой часов ранее вполне себе живую Алину Морозову. Доставленная туда девушка была без сознания, едва дышала, но была жива.

На четвёртом этаже было непривычно тихо. Только стучала по стеклу январская позёмка, бросая в окна пригоршни снега, да гудели трубы отопления. Стены были выкрашены в тот особый оттенок зелёного, который ассоциировался у Терняева с больничными коридорами и школьными классами — казённый цвет советских учреждений, выбранный не для уюта, а для практичности.

Он остановился перед дверью с номером 412. Ни таблички с фамилией, ни указания должности. Просто номер — ничего личного. Сверился с бумажкой, на которой записал адрес из личного дела Августовой. Всё верно. Кабинет женщины, руководившей операцией «Гетера», — той самой, что забрала уже несколько жизней и грозила оборвать ещё больше.

Он постучал — три коротких удара, официальных, без намёка на личное знакомство.

— Войдите, — раздался женский голос, сухой и деловой.

Терняев толкнул дверь. Кабинет оказался меньше, чем он ожидал, — узкое помещение с единственным окном, полузакрытым серыми казёнными шторами. Стол, заваленный бумагами, потёртое кресло с высокой спинкой, два стула для посетителей. На стене — карта Москвы с пометками красным карандашом и портрет Ленина, смотрящего куда-то поверх голов воображаемой аудитории. Настольная лампа с жёлтым плафоном создавала островок света на поверхности стола, оставляя углы комнаты в полумраке.

И в центре этого небольшого пространства — она, Софья Ильинична Августова, та самая, чьё личное дело он изучал вчера ночью. Женщина лет сорока пяти, в строгом тёмно-синем костюме, с безукоризненной причёской — каждая прядь на месте, ни намёка на небрежность. Макияж едва заметный, но тщательный. Единственное украшение — маленькая брошь в виде красной звезды на лацкане пиджака.

Она подняла взгляд от бумаг — спокойный, оценивающий, профессиональный. Ни любопытства, ни беспокойства — только холодный интерес человека, привыкшего оценивать других.

— Майор Терняев? — произнесла она, хотя наверняка знала ответ. — Чем обязана?

Не встала, не предложила сесть. Просто ждала, сложив руки на столе — руки с аккуратным маникюром, бледные, с длинными пальцами, которые, казалось, созданы для игры на фортепиано, а не для работы в органах госбезопасности.

— Здравствуйте, — ответил Терняев, закрывая за собой дверь. — У меня несколько вопросов по делу, которое я сейчас веду.

Он намеренно не назвал дело — проверка. Если она действительно руководит «Гетерой», то сразу поймёт, о чём речь. Если нет — разговор пойдёт совсем по другому руслу.

— Присаживайтесь, — кивнула она на стул. — Какое именно дело вас интересует?

Терняев положил папку на стол, но не раскрыл. Сел, чувствуя, как скрипнуло под ним старое дерево. Внимательно посмотрел на женщину напротив, отмечая мелкие детали: едва заметные морщинки вокруг глаз, крошечный шрам у виска, скрытый умело уложенной прядью, манеру держать спину прямо, как учат в балетной школе или военном училище.

— Операция «Гетера», — произнёс он, наблюдая за реакцией.

Лицо Августовой осталось непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась в глазах. Только пальцы чуть заметно сжались — движение столь незначительное, что его заметил бы лишь человек, специально обученный подмечать такие детали.

— У вас есть допуск к материалам этой операции? — спросила она тем особым тоном, который бывает только у людей, привыкших к безусловному подчинению.

— Теперь есть. — Терняев достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист с подписью Серова. — Прямое распоряжение Председателя.

Он протянул бумагу. Августова взяла документ двумя пальцами — аккуратно, словно что-то неприятное, — и быстро просмотрела. Лицо по-прежнему ничего не выражало, но следователь заметил, как чуть участилось дыхание, как напряглись мышцы шеи.

— Вижу, вы пользуетесь особым доверием руководства, — произнесла она, возвращая бумагу. — Что именно вас интересует? Учтите, многие аспекты по-прежнему находятся под грифом «совершенно секретно».

Терняев спрятал документ во внутренний карман. Пора переходить к делу.

— Меня интересуют девушки, — сказал он прямо. — Светлана Орлова, Нина Кравцова, Мила Файман, Алина Морозова. И, конечно, Ольга Литарина.

Августова откинулась на спинку кресла. Чуть прищурилась, изучая его с новым интересом. Потом медленно выдвинула ящик стола, достала пачку «Беломора», спички. Движения были размеренными, почти ритуальными — она выигрывала время, обдумывая ответ.

— Вы понимаете, майор, что речь идёт о режиме секретности высшего уровня? — закурила, и дым поплыл к потолку тонкой струйкой. — Операция санкционирована на самом верху.

— В курсе, — кивнул Терняев. — И тем не менее меня интересуют эти девушки. А конкретнее — почему четыре из них мертвы, а пятая на волосок от смерти. Вам что-нибудь известно об этих… несчастных случаях?

Августова медленно затянулась, выпустила дым.

— Боюсь, этот вопрос выходит за рамки моей компетенции, — ответила она тем особым бюрократическим языком, который так хорошо знал Терняев. — Моя задача — оперативное руководство группой. Вопросы безопасности агентов относятся к другому отделу.

— К какому именно? — не отступал Терняев.

— К специальному, — она произнесла это слово с едва заметным нажимом. — Информация о структуре подразделения и распределении обязанностей имеет ограниченный доступ. Не уверена, что ваш допуск… — кивнула на карман, где лежала бумага от Серова, — распространяется на эти сведения.

Классический приём — не отказывать напрямую, но создать впечатление, что собеседник вторгается в закрытую для него область. Терняев знал эту тактику, сам не раз использовал. Но сейчас не время для игр.

— Файман была ценным агентом, не так ли? — спросил он, переходя в наступление. — Собирала информацию о высокопоставленных лицах. И делала это весьма успешно, судя по отчётам.

— Была, — подтвердила Августова, и Терняев мысленно отметил первую победу: она говорила о Миле в прошедшем времени. — Агент «Перо» обладала исключительными способностями к запоминанию деталей и анализу информации. Её потеря… прискорбна с оперативной точки зрения.

— А с человеческой? — спросил Терняев, внимательно наблюдая за реакцией.

Августова посмотрела на него с лёгким удивлением, словно вопрос застал её врасплох.

— Мы не на поминках, майор, — ответила она после короткой паузы. — В нашей работе риск — часть профессии. Каждый агент это знает. Или должен знать.

— Даже если агент «не осведомлён о реальных целях»? — Терняев процитировал строчку из личного дела Литариной, которую видел вчера ночью.

На лице Августовой мелькнуло что-то похожее на замешательство, но исчезло так быстро, что он не был уверен, не показалось ли.

— Оперативные детали работы с агентурой — не та тема, которую стоит обсуждать даже в стенах этого здания, — она обвела взглядом кабинет, словно проверяя, нет ли прослушивающих устройств. — Достаточно сказать, что каждый агент знает ровно столько, сколько необходимо для выполнения задачи.

— И какова была задача Литариной? — Терняев продолжал давить.

Августова поднялась из-за стола — движение неожиданное, но совершенно естественное. Подошла к окну, слегка отодвинула штору, глядя на заснеженную улицу. Затем плавно задёрнула шторы полностью, погружая комнату в ещё больший полумрак. Только настольная лампа давала желтоватый свет, превращая кабинет в островок, отрезанный от внешнего мира.

— Вы ведь не случайно пришли именно ко мне, товарищ майор, — произнесла она, возвращаясь к столу, но не садясь. — Уже знаете ответы на многие вопросы, которые задаёте. Зачем этот спектакль?

Тон изменился — стал более личным, менее официальным. И более опасным.

— Я хочу понять, кто отдал приказ об устранении агентов, — прямо сказал Терняев. — И почему Литарина всё ещё жива.

Августова усмехнулась — тонко, едва заметно, не затронув глаз.

— Устранение агентов? Какие громкие слова, товарищ майор. Орлова погибла в дорожно-транспортном происшествии. Кравцова выбросилась из окна — в крови нашли следы алкоголя и снотворного, классический случай суицида на фоне депрессии.

— А Файман? — не отступал Терняев. — Её задушили в собственной комнате.

— Неустановленные лица совершили убийство, возможно, с целью ограбления, — пожала плечами Августова. — Разве это не входит в компетенцию уголовного розыска, а не КГБ?

— А Алина Морозова? Она тоже стала жертвой «неустановленных лиц»?

— Несчастный случай, — отрезала Августова. — Поскользнулась на обледенелых ступенях станции Валентиновка. Свидетелей нет. Насколько мне известно, девушка скончалась, не приходя в сознание.

Терняев внимательно наблюдал за её лицом. Бледное, с тонкими чертами, оно оставалось непроницаемым, как у профессиональной актрисы. Но в глазах — холодных, внимательных — промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Словно она зачитывала хорошо выученный текст и была довольна исполнением.

— Интересно, — заметил Терняев. — Ваши источники работают с опережением. Алина Морозова жива. В Склифосовского, в реанимации, без сознания — но жива. Я сам был там, разговаривал с дежурным врачом.

Он не блефовал. И попал в точку. Августова на мгновение замерла, чуть сжав губы. Потом медленно затянулась папиросой.

— Возможно, мои сведения устарели, — произнесла она ровно. — Или ваши — преждевременны. В таких случаях состояние меняется быстро.

— Меняется, — согласился майор. — Но вы сказали «скончалась». Не «при смерти», не «в критическом состоянии». Скончалась. Откуда такая уверенность, Софья Ильинична? Кто вам это сообщил?

Августова не ответила. Только чуть прищурилась, словно заново оценивая собеседника.

— Я запомню этот вопрос, — сказал следователь. — А пока — другой. Мать Алины, Елена Морозова. Что вам о ней известно?

— Мать? — переспросила Августова, и пальцы замерли на краю стола. Что-то мелькнуло в глазах — тревога, быстрая как вспышка.

— Елену Морозову нашли в подворотне возле Трёхпрудного переулка, — сказал Терняев, не сводя глаз с её лица. — Лежала ничком в грязном снегу, череп проломлен. За несколько часов до смерти она отправила заявление в прокуратуру. О Кривошеине, о Валентиновке, о том, во что втянули Алину. Вечером её нашли мёртвой. А буквально на следующий день «поскользнулась» дочь. Утром заявление — вечером труп — наутро вторая жертва. Оперативно работаете, Софья Ильинична.

Августова медленно опустилась в кресло. Затушила папиросу в пепельнице на краю стола. Лицо вновь стало непроницаемым, но Терняев видел: она не знала. Не знала о заявлении. Возможно — не знала и о матери.

— Не понимаю, к чему вы клоните, товарищ майор, — произнесла она с тем отточенным спокойствием, за которым может скрываться всё что угодно — от ледяного гнева до смертельного страха. — Если пришли с конкретными обвинениями — озвучьте. Если есть вопросы по оперативной работе — задайте по существу. Я слишком занята, чтобы играть в загадки.

Терняев чуть подался вперёд. Он поймал её дважды: на лжи о смерти Алины и на неведении о Елене. Теперь можно было переходить к главному.

— Кто приказал устранить девушек из «Гетеры»? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — И почему Литарину оставили напоследок?

— Не понимаю, о чём вы, — Августова говорила теперь чуть быстрее, выдавая нервозность. — Смерти, о которых вы упомянули, произошли в разное время, в разных местах, при разных обстоятельствах. Видеть в них закономерность — значит искать заговор там, где его нет.

— А как насчёт резолюции на личном деле Литариной? — Терняев вытащил из папки лист бумаги, который переписал вчера из секретного дела. — «Агент исчерпал свою полезность. Рекомендация: устранение в порядке очереди. Исполнитель — группа «Чистильщик». Это ведь ваша подпись, Софья Ильинична?

Августова побледнела ещё сильнее, хотя казалось, это невозможно. Глаза сузились, в них мелькнуло что-то хищное.

— Вы превышаете полномочия, майор, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Даже с допуском от Серова. Некоторые двери лучше не открывать.

— А как насчёт тех девушек, которых использовали, а потом убрали? — Терняев не отступал. — Вы лично отбирали их, готовили, направляли. И вы же подписали приговор, когда они стали не нужны.

— Я действовала в интересах государственной безопасности, — голос Августовой зазвучал иначе — твёрдо, почти яростно. — В интересах, которые выше личных судеб. Эти девушки были инструментами. Инструментами в деле, от которого зависит будущее страны.

— И кто ведёт это дело? — спросил Терняев. — Маленков? Хрущёв? Или кто-то, кого мы даже не видим?

Августова щёлкнула зажигалкой, закурила. Рука чуть дрожала.

— Вы не представляете, во что вмешиваетесь, — сказала она, выпуская дым. — Ваша докладная Серову уже наделала шума. Есть люди, которые недовольны вашим рвением. И есть те, кто видит в вас полезный инструмент. Вопрос: хотите ли вы быть пешкой, которую пожертвуют без колебаний?

— Лучше пешкой со своей волей, чем ферзём на чужой руке, — ответил Терняев. — Особенно если эта рука подписывает расстрельные списки.

Августова коротко рассмеялась — неожиданно мелодично, не в лад с суровым обликом.

— В этом деле нет невинных, майор. Есть те, кто знает правила, и те, кому суждено проиграть. Ваша Литарина давно не наивная девочка с прослушивания у Кривошеина. Она сделала свой выбор.

— И заслужила за это смерть?

— Смерть — слишком простая категория, — Августова пожала плечами. — Наша работа меняет людей. Превращает в нечто иное.

Терняева раздражали эти загадки. Он пришёл за ответами, а получал туман.

— Литарина жива, — отрезал он. — И останется жива, пока это зависит от меня.

— Самонадеянно. — Августова покачала головой. — Вы верите, что можете противостоять системе? Системе, которая вас же и создала?

— Я верю, что даже в этой системе есть место для справедливости. И найду его — с вашей помощью или без.

Августова смотрела на него долго, оценивающе, словно решала, стоит ли продолжать.

— Вы напоминаете мне одного человека, — произнесла она наконец. — До войны у меня был коллега с таким же идеализмом. Тоже верил в справедливость. Хотите знать, что с ним стало?

— Полагаю, ничего хорошего.

— Его расстреляли в тридцать седьмом. По доносу собственной жены, которую он пытался защитить. Система не прощает слабости, майор.

Она замолчала. Тишина сгустилась, нарушаемая лишь тихим потрескиванием папиросы. Терняев выдержал её взгляд, ощущая странную смесь брезгливости и профессионального восхищения. Августова была чудовищем — но чудовищем высочайшей пробы.

— Оставим философию, Софья Ильинична, — сказал он. — Меня интересует механика «Гетеры». Как отбирались кандидатуры? Кривошеин — посредник или участник?

Августова чуть приподняла брови. Докурила папиросу, затушила в пепельнице, достала новую.

— Механика? — в голосе мелькнула профессиональная гордость. — Что ж, теперь это не секрет. Кривошеин имел доступ к театральным кругам. Он обладал чутьём на определённый тип женщин.

— Какой?

— Амбициозные, но уязвимые, — она щёлкнула зажигалкой. — Талантливые, но не настолько, чтобы пробиться самим. Красивые, но не слишком заметные. И главное — психологически гибкие.

Глаза её на мгновение утратили холодность, засветились тем огнём, который бывает у людей, говорящих о любимом деле.

— В большом городе сотни таких девушек, майор. Приезжают из провинции, снимают углы, питаются чаем с хлебом, ночами зубрят роли и верят, что однажды проснутся знаменитыми. Нам оставалось лишь направить эту энергию.

Терняев отметил это внезапное «нам». Августова начинала говорить откровенно.

— Где проводилась работа с ними?

Она затянулась, выдохнула, собираясь с мыслями.

— У нас была сеть репетиционных помещений, — сказала она с оттенком гордости. — Маленькие комнаты в старых домах на Арбате, на Малой Бронной, возле консерватории. Официально — классы для занятий вокалом, сценической речью, актёрским мастерством. Кривошеин формировал группы для «дополнительных занятий». Платил известным педагогам за лекции. Создавал видимость элитного творческого кружка.

— И девушки соглашались? — спросил майор, зная ответ.

— Они были готовы на всё ради приглашения. — Августова усмехнулась. — Майор, вы не представляете, какая конкуренция в театральном мире. Одно правильное знакомство, одна роль, одна удачная рецензия — и ты пробилась. А без этого — неизвестность, массовки, провинциальные театры в лучшем случае.

За окном раздался лязг металла — на соседней крыше рабочие сбрасывали снег. Женщина вздрогнула, и Терняев отметил это крошечное нарушение её безупречного самообладания.

— Эти помещения были явочными квартирами? — спросил он, фиксируя в памяти названные улицы.

Софья Ильинична кивнула, и в глазах её промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Не все. Некоторые действительно использовались для занятий. Но основная работа проходила в специально оборудованных местах. С хорошей звукоизоляцией, с возможностью фиксации разговоров. С отдельными выходами на случай экстренной эвакуации.

— А как поддерживалась связь? — Терняев следил за лицом Августовой, за движением её рук. — Между вами и девушками, между девушками и объектами?

Она облокотилась на стол, сцепив пальцы под подбородком. Поза стала более расслабленной, словно профессиональная гордость пересилила осторожность.

— Никаких телефонных звонков, никаких прямых контактов, — сказала она с удовлетворением мастера, описывающего свою работу. — Записки в книгах, передаваемых через библиотеки, — простой, но эффективный шифр. Случайные встречи в парках, в музеях, в театральных буфетах. Инструкции — через театральные программки, там были особые пометки, заметные только посвящённым.

— Девушки проходили специальное обучение?

— Конечно, — Августова позволила себе тонкую улыбку. — Мы называли это «воспитательными беседами». Учили слушать, запоминать, выделять важное из потока информации. Задавать правильные вопросы так, чтобы собеседник не чувствовал допроса. Располагать к себе.

— Вы лично проводили эти «беседы»?

— Иногда, — она пожала плечами. — У меня были помощницы. Специально подготовленные женщины с психологическим образованием. Но общее руководство оставалось за мной.

Терняев заметил, как меняется её голос — появляются интонации не просто куратора, но почти матери, наставницы. Словно эти девушки были для неё не агентами, а ученицами.

— И как вы обеспечивали их лояльность? — спросил он, зная, что подходит к самому важному. — Шантаж? Угрозы?

Августова поморщилась.

— Грубые методы, майор. Работают не всегда и не со всеми. Мы использовали более тонкие инструменты. — Она помолчала. — Вы знаете, что такое система поощрений и наказаний?

— Как в дрессировке?

— Как в воспитании, — поправила Софья Ильинична без тени смущения. — Хорошая работа — и у девушки появляется роль в престижном спектакле. Проблемы с пропиской решаются сами собой. Заболевшая мать получает путёвку в хороший санаторий. Отличные оценки на экзаменах, даже если она не очень подготовилась.

Она затушила папиросу, не глядя попадая в пепельницу.

— И наоборот — небрежность, неточность, излишняя самостоятельность… — Августова не закончила фразу, но Терняев понял.

— Проблемы с учёбой, потерянные роли, выселение из общежития?

— И не только, — она посмотрела на него с холодной расчётливостью. — В нашей стране карьеру можно построить или разрушить одним телефонным звонком. Студентку — отчислить за «аморальное поведение». Актрису — занести в чёрный список. Без объяснений, просто двери начинают закрываться. И оправдаться невозможно, потому что обвинений никто не предъявляет.

Терняев слушал, не меняя выражения лица. Каждое слово было ему знакомо — не из документов, а из собственного опыта. Сколько раз он сам намекал подследственным на «проблемы с пропиской» или «сложности на работе»? Тонкая, почти невидимая сеть зависимостей — не чужой метод, а инструмент, которым он владел в совершенстве. Разница лишь в том, что сейчас он видел эту систему со стороны, словно смотрел в зеркало и не узнавал отражения.

— Каждая девушка была закреплена за конкретным куратором, — продолжала Августова, не замечая, что выдаёт детали, которые Терняев никогда не смог бы узнать из документов. — Каждая получала досье на свой объект — привычки, слабости, предпочтения. Знала, как к нему подойти, о чём говорить, чем заинтересовать.

— И Литарина тоже?

Софья Ильинична на мгновение замялась, словно вспомнила, что говорит слишком много.

— Литарина была особым случаем. Исключительно одарённая актриса. Отличная память, умение считывать настроение собеседника, располагать к себе. При этом внутренняя закрытость, способность отстраняться от происходящего. Идеальные качества для нашей работы.

— Но она не была завербована официально, — заметил следователь. — В её деле нет подписи о согласии.

— Не все агенты должны осознавать свою роль, — Августова бросила взгляд на часы. — Иногда эффективнее, когда человек не знает, что выполняет задание. Искренность убедительнее.

Терняев почувствовал, как внутри растёт глухое раздражение, и тут же одёрнул себя. Омерзение к системе? Смешно. Он сам подписывал такие же ордера, так же вербовал людей против их воли.

— А иностранные дипломаты? — спросил он. — Они тоже бывали на этих «литературных вечерах» в Валентиновке?

Августова перестала перебирать бумаги. Рука, тянувшаяся к пачке «Беломора», застыла на полпути. В глазах мелькнула тревога — не страх, а тревога человека, обнаружившего утечку.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала она, но голос прозвучал чуть выше обычного.

— В протоколах наблюдения, — продолжил Терняев, не сводя глаз с её лица, — упоминается машина с дипломатическими номерами. Американского посольства. Трижды за последний год. И ещё пять раз — автомобили французской и английской миссий.

Августова справилась с замешательством. Рука вновь обрела уверенность, взяла папиросу.

— Вы забываете, в каком ведомстве работаете, майор, — произнесла она с ноткой угрозы. — Некоторые аспекты операции «Гетера» находятся в ведении Управления внешней разведки. И не подлежат обсуждению даже в этих стенах.

Но Терняев уже понял главное. «Гетера» была не просто инструментом сбора компромата на советскую элиту — она служила для вербовки иностранных дипломатов. Классическая «медовая ловушка», замаскированная под светские рауты.

— Давайте вернёмся к Литариной, — сказала Августова. — Что конкретно вас интересует?

Терняев уже увидел то, что искал. Теперь он понимал, почему операцию так старательно прикрывали. Речь шла не о компромате на чиновников — о секретных контактах с представителями потенциального противника. О том, что в борьбе между группировками Хрущёва и Маленкова могло стать смертельным оружием.

— Меня интересует одно, Софья Ильинична, — сказал Терняев, закрывая папку. — Кто приказал убрать девушек? Ваше решение или приказ сверху?

Августова затянулась, выдохнула дым.

— Таких приказов не отдают в письменной форме, майор. И не обсуждают с посторонними.

— Но мы с вами не посторонние. Мы служим одному ведомству.

Женщина слабо улыбнулась.

— Вы правда в это верите? В нашу службу одной стране? В общие цели?

Она не дождалась ответа.

— Здесь каждый служит своему покровителю. Своей группе. Своему начальству. А начальство — своему. И так до самого верха. И те, кто наверху, не всегда хотят одного и того же.

Августова произнесла вслух то, о чём в коридорах КГБ говорили только шёпотом.

— Операция «Гетера», — продолжила она, понизив голос, — создавалась для одних целей. Потом эти цели изменились. Потом снова. И каждый раз мне приходилось приспосабливаться. Менять методы. Менять агентов.

— Так кто отдал приказ? — повторил Терняев.

Софья Ильинична посмотрела на него с выражением, похожим на сожаление.

— Вы слишком умны, чтобы задавать такие вопросы, майор. И слишком опытны, чтобы не знать ответа.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

— Если есть ещё вопросы по делу, оформите их письменно. С соответствующими допусками и визами.

Терняев тоже поднялся. Взял папку. Разговор не дал прямых ответов, но он получил больше, чем надеялся. Теперь он понимал механику «Гетеры». Как затягивали в эту сеть молодых девушек. Как превращали их в инструменты. И как избавлялись от них, когда они становились ненужными.

И главное — он понял, что за «Гетерой» стоят силы, столкнувшиеся в борьбе за власть после смерти Сталина.

— Благодарю за сотрудничество, — сказал он официальным тоном.

— Будьте осторожны, майор, — ответила Августова. — Вы ступили на минное поле. Но, знаете, — вдруг добавила она, направляясь к книжной полке, — вы не вполне осознаёте масштаб того, во что ввязываетесь.

Терняев следил за каждым её движением. Что-то в этой полке было неправильным — слишком ровные ряды папок, слишком одинаковые расстояния между ними. Как в музейной витрине.

Софья Ильинична нажала скрытый рычаг, и часть полки бесшумно отъехала, обнажив стальную дверцу сейфа. Она повернулась к Терняеву спиной, демонстрируя полное отсутствие опасений. Пальцы быстро крутили диск — три оборота вправо, два влево, снова вправо. Замок щёлкнул.

Она извлекла тонкую папку бордового цвета с золотым тиснением «СС» на обложке. Совершенно секретно — высший уровень доступа. Такие документы обычно хранились в специальных хранилищах, под охраной, с журналами учёта. А Августова держала их здесь, в личном сейфе.

— Понимаете, в чём проблема современной молодёжи? — спросила она, возвращаясь к столу. — Они выросли в условиях, когда все решения принимались наверху. Им не приходилось выбирать — только исполнять. И вот теперь, когда наступили другие времена, они не понимают, что такое настоящая ответственность.

Она положила папку на стол, но не раскрыла. Просто смотрела на Трофима Игнатьевича поверх этого небольшого предмета, словно он был чертой, которую нельзя пересекать.

— Ответственность — это не когда ты выполняешь приказ, майор. Это когда ты сам решаешь, кому жить, а кому умереть.

— И эта ответственность даёт право убивать? — спросил Терняев.

Августова тихо рассмеялась.

— «Невиновных», — повторила она, угадав недосказанное. — Какое странное понятие. Кто из нас по-настоящему невиновен? Те девушки знали, на что идут. Может, не все детали, но суть понимали.

Она отошла к окну, отодвинула штору.

— Знаете, в чём особенность таких операций? Они никогда не заканчиваются чисто. Всегда остаются свидетели. Люди, которые видели, слышали, участвовали. И эти люди становятся ненужными. Как отработанный материал.

Она повернулась к Терняеву. В глазах мелькнуло что-то странное — не угроза, а скорее сожаление.

— Не думаю, что нам стоит продолжать этот разговор, — сказала она, возвращаясь за стол. — Я ответила на ваши вопросы в рамках дозволенного.

Терняев молча смотрел на неё. Перед ним была не просто куратор секретной операции — часть механизма, в котором Кривошеин, девушки, чиновники, дипломаты были лишь деталями. А настоящие рычаги находились где-то выше, невидимые, но неумолимые.

— Спасибо за время, — сказал он, поднимаясь.

Августова улыбнулась — холодно, без тени веселья.

— Не обольщайтесь, коллега. Вам дали право задавать вопросы, но не факт, что позволят получить ответы. «Гетера» — это больше, чем операция. Это новая эпоха. А в новые эпохи старые герои обычно не вписываются.

Майор взялся за ручку двери, но обернулся:

— Вы когда-нибудь задумывались, что будет, если правда выйдет наружу?

Софья Ильинична смотрела на него долго. Потом ответила:

— Система не боится правды, майор. Она её создаёт.

Терняев вышел, прикрыв за собой дверь. В пустом коридоре его шаги отдавались гулким эхом. Он прошёл несколько метров и остановился, прислонившись к стене.

Эта встреча открыла ему больше, чем он рассчитывал. Не прямыми ответами — обрывками фраз, намёками, жестами. «Гетера» была не просто инструментом для сбора компромата. Она была полем битвы в невидимой войне, которая разворачивалась в высших эшелонах власти. Войне, в которой жизни молодых женщин были расходным материалом.

Любая попытка надавить на Августову приведёт лишь к одному — механизм устранения свидетелей заработает быстрее. А сама она — всего лишь звено в цепи. Она исполняла приказы тех, кого, возможно, никогда не видела. Как и он сам.

Терняев медленно пошёл к лестнице. Расследование, начавшееся как рутинная проверка анонимного сигнала, превращалось в нечто опасное. Теперь он понимал, почему Серов дал ему карт-бланш. Не из уважения к профессионализму. Председатель просто использовал его как инструмент в своей комбинации.

У лестницы он остановился. Тускло блестели латунные перила, натёртые тысячами ладоней. Обычное здание, обычные люди.

Терняев знал, что должен продолжать. Не ради абстрактной справедливости. Ради Ольги Литариной, которая всё ещё жива, но отмечена как следующая жертва. Он должен успеть вытащить её, прежде чем система сделает своё дело. Возможно, это станет его искуплением за Веру.

Он начал спускаться.

Выйдя из здания на Кузнецкий Мост, Терняев поднял воротник шинели. Где-то в нескольких кварталах отсюда, в тесной комнатушке коммуналки, сейчас сидела Ольга Литарина — последняя из «гетер», которую он ещё мог спасти.