Иногда, чтобы побыть наедине с собой и привести мысли в порядок, я ухожу в лес порисовать. И сегодня просто идеально подходящий для этого день: меланхоличное настроение и желание сбежать ото всех не отпускают. Так что я не задумываясь начинаю собирать принадлежности для рисования и необходимые мелочи для пребывания на природе в походный рюкзак.

Обычно я не ухожу слишком далеко, располагаясь в кромке леса, но в этот раз хочется уйти немного дальше к речке, поэтому на полноценный завтрак нет времени.

— Куда так спешишь, стрекоза? — спрашивает мама, замешивая тесто. Судя по голосу, она сегодня в приподнятом настроении.

Я хватаю с блюда несколько пирожков и укладываю их в контейнер. Достаю из шкафчиков термос и две баночки с травами, которые сама лично собираю и сушу в свободное время.

— У меня вдохновение, — отвечаю, заваривая чабрец и мяту в чайничке.

Мама показательно громко и обреченно вздыхает, и принимается замешивать тесто с двойным усердием.

— Опять эти твои порисульки. — Добавляет побольше муки. — И даром что никакого толку от твоих художеств. Когда же ты за ум возьмешься…

— Ма, прекрати. Уже тысячу раз обсуждали, надоело. Это просто хобби, — привычно отмахиваюсь от ее ворчания.

Не дав чаю настояться, как следует, переливаю его из чайничка в термос. Аккуратно сложив все добытое на кухне в рюкзак, застегиваю молнию.

Собираюсь побыстрее свалить, но мама вдруг тихо и печально произносит:

— Вот смотрю на тебя, и каждый раз вижу твоего непутевого папашу…

Мое тело деревенеет. Спина выпрямляется так, словно к позвоночнику доску привязали. Внутренности сжимаются и скручиваются от смеси непонятных эмоций, которые пробудили во мне слова матери.

Она практически никогда не говорит об отце. И ничего нам с сестрой о нем не рассказывала, сколько бы раз мы ее ни пытались разговорить. А если все же изредка упоминает его в контексте разговора, то исключительно в негативном свете.

Единственное, что я знаю о своем отце, — это то, что мама повторяет из раза в раз на все расспросы: «Для нас он умер, когда решил бросить свою семью».

И вот теперь она говорит, что я на него похожа…

— Ты — точная его копия. Твой отец такой же безответственный, живущий одним днем и своими каракулями, — безжалостно продолжает родительница.

Я оборачиваюсь, заставляя себя дышать. Взгляд матери — потухший и полностью погруженный в себя. В свои воспоминания.

— Он никогда ни к чему не стремился. Все гнался за своим чертовым вдохновением, ради которого приходилось постоянно переезжать. Ему же новые впечатления нужны! — горько хмыкает мама, вытирая фартуком руки, испачканные в муке.

Я молчу, боясь вымолвить хоть слово. Боясь спугнуть внезапное откровение. Но с каждой ее фразой становится труднее дышать от ненависти, с которой она отзывается не только об отце, но и…

Но и обо мне.

Словно я — это отец. А если быть точнее — его тень, которая каждый день напоминает Алле Сергеевне Астафьевой о самой большой ошибке в ее жизни.

Все вдруг с молниеносной скоростью начинает становиться на свои места.

Ее нездоровая любовь к Лоле. Осуждение моего увлечения. Безразличие ко мне и моей судьбе. Постоянные наказания за незначительные оплошности. Эти постоянные взгляды полные разочарования, которые, как она считает, я не вижу.

— Я так старалась воспитывать вас иначе, но правду говорят, что гены всегда берут свое. Особенно непутевые! Как же я рада, что хотя бы Лола не стала копией своего отца.

— Мама… Что ты такое говоришь? — сиплю я.

Сердце отбойным молотком бьет по груди. Рвется из нее, пытаясь пробить дыру и выпрыгнуть наружу. Я задыхаюсь. Все тело трясет, а по щекам катятся горькие слезы.

— За что ты так со мной? — шепчу едва слышно, когда она не отвечает.

Мама не смотрит на меня, истязая взглядом несчастное тесто.

— Я всей душой ненавижу твоего отца, Ника. Он бросил меня! Сбежал, как только узнал, что я в положении. Он себя-то прокормить не мог своими каракулями, а тут еще один рот. — Она кривит губы в ироничной усмешке. — И вместо того, чтобы бросить эту свою дурацкую мечту стать художником, он бросил нас! Вместо того чтобы устроиться на нормальную работу, он просто сбежал от ответственности!

— Но я же не он! — кричу, со злостью стирая крупные слезы тыльной стороной ладони.

Мама поднимает на меня глаза. Такие же синие, как и мои. Вот только они давно погасли без искры и желания что-то менять в своей жизни. На их дне — старая обида, злость, ненависть и твердая вера в то, что жертва здесь только она одна. И что только ей одной приходится тяжело.

— Я долго убеждала себя в этом, Ника. Что ты — не Паша. Что ты просто похожа на него. Но чем старше ты становишься, тем больше напоминаешь его. Повадками. Взглядом. Манерой общения. Увлечениями, — с отвращением выплевывает мать. — Не могу уже… Не могу… — Она с силой сжимает веки. — Ты даже рыжая, как и он, — всхлипывает и начинает горестно плакать, хватаясь за спинку стула и зажимая свободной ладонью рот.

Паша.

Так вот как зовут моего отца…

Услышав наши крики, на кухню приходит Лола.

— Вы чего ругаетесь? Что случилось? — Таращится на нас недоуменно. — Мама! — вскрикивает сестра и бросается к матери, стремительно оседающей на пол.

— Ох, доченька… — причитает та, продолжая надрывно рыдать, пока Лола помогает ей усесться на стул.

Что-то внутри меня умирает в этот момент. Окончательно и бесповоротно.

Я смотрю на старшую сестру и мать, и испытываю лишь одно желание — бросить все и уйти. Сбежать как можно дальше.

Но меня, словно кирпичом по затылку, оглушает мысль:

Как отец.

Тогда я точно буду, как отец.

— Ника, что ты ей сказала?! Почему она плачет? Ей нельзя так сильно волноваться!

Лола набрасывается на меня, даже не став разбираться. Будто это я виновата во всем плохом, что происходит с матерью.

В этот момент последняя ниточка, связывающая меня с двумя самыми родными людьми на Земле, обрывается.

Стиснув зубы и спрятав очередную рану в темном уголке своей души, я разворачиваюсь и выбегаю из дома. Но внутри меня разгорается решимость. Жаркая, пылающая ярче, чем обида и злость, которые в итоге сожрали мою мать.

Я не буду такой же, как она. Не стану жить прошлым и вариться в нем, отравляя настоящее.

Но и как отец не стану. Не сбегу от трудностей. Докажу, что мои порисульки — это не пустая трата времени. Скоплю денег и уеду отсюда навсегда.

У меня свой путь.

Может быть, тогда и сестра, и мама поймут, что были неправы. Что ошибались. Но, скорей всего, мне уже будет все равно. К тому моменту я буду жить собственной жизнью.

Лола нагоняет меня на повороте, ведущем к лесной кромке.

— Куда ты собралась?

— Не твое дело.

Я останавливаюсь. С грустью смотрю в сторону опушки, до которой так и не успела добраться.

— Сейчас же вернись и извинись перед мамой за то, что довела ее до слез, — требует сестра.

— Мне не за что извиняться, вы сами виноваты в том, что происходит.

Хохот близняшки разносится по округе. Беспокойные птицы, сидящие на ветках деревьев, пугаются ее смеха и трусливо разлетаются в стороны, громко хлопая крыльями. Я провожаю их взглядом, мечтая тоже иметь крылья и возможность вот так вот легко в любой момент упорхнуть от всего, что тебя пугает.

Или разрушает.

— Тебе не идет белое пальто, Ника, — рычит девушка. — Сними его уже наконец! Хватит изображать из себя святую и поруганную невинность. Давно понятно, кто ты есть на самом деле.

Я усмехаюсь себе под нос и оборачиваюсь, чтобы Лола увидела мою кривую усмешку.

— Это ты своему отражению в зеркале скажи, сестренка.

— О! Неужели ты показала свое истинное лицо! — Она копирует мое выражение лица. И издевательски склоняет голову на бок. — Жутко опротивела твоя притворно-невинная мордашка.

— Возвращайся домой, — цежу я приглушенным тоном.

— Имей в виду, я больше не позволю тебе обижать ни себя, ни маму. И сделаю все от себя зависящее, чтобы ты хлебнула столько же горя, сколько мы по твоей вине!

Для одного дня слишком много ударов…

Слишком много откровений и потрясений…

Почему беда постоянно приходит не одна? Почему все накатывает сразу, как снежный ком, который обязательно должен раздавить тебя в самом конце?

— В чем я виновата? Скажи? В чем? — всхлипываю, едва сдерживая новый поток слез, рвущихся наружу.

— А ты не понимаешь? — нервно смеется Лола. — Вон, маму до слез довела — далеко ходить не надо, — машет она рукой в сторону дома. — Сколько бы мы ни пытались тебе помочь, никогда не хотела нормально учиться. Не старалась даже! Знаешь, сколько раз я заставала маму в слезах по ночам? Знаешь, как сильно она хотела, чтобы ты чего-то добилась? Пока мы с ней из кожи вон лезли, ты жила для себя! Бегала к Олегу на репетиции и получала одни тройки! Но теперь-то я знаю, что ни черта ты не дружила с Громовым. Ты пыталась его соблазнить у меня за спиной! И после этого у тебя еще хватает совести спрашивать, что ты сделала, эгоистичная дрянь?!

— Прекрати! — кричу отчаянно. — Это все вранье! Вы обе не видите дальше своего носа! Все, что я делала, — делала ради вас и вашего блага! Зачем искать во всем негатив и какой-то подвох?

Я так устала…

Я больше не могу…

Сколько можно травить меня со всех сторон?

— Потому что такова жизнь, Ника. А ты — просто маленькая обиженная девочка, которая никак не может повзрослеть!

— Кто из нас не может повзрослеть, так это вы с матерью!

Близняшка стремительно приближается и встает в упор, яростно заглядывая в мои глаза.

— Да что ты говоришь! — шипит мне в лицо. Ее глаза полны жгучей ненависти, когда она выплевывает: — К нему на встречу спешишь, да? Специально пораньше хотела свалить, чтобы я опять не узнала?

Я даже не сразу понимаю, о ком сестра говорит.

А стоит понять…

— Ты бредишь! — Пораженно таращусь на нее. — Достала уже со своей одержимостью, паранойей и ревностью! — выкрикиваю, дыша, словно загнанный зверь, готовый напасть на обидчика в любую секунду.

Но сестру подобным не проймешь. Она собаку на этом съела еще в школьные годы. Лола всех травила первой. На опережение, так сказать. И если раньше я не понимала и даже в какой-то степени гордилась тем, что у меня такая боевая сестра, то теперь вижу, насколько отвратительна моя близняшка как человек.

— Олег мой! Советую зарубить это себе на носу, Веснушка, — издевательским тоном произносит Лола и с насмешкой во взгляде поправляет воротник моей джинсовки, накинутой наспех. — Чтобы между нами ни происходило, он всегда любил и будет любить только меня. Если ты хочешь побыть его временной заменой, тряпочкой, в которую он сморкнется и выбросит, то пожалуйста. Я даже мешать не стану. Но знай: наигравшись с тобой в «любовь», Олег сам приползет обратно и будет на коленях умолять меня вернуться, — хмыкает она, разводя руками.

Мне нечего ответить на ее тираду. Грудь жжет так, что хоть пожарных вызывай.

Я знаю, для чего сестра все это наговорила. Но семя сомнения все равно поселяется в моей голове, потому что Олег всегда, при любых обстоятельствах, выбирал Лолу. Какие бы красотки вокруг него ни вертелись.

Тут близняшка права.

— Чего застыла? Беги, подстилка. — Она грубо разворачивает меня за плечи и пихает вперед. — Передавай Олегу от меня большой и пламенный привет.

Ее слова пробираются глубоко в душу. Режут без ножа. Огрызаться с сестрой и дальше в попытках достучаться просто нет сил. Как и нет сил идти куда-то. Поэтому я просто стою посреди тропинки, застыв, и уже даже не плачу.

Ситуация патовая. Все внутри меня противится и болезненно ноет при мысли о том, что, так или иначе, придется возвращаться домой. Но идти мне попросту некуда, а долго прятаться в лесу не получится.

Отчаяние и безвыходность захлестывают с головой и, чтобы не свихнуться, я заставляю себя сделать шаг. А затем другой. Чтобы пойти и сделать то, что собиралась, — порисовать. Чтобы унять эту беспросветную боль в сердце и хоть немного успокоиться.

И только потом можно будет подумать, как жить дальше и как выбраться из кипящего котла ненависти родных мне людей.