Мазки выходят резкими. Злыми. И капельку — отчаянными. Я час назад выплакала все, что только могла, и теперь пытаюсь излить всю боль на холст. Вот только ничего не выходит.

Вместо красивого пейзажа — мазня. Вместо покоя внутри — всепоглощающая безысходность. Вместо умиротворяющего движения кистей — грубые кляксы.

Я срываю один холст за другим. Рычу. Натягиваю новый. Но каждый раз получается одно и то же — грязная лужа из красок и никакой живописи. Даже отдаленно.

Запустив пальцы в волосы, сажусь на ближайшее бревно и опускаю голову. Раскачиваюсь взад-вперед. Вою, словно одинокая волчица на луну. И радуюсь, что шум речки заглушает мои ужасные вопли.

— Когда моя жизнь пошла по наклонной? — выдыхаю вслух.

И вздрагиваю, слыша хруст ветки позади.

Оборачиваться страшно. Вдруг дикий зверь? Двинусь — моментально кинется на меня.

— Наверное, когда ты решила жить для других, а не для себя. — Знакомый голос избавляет от парочки седых волос, которые обязательно бы появились, продолжи парень молчать.

Я печально хмыкаю, вдруг понимая, что Гром прав. И абсолютно не удивляюсь его появлению. Будто заранее где-то глубоко в душе знала, что он найдет меня сегодня.

Или надеялась на это, но не позволяла себе думать о том, что подобное может произойти.

Тревожа лесной покой хрустом мелких веток под ногами, мажор обходит внушительное старое бревно, лежащее тут еще задолго до того, как мы его впервые обнаружили, и садится рядом со мной.

Я поднимаю голову и сталкиваюсь с малахитовым взглядом. В нем плавает знакомое мне, но давно забытое чувство — забота вперемешку с недовольством.

— Зачем ты ушла так далеко в лес, да еще и одна? Ты не кошка. У тебя не девять жизней, — цедит он недовольно.

Вместо того чтобы ответить, задаю встречный вопрос:

— Как ты меня нашел? Как ты в принципе постоянно меня находишь? Следишь за мной? — Эта мысль впивается занозой в воспаленный мозг.

Гром снисходительно качает головой и, сцепив пальцы в замок, переводит взгляд на буйную речку.

— Ты забыла, кто нашел это место? — Из-за шумного потока ему приходится говорить громче обычного.

— Я могла быть где угодно.

— Да мы же сто лет с тобой знакомы, Веснушка. Неужели ты думала, что я так быстро забуду все твои привычки, ход мыслей и любимые места?

Думала…

Я думала, что ты забыл меня в тот же день, как уехал отсюда.

— Я бы никогда не смог тебя забыть, Ника, — полушепотом отвечает бывший друг, но я все равно слышу каждое слово, которое тут же вырезается у меня на подкорке. — Это просто невозможно.

Запоздало приходит осознание того, что последнюю фразу я сказала вслух.

Щеки начинают полыхать, и я тоже топлю свой взгляд в речке. Но это мало помогает, ведь мысли — как бешеный поток воды. С ними не справиться, если уж тебя затянуло.

Гром предложил мне стать его девушкой.

Лола сказала, что Олег просто играет в «любовь» и скоро его «отпустит».

Мама говорит, что я — точная копия отца. И ненавидит меня.

Домой не хочется возвращаться, но идти больше некуда.

Олег нашел меня, а значит, искал. Искал — значит, думал обо мне. А раз думал, то я ему совсем небезразлична…

Хаос — вот что творится в моей голове прямо сейчас. И самостоятельно выбраться из него нет ни единой возможности. У меня попросту не получается, как бы сильно я ни старалась.

— Соседи обсуждают вашу с Лолой ругань, — вклинивается в мои мысли Громов, спасая от беспроглядной бездны, готовой поглотить меня в любой момент. — Чем она опять была недовольна?

Парень лезет в душу и не стесняется этого. Словно и не было того времени, когда он сам исключил меня из своей жизни. Словно он имеет право сидеть здесь, на нашем тайном месте, рядом со мной. Словно все точно так же, как и было прежде.

Словно он все еще мой лучший друг.

Я поджимаю губы, чтобы не нагрубить.

— И давно ты записался в ряды сплетников?

— Иногда полезно знать, о чем шепчутся вокруг. — Он небрежно пожимает плечами.

— Так ты просто подслушивал? — фыркаю я.

— Немножко. И не специально, — признается Олег. — Остановился поправить шлем и услышал, как Марьванна со своей дочерью обсуждают очередной скандал в доме Астафьевых. Да так громко, что даже если бы заткнул уши, то все равно услышал каждое слово.

Я вздыхаю и закатываю глаза.

Ненавижу маленькие города!

— А что ты забыл на нашей улице?

— Хотел увидеть тебя. Если бы кое-кто не игнорил мои звонки и сообщения…

— Я еще не готова дать тебе ответ, — перебиваю его, чувствуя, как сердцебиение гулким эхом отдается в ушах. — Ты ведь за этим приехал?

— С чего ты взяла? — Он вскидывает брови, пытаясь поймать мой взгляд. — Я просто хотел тебя увидеть. Ну и, возможно, уговорил бы поехать со мной в одно очень интересное место.

Гром произносит это так спокойно и легко, что напряжение тут же улетучивается, а на его месте появляется любопытство, навострившее ушки. Становится дико интересно, куда он хотел отвезти меня. Но вместо того, чтобы полюбопытствовать, прикусываю язык.

Настроение не то. Да и жизненная ситуация оставляет желать лучшего.

Между нами повисает тяжелое молчание, полное невысказанных слов. Чтобы хоть как-то облегчить эту тягость, я спрашиваю:

— О чем говорили соседи?

— Если вкратце: вы с Лолой не поделили парня.

— Понятно, — мрачнею, прекрасно зная, какими эпитетами Марьванна обычно покрывает всех молодых девушек в округе.

Молчание становится еще более осязаемым и тягучим. Я бросаю взгляд на свой миниатюрный мольберт и на кучу неудачных рисунков, валяющихся рядом. Гром замечает, что я смотрю в сторону и, проследив за моим взглядом, натыкается на серо-буро-малиновую кляксу, заполняющую весь холст.

— Совсем все плохо? — догадывается он.

Я не отвечаю. Мы с бывшим другом всегда понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. А иногда и говорить ничего не нужно было.

Как сейчас.

Олегу достаточно просто взглянуть на мою мазню, чтобы понять все то, что прячется в моей душе очень глубоко.

— Я хочу, чтобы ты знала. — Гром плавно перемещается с бревна к моим ногам. Садится на корточки так, чтобы наши лица были на одном уровне. Касается большими, теплыми ладонями моих щек и заглядывает в глаза. — Чтобы между вами ни произошло… Ты. Ни в чем. Не виновата. — Чеканит громко и четко. — Слышишь меня? Ника? — Он настойчиво зовет меня по имени, когда я пытаюсь отвести взгляд.

Спрятаться.

Не заплакать от жалости к себе и от его внезапной доброты.

Но новый поток слез уже душит горло. Дышать становится тяжело. Тело охватывает мелкая дрожь.

А с губ срывается судорожное:

— Мама ненавидит меня, потому что я такая же, как и отец. Она сказала… — договорить не получается. Очередной надрывный всхлип, и я роняю лицо в ладони. Плачу громко и горько. Но лес вновь прячет мою слабость в свои объятия.

Вот только эти объятия слишком теплые, а слова — слишком ласковые и заботливые, чтобы быть частью природы.

— Поплачь, Веснушка. Выплачь все, что накопилось. Пусть эта боль выйдет из тебя вместе со слезами. Сразу полегчает, поверь, — успокаивающе произносит бывший друг, нежно поглаживая меня по голове. — Я не думаю, что Алла Сергеевна на самом деле ненавидит тебя. Люди в большинстве своем выплескивают наружу то, что копится у них внутри. И если она выплеснула на тебя негатив, значит, она сама варится в этом всем. И причина не в тебе, а в ней и твоем отце. Просто ты попала под горячую руку, так сказать. Уверен, она уже тысячу раз пожалела о том, что наговорила тебе.

Мне хочется заткнуть уши и не слушать Грома, сделавшего логически верные выводы. Хочется оттолкнуть его и закричать, что он не прав.

Но он чертовски прав.

И от этого лишь хуже.

— Почему я, Олег? Скажи? Почему они обе меня ненавидят? За что? Что плохого я им сделала? — причитаю я, заливая соленой влагой наверняка дорогущую брендовую футболку, прячущуюся под косухой.

— Потому что ты не такая, как они. Ты видишь мир иначе. Стараешься видеть свет там, где его в принципе быть не должно, — произносит он странным тоном, будто последняя фраза далась ему непросто. — Они не тебя ненавидят. Они ненавидят сами себя. Просто никто никогда тебе в этом не признается. Винить других в своих же недостатках проще. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Сам через это прошел.

Я поднимаю зареванное лицо на Грома и смотрю на него широко распахнутыми глазами. От удивления даже слезы высыхают.

По лицу парня ничего не понять, но от него слишком явно веет сожалением. И злостью, которую он старательно пытается спрятать.

— Поэтому не слушай никого и живи так, как тебе подсказывает сердце, — продолжает он, обводя большим пальцем контур моих губ.

— Сердце подсказывает мне бежать.

— Тогда беги, Веснушка. Беги и не позволяй сожалениям овладеть твоей душой, — хрипло шепчет Олег и склоняется к моим губам для поцелуя.

В последний момент я отворачиваюсь. Прячу лицо в изгибе его сильной шеи. Зарываюсь в нее холодным носом и буквально тону в личном запахе парня, который кутает меня с головой вторыми объятиями.

Кожа вдруг становится сверхчувствительной, реагируя на каждое касание Громова дрожью. Вместе с этим приходит осознание, как непозволительно близко мы находимся друг к другу. Во рту поселяется сухость. Дыхание спирает в груди, когда я отчетливо начинаю чувствовать его руки под своей джинсовкой.

— Мне некуда бежать, — голос звучит глухо и печально.

И этот контраст с тем, о чем мы говорим и с тем, о чем я думаю, взрывает мозг.

— Тогда я заберу тебя с собой, Веснушка. Только попроси. — Он прижимает меня сильнее. Еще ближе. Буквально вжимая в себя.

Словами уговаривает, но действиями кричит: «Не отпущу. У тебя нет выбора».

Сердце в груди сжимается от его слов и заходится неистовым ритмом. То будущее, о котором я так часто грезила, маячит перед глазами. Протяни руку — и вот оно. Бери!

Но…

— Нет, — трясу головой. — У нас нет и не может быть будущего. Ты любишь Лолу. Ты сам мне об этом говорил. Много раз! Ты просто играешь со мной. Когда я надоем, ты опять вернешься к ней. Или к какой-нибудь своей фанатке.

Я не знаю, зачем говорю все это. Не знаю, действительно ли так считаю, или это пагубное влияние моей старшей сестры. Но в груди болит и тянет, и я говорю все, как есть.

— Ника… — Он выдыхает горячий воздух мне в волосы. — Прости, что заставил тебя так думать. Прости, что использовал тебя в своей мести. Я уже говорил, что готов всю жизнь вымаливать у тебя прощение, если понадобится. Но давить тоже не собираюсь. Ты ничем не будешь мне обязана, если я заберу тебя с собой в город. Живи в моей квартире, сколько хочешь. Захочешь, я вообще съеду, — беззлобно усмехается Гром. Я не вижу, но слышу улыбку в его голосе, и от этого почему-то становится теплее.

Только спустя минуту я понимаю, что, оказывается, мои чувства — не мысленная метафора. Я успела замерзнуть и не знала об этом до тех пор, пока объятия Олега не начали сжигать.

— Отпусти меня, пожалуйста, — тихо прошу парня, смущаясь и краснея, как вареный рак.

Он отпускает, но нехотя. С видом недовольного кота, которого так и не покормили. Осталось только демонстративно отвернуться к стенке, поджать уши и пару раз шлепнуть хвостом по полу.

Представленная картина вызывает невольную улыбку. Но я тут же ее прячу, повернувшись к бывшему другу спиной.

— Я все видел, — бурчит Громов.

— И пожалуйста, — показываю ему язык.

Подскочив с бревна, устремляюсь сначала к речке, чтобы умыться от слез, а затем — к мольберту. Сорвав очередную черную кляксу, отправляю ее к остальному «кладбищу». В голове вертятся слова Олега. Не дают покоя. И, чтобы не думать о них прямо сейчас, я натягиваю новый холст, беру в руки палитру и кисть и начинаю бездумно рисовать.

Лазурный сплетается с малиновым, и они оба тонут в ультрамарине. Над ними, раскинувшись яркими лучами, то тут, то там появляются мазки морковного и золотого. В дальних углах притаился угольно-черный, не то выжидая момент, чтобы захватить всю картину, не то позорно прячась.

Подошедшего ближе парня я практически не замечаю, полностью увлеченная рисованием. Его присутствие совсем не напрягает. Наоборот, он — будто занавес между мной и всем остальным миром.

И только когда пейзаж становится полноценной живописью, Гром решает вмешаться в творческий процесс:

— Очень красиво. Я уже и забыл, что обожаю наблюдать за тем, как ты рисуешь. Есть в этом нечто… сексуальное, — понизив голос, добавляет он.

По коже проносится табун мурашек, но я списываю все на лесную прохладу и близость реки.

— Я еще не закончила. — Прикусываю ручку кисти и стараюсь не смотреть на бывшего друга.

Зачем он постоянно вгоняет меня в краску?

— Думаю, небольшая передышка тебе не помешает, — настойчиво говорит парень и подходит ко мне со спины, заключая в принудительные объятия. Я даже возмутиться не успеваю, когда он кладет подбородок на мою макушку и задает интересующий его вопрос, согревая теплом своего тела: — Не пойму только, это закат или рассвет?

Я замираю, вдумавшись. Момент кажется очень важным. Судьбоносным. Таким, от которого зависит все твое дальнейшее будущее. Но стоит всмотреться в блики солнца, которые весело плещутся в море, как ответ приходит сам собой.

— Это рассвет, — говорю я, откидываясь назад. Опираясь на парня, стоящего позади.

Мой жест не остается незамеченным. Гром удивленно и слишком шумно выдыхает.

И прячет свою растерянность за очередным вопросом:

— Рассвет?

Я широко улыбаюсь и уверенно угукаю, ощущая, как легко вдруг стало на душе. И что будущее уже не кажется мне таким беспросветно темным. А все из-за него — парня, стоящего за моей спиной.

Я ошибалась. Гром не стремился разрушить мою жизнь своим появлением. Он решил в корне её изменить. А изменения всегда болезненны. И не всегда мы замечаем, что тонем в болоте. Думаем, что те, кто пытаются вытянуть нас из привычного уклада или указать на то, что мы тонем, — враги. Что они хотят нам навредить и желают только зла.

Но лишь теперь я понимаю, что Гром грянул не для того, чтобы принести с собою сырость и холод, а для того, чтобы смыть все старое. Избавить от грязи, в которой я увязла. Осталось только протянуть руки и с радостью окунуться в этот очищающий ливень.

И даже если Гром уйдет через какое-то время, изменения останутся. Новая я больше никуда не денусь.

А это значит, что ничего не было зря.